§ 2.4. Реализм и антиреализм

По ту сторону реализма и антиреализма

§ 2.4. Реализм и антиреализм

22.07.2010 00:00:00

Карен Степанян. Явление и диалог в романах Ф.М.Достоевского.– СПб.: Крига, 2010. – 400 с.

Юрий Карякин. Достоевский и Апокалипсис/ Науч. ред. К.Степаняна. – М.: Фолио, 2009. – 700 с.

1. Полемический запал

Книга Карена Степаняна – это еще одно исследование, в основе которого лежит крайне спорный тезис, что творческий метод Достоевского – это «реализм в высшем смысле». Всегда жаль впустую растраченных усилий, особенно если речь идет о деле жизни. Что мы имеем в виду?

А то, что все разговоры о «реализме в высшем смысле» – это, в сущности, результат недоразумения. Легко убедиться, что Достоевский никогда не говорил о «реализме в высшем смысле», иначе как в полемическом запале.

Представим следующую ситуацию. Один уважаемый человек кричит другому: «Дурак!» Вероятнее всего, он услышит в ответ: «Сам дурак!» Можем ли мы извлечь что-то содержательное из этих реплик? К сожалению, нет. Вполне возможно, что оба собеседника умнейшие люди (хотя и не очень вежливые), возможно, что оба круглые дураки, не исключено, что один из них умнейший человек, а другой круглый дурак.

Пусть теперь первый уважаемый человек кричит второму: «Вы черствый человек!» Что он услышит в ответ? «Это я-то черствый человек?! Да моя черствость в тысячу раз мягче вашей мягкости!»

«Моя черствость» в последней реплике – это отнюдь не признание собственной черствости, «ваша мягкость» – это отнюдь не признание чужой мягкости.

Фраза «моя черствость в тысячу раз мягче вашей мягкости» может иметь как минимум три разных смысла: 1) я вовсе не черствый человек, вы заблуждаетесь относительно моих личных качеств; 2) вы сами далеко не мягкий человек, во всяком случае, гораздо черствее меня, так что не вам меня в этом упрекать; 3) я не черствый и не мягкий человек, поскольку вообще лишен данного качества и существую по ту сторону противоположности «черствый/мягкий», вы подходите ко мне с критерием, который ко мне неприменим.

Другими словами, фразы, произнесенные в полемическом запале, недействительны вне породивших их ситуаций. Их нельзя понимать дословно. Подчас они имеют смысл очень далекий от буквального.

А теперь приведем все или почти все цитаты, на которые ссылаются сторонники «реализма в высшем смысле». «Меня зовут психологом, неправда, я лишь реалист в высшем смысле, то есть изображаю все глубины души человеческой» (ПСС, 27:65).

«Совершенно другие я понятия имею о действительности и реализме, чем наши реалисты и критики. Мой идеализм – реальнее ихнего.

Господи! Пересказать толково то, что мы все, русские, пережили в последние десять лет в нашем духовном развитии, – да разве не закричат реалисты, что это фантазия! А между тем это исконный, настоящий реализм! Это-то и есть реализм, только глубже, а у них мелко плавает!» (28-2:329).

«У меня свой особый взгляд на действительность (в искусстве), и то, что большинство называет почти фантастическим и исключительным, то для меня иногда составляет самую сущность действительного. Обыденность явлений и казенный взгляд по-моему не есть еще реализм, а даже напротив» (29-1:19).

Во-первых, не густо. Во-вторых, легко заметить, что перед нами исключительно фразы, произнесенные в полемическом запале. Называть после этого Достоевского «реалистом в высшем смысле» – это и означает мелко плавать. Мы попробуем нырнуть поглубже.

Как мы выяснили, фразы, произнесенные в полемическом запале, недействительны вне породившей их ситуации.

Что это была за ситуация? В некоторый момент со стороны ангажированных критиков (в основном из революционно-демократического лагеря) на Достоевского посыпались обвинения в «фантастичности», «искажении реальности», «идеализме» и т.д.

Тактика заключалась в том, чтобы навязать писателю чуждые ему критерии и термины, заставить говорить на своем (то есть критиков) языке и тем самым поставить в заведомо проигрышную ситуацию.

Что делает Достоевский? Он понимает, что термины «реализм», «псевдореализм» (П.Анненков), «антиреализм», «идеализм», «действительность», «фантазия» и т.д. одинаково неадекватны применительно к его творчеству.

Но Достоевский также понимает, что лучшая оборона – это нападение. Поэтому он в полемическом запале производит несколько контратак.

Их цель – отбить у оппонентов аксиологически окрашенный термин «реализм» и тем самым лишить их самого опасного оружия – права решать, что является «реальным» (и «реалистическим»), а что нет.

С этой задачей Достоевский блестяще справляется. Фактически он подменяет вопрос о том, является ли его творчество реалистическим, запутанным вопросом о том, чем «реализм в высшем смысле» отличается от «просто реализма». Теперь он мог чувствовать себя в безопасности.

Чем же объясняется зацикленность отечественных литературоведов и критиков на термине «реализм»? Основных причин две. Первая заключается в том, что еще в XIX веке завелась дурная традиция использовать термин «реалистический» в значении «имеющий художественную ценность».

В советское время ситуация еще усугубилась, а в начале XXI века мы убеждаемся, что инерция по-прежнему велика.

Дело в том, что отказ от термина «реализм» можно сравнить с «коперниковской революцией», но литературоведы «старой закваски» по-прежнему мыслят в рамках «птолемеевской картины мира».

Вторая причина – игнорирование аргументации философов, культурологов, представителей естественно-научных дисциплин, последовательно выступающих за изъятие термина «реализм» из употребления.

Прочитав книгу Степаняна, можно подумать, что в России и вообще в мире есть только один противник термина «реализм» – философ Вадим Руднев. Однако и его взгляды почему-то излагаются со ссылкой на книгу «Словарь культуры XX века».

Между тем полная аргументация Руднева по данному вопросу содержится в двух других его книгах – «Морфология реальности» (М., 1996. С. 155–175) и «Прочь от реальности» (М., 2000. С. 174–203).

Складывается впечатление, что Руднев упомянут только из научной добросовестности. Но научная добросовестность заключается не в упоминании оппонентов, а в стремлении понять их аргументацию.

Но о каком понимании может идти речь, если доводы Руднева «опровергаются» Степаняном с помощью следующего «контраргумента»: «При таком подходе, полностью размывающем связь произведения литературы с человеческим бытием, становятся возможными бесчисленные варианты его «адекватного» анализа и интерпретации, а значит, по сути, никакой анализ и интерпретации уже не нужны». Какое это имеет отношение к построениям Руднева? Или это пример «логики в высшем смысле»?

А вот из каких соображений Степанян отказывает писателю Юрию Мамлееву в праве считаться последователем Достоевского: «Скажем, в произведениях такого безусловно крупного прозаика, как Юрий Мамлеев, все, существующее за пределами эмпирического мира, представляет собой некую загадочную и принципиально непознаваемую среду, из которой в нашу жизнь прорываются какие-то монстры и чудовища». Отсюда можно заключить, что Карен Степанян 1) не знаком с художественными произведениями Мамлеева, написанными в последнее двадцатилетие, в которых напрочь отсутствуют монстры и чудовища; 2) не знаком с философскими работами Мамлеева «Судьба бытия» и «Россия вечная», дающими развернутую картину (естественно, неполную) мира, существующего за пределами эмпирики; 3) не знаком с обоснованием Мамлеевым своего творческого метода (этот метод Мамлеев называет «метафизическим реализмом» и считает развитием, углублением и обобщением «реализма в высшем смысле» Достоевского).

Источник: http://www.ng.ru/ng_exlibris/2010-07-22/4_dostoevsky.html

ЛитЛайф

§ 2.4. Реализм и антиреализм

9.4 Реализм и антиреализм: теоретико-познавательный аспект

Спор о реальности или нереальности «внешнего мира» вообще и объектов познания в частности, известный как спор между представителями реализма и его противниками и имеющий очень солидную философскую традицию, занимает также видное место в современной аналитической философии и эпистемологии.

Следует отметить, что на ранней стадии развития аналитической философии, прежде всего во взглядах раннего Витгенштейна и представителей Венского кружка (Карнап), довольно распространенной была позиция, объявлявшая такого рода спор и его исходный вопрос просто бессмысленным, беспредметным и разделяющим в этом отношении судьбу остальных «метафизических псевдовопросов».443 Однако примерно в тоже самое время Мур и другие представители британского крыла аналитической философии восприняли этот вопрос вполне серьезно, посвятив много усилий «опровержению идеализма» и отстаиванию «здравого смысла».

Говоря максимально обобщенно, любая версия реализма утверждает «объективное» существование определенного рода сущностей, и в зависимости от характера этих сущностей можно вести речь об онтологическом (метафизическом), теоретико-познавательном, научном, математическом, этическом и т.п. реализме. При этом, в основе любой разновидности реализма лежит онтологический реализм, предполающий принятие двух следующих онтологических тезисов:

(1) Имеется непустая область объектов, называемая «внешним миром», элементы которой «реально» существуют.

(2) Эти объекты существуют, обладают различными свойствами и находятся в различных отношениях друг к другу независимо от чьих-либо ощущений, суждений, убеждений, мыслей, языковой практики, концептуальных схем и т.п.

Итак, всякий реализм имеет как минимум два аспекта:

“Во-первых, это утверждение о существовании.

Столы, камни, луна и так далее, существуют, точно также как и следующие факты: бытие стола в качестве квадратного, бытие камня как состоящего из гранита, бытие луны в качестве шарообразной и желтой. Второй аспект реализма …

касается независимости. Тот факт, что луна существует и является шарообразной не зависит ни от чьих слов или мыслей, когда-либо высказанных или подуманных по этому поводу”.444

Как уже было сказано, существует множество разновидностей реализма.

Так, если утверждается независимое от сознания существование таких абстрактных объектов как множества, числа, общие понятия, то тогда мы имеем дело с понятийным реализмом или платонизмом; если речь идет о том, что основные научные понятия представляют действительно существующие объекты и процессы, то имеет место научный реализм; если же принимается объективное существование моральных норм и ценностей, то налицо – этический реализм. «Наивный» реализм рассматривает, в качестве реально существующих, совокупность обычных «макроскопических» предметов окружающего нас мира. Теоретико-познавательный реализм добавляет к вышеупомянутым онтологическим тезисам еще один, так называемый эпистемологический тезис:

(3) Реально существующие и образующие «внешний мир»объекты могут быть предметом человеческого опыта и познания.

Можно отметить, что хотя эпистемологический тезис и предполагает принятие обоих онтологических тезисов, вполне возможно принять тезисы (1) и (2) без того, чтобы разделять тезис (3). Примером здесь может служить трансцендентальный идеализм Канта, с его признанием объективного существования «вещи в себе», которая, тем не менее, не может быть дана нам в качестве предмета познания.

Вообще, позиция, противоположная реализму, может быть сформулирована по-разному, в зависимости от того, отрицается у тех или иных сущностей «модус существования» или же «модус независимости от сознания».

Так, например, номинализм, инструментализм и ряд других аналогичных течений, отвергают первый онтологический тезис.

Позиция же, отвергающая второй онтологический тезис, обычно называется идеализмом, классическим представителем которого был Беркли, утверждавший, что все без исключения предметы имеют ментальную природу и являются идеями нашего сознания.

В современной философии идеализм берклианского толка давно уже вышел из моды, и в аналитической философии отрицание тезиса (2) обычно принимает форму семантического антиреализма, который был выдвинут и особенно интенсивно разрабатывался в работах Майкла Даммита.445

Но прежде чем перейти к более подробному рассмотрению концепции Даммита, остановимся на некоторых общих моментах, характерных для спора между реалистами и их оппонентами. Прежде всего важно отметить, что в чистом виде, как реализм, так и его противоположность встречаются довольно редко. Как правило, эти позиции проявляются в виде определенной тенденции.

Кроме того, многие философы являются реалистами относительно одних сущностей и антиреалистами – относительно других. Например, Рассел занимает довольно отчетливую позицию метафизического реализма и платонизма, когда в «Проблемах философии» утверждает существование особого «мира универсалий».

В то же время, в его теории познания явно проявляются идеалистические элементы, когда он требует сводимости всякого знания к знанию по знакомству, а последнее основывает на знакомстве с нашими чувственными данными.

Далее, несмотря на то, что на первый взгляд кажется, что реализм выражает точку зрения здравого смысла, критическое рассмотрение позволяет выявить в нем ряд слабых мест, на которые и обращают внимание его противники. Прежде всего, это проблемы эпистемологического характера.

В самом деле, если мир совершенно не зависит от нашего сознания, то как вообще возможно адекватное знание об этом мире? Аналогичная проблема может быть поставлена касательно взаимоотношения языка и мира: если предполагается, что выражения языка призваны обозначать (представлять, описывать) явления, предметы, факты и т.п.

внешнего мира, то каким образом обеспечивается и как вообще возможна такого рода репрезентативная связь между ними? Здесь мы сталкиваемся с проблемой репрезентации. Поэтому реализм часто обвиняют в том, что он, по крайней мере в тенденции, ведет к скептицизму, так как реалистическая позиция неизбежно означает разрыв между сознанием и миром.

Сравнительно недавно спор между реализмом и антиреализмом вновь вышел на передний план, благодаря работам Даммита, в которых он попытался перевести дискуссию из области метафизики в область семантики и философии языка. Такого рода «переключение» является типичным для аналитической философии.

Не в последнюю очередь это достигается за счет переформулировки самой исходной проблемы в семантических терминах. Даммит начинает с того, что определяет (и, по существу, вводит) понятие семантического реализма и дает характеристику его основных принципов.

Затем он подвергает эти принципы критике и противопоставляет этой позиции свою концепцию семантического антиреализма.

В целом, в семантической интерпретации Даммита, основное расхождение между реализмом и антиреализмом лучше всего может быть охарактеризовано не как спор о существовании или несуществовании тех или иных сущностей, а как спор об определенных семантических свойствах определенного класса высказываний. Даммит пишет:

«Я характеризую реализм как положение, в соответствии с которым утверждения, входящие в обсуждаемый класс, обладают объективным истинностным значением, независимо от наших средств его познания: они являются истинными или ложными в силу реальности, существующей независимо от нас. Антиреализм противопоставляет этому точку зрения, что утверждения обсуждаемого класса могут быть поняты только через отсылку к такого рода вещам, которые мы рассматриваем в качестве основания для утверждений этого класса».446

Источник: https://litlife.club/books/105814/read?page=187

9.4 Реализм и антиреализм: теоретико-познавательный аспект

§ 2.4. Реализм и антиреализм

9. Аналитическая эпистемология

Спор о реальности или нереальности “внешнего мира” вообще и объектов познания в частности, известный как спор между представителями реализма и его противниками и имеющий очень солидную философскую традицию, занимает также видное место в современной аналитической философии и эпистемологии. Следует отметить, что на ранней стадии развития аналитической философии, прежде всего во взглядах раннего Витгенштейна и представителей Венского кружка (Карнап), довольно распространенной была позиция, объявлявшая такого рода спор и его исходный вопрос просто бессмысленным, беспредметным и разделяющим в этом отношении судьбу остальных “метафизических псевдовопросов”.[442] Однако примерно в тоже самое время Мур и другие представители британского крыла аналитической философии восприняли этот вопрос вполне серьезно, посвятив много усилий “опровержению идеализма” и отстаиванию “здравого смысла”.

Говоря максимально обобщенно, любая версия реализма утверждает “объективное” существование определенного рода сущностей, и в зависимости от характера этих сущностей можно вести речь об онтологическом (метафизическом), теоретико-познавательном, научном, математическом, этическом и т.п. реализме. При этом, в основе любой разновидности реализма лежит онтологический реализм, предполающий принятие двух следующих онтологических тезисов:

(1) Имеется непустая область объектов, называемая “внешним миром”, элементы которой “реально” существуют.

(2) Эти объекты существуют, обладают различными свойствами и находятся в различных отношениях друг к другу независимо от чьих-либо ощущений, суждений, убеждений, мыслей, языковой практики, концептуальных схем и т.п.

Итак, всякий реализм имеет как минимум два аспекта:

“Во-первых, это утверждение о существовании.

Столы, камни, луна и так далее, существуют, точно также как и следующие факты: бытие стола в качестве квадратного, бытие камня как состоящего из гранита, бытие луны в качестве шарообразной и желтой. Второй аспект реализма …

касается независимости. Тот факт, что луна существует и является шарообразной не зависит ни от чьих слов или мыслей, когда-либо высказанных или подуманных по этому поводу”.[443]

Как уже было сказано, существует множество разновидностей реализма.

Так, если утверждается независимое от сознания существование таких абстрактных объектов как множества, числа, общие понятия, то тогда мы имеем дело с понятийным реализмом или платонизмом; если речь идет о том, что основные научные понятия представляют действительно существующие объекты и процессы, то имеет место научный реализм; если же принимается объективное существование моральных норм и ценностей, то налицо – этический реализм. “Наивный” реализм рассматривает, в качестве реально существующих, совокупность обычных “макроскопических” предметов окружающего нас мира. Теоретико-познавательный реализм добавляет к вышеупомянутым онтологическим тезисам еще один, так называемый эпистемологический тезис:

(3) Реально существующие и образующие “внешний мир”объекты могут быть предметом человеческого опыта и познания.

Можно отметить, что хотя эпистемологический тезис и предполагает принятие обоих онтологических тезисов, вполне возможно принять тезисы (1) и (2) без того, чтобы разделять тезис (3). Примером здесь может служить трансцендентальный идеализм Канта, с его признанием объективного существования “вещи в себе”, которая, тем не менее, не может быть дана нам в качестве предмета познания.

Вообще, позиция, противоположная реализму, может быть сформулирована по-разному, в зависимости от того, отрицается у тех или иных сущностей “модус существования” или же “модус независимости от сознания”.

Так, например, номинализм, инструментализм и ряд других аналогичных течений, отвергают первый онтологический тезис.

Позиция же, отвергающая второй онтологический тезис, обычно называется идеализмом, классическим представителем которого был Беркли, утверждавший, что все без исключения предметы имеют ментальную природу и являются идеями нашего сознания.

В современной философии идеализм берклианского толка давно уже вышел из моды, и в аналитической философии отрицание тезиса (2) обычно принимает форму семантического антиреализма, который был выдвинут и особенно интенсивно разрабатывался в работах Майкла Даммита.[444]

Но прежде чем перейти к более подробному рассмотрению концепции Даммита, остановимся на некоторых общих моментах, характерных для спора между реалистами и их оппонентами. Прежде всего важно отметить, что в чистом виде, как реализм, так и его противоположность встречаются довольно редко. Как правило, эти позиции проявляются в виде определенной тенденции.

Кроме того, многие философы являются реалистами относительно одних сущностей и антиреалистами – относительно других. Например, Рассел занимает довольно отчетливую позицию метафизического реализма и платонизма, когда в “Проблемах философии” утверждает существование особого “мира универсалий”.

В то же время, в его теории познания явно проявляются идеалистические элементы, когда он требует сводимости всякого знания к знанию по знакомству, а последнее основывает на знакомстве с нашими чувственными данными.

Далее, несмотря на то, что на первый взгляд кажется, что реализм выражает точку зрения здравого смысла, критическое рассмотрение позволяет выявить в нем ряд слабых мест, на которые и обращают внимание его противники. Прежде всего, это проблемы эпистемологического характера.

В самом деле, если мир совершенно не зависит от нашего сознания, то как вообще возможно адекватное знание об этом мире? Аналогичная проблема может быть поставлена касательно взаимоотношения языка и мира: если предполагается, что выражения языка призваны обозначать (представлять, описывать) явления, предметы, факты и т.п.

внешнего мира, то каким образом обеспечивается и как вообще возможна такого рода репрезентативная связь между ними? Здесь мы сталкиваемся с проблемой репрезентации. Поэтому реализм часто обвиняют в том, что он, по крайней мере в тенденции, ведет к скептицизму, так как реалистическая позиция неизбежно означает разрыв между сознанием и миром.

Сравнительно недавно спор между реализмом и антиреализмом вновь вышел на передний план, благодаря работам Даммита, в которых он попытался перевести дискуссию из области метафизики в область семантики и философии языка. Такого рода “переключение” является типичным для аналитической философии.

Не в последнюю очередь это достигается за счет переформулировки самой исходной проблемы в семантических терминах. Даммит начинает с того, что определяет (и, по существу, вводит) понятие семантического реализма и дает характеристику его основных принципов.

Затем он подвергает эти принципы критике и противопоставляет этой позиции свою концепцию семантического антиреализма.

В целом, в семантической интерпретации Даммита, основное расхождение между реализмом и антиреализмом лучше всего может быть охарактеризовано не как спор о существовании или несуществовании тех или иных сущностей, а как спор об определенных семантических свойствах определенного класса высказываний. Даммит пишет:

“Я характеризую реализм как положение, в соответствии с которым утверждения, входящие в обсуждаемый класс, обладают объективным истинностным значением, независимо от наших средств его познания: они являются истинными или ложными в силу реальности, существующей независимо от нас. Антиреализм противопоставляет этому точку зрения, что утверждения обсуждаемого класса могут быть поняты только через отсылку к такого рода вещам, которые мы рассматриваем в качестве основания для утверждений этого класса”.[445]

Итак, в результате “семантического переосмысления”, проблема реализма смещается в плоскость прояснения условий истинности того или иного предложения (или класса предложений). При этом как реалисты, так и антиреалисты практически не расходятся в трактове эффективно проверяемых высказываний.

Проблема возникает только тогда, когда речь заходит о предложениях, условия истнности которых невозможно установить в принципе. Например, в случае неразрешимых предложений математики, или утверждений, проверка истинности которых потребовала бы задействовать процедуры, заведомо превосходящие все мыслимые человеческие способности.

Типичным примером такого рода утверждений являются некоторые высказывания о далеком прошлом, вроде следующего: “Миллион лет назад данный участок земли был покрыт льдом”. Про такие высказывания говорят, что они имеют “реалистские условия истинности”, то есть условия истинности, которые принципиально “выходят за пределы всякого возможного распознавания” (или обоснования).

Но даже относительно таких предложений реалист, в отличие от антиреалиста, утверждает, что они обладают определенным истинностным значением, пусть мы никогда и не узнаем, каким именно.

Таким образом, семантический реализм принимает принцип бивалентности, утверждая, что любое высказывание является истинным либо ложным, независимо от того, располагаем ли мы возможностью однозначно установить истинностное значение этого высказывания.

Впрочем, принятие принципа бивалентности не столько характеризует реалистическую позицию по существу, сколько является наиболее показательным индикатором этой позиции.

Если же попытаться дать более полную содержательную характеристику семантического реализма, то следует отметить, что он опирается на такие принципы: (1) только что упомянутый принцип бивалентности; (2) принцип трансцендентности, в соответствии с которым любое высказывание обязательно обладает истинностным значением, даже если возможность его установления принципиально выходит за пределы человеческих способностей (т.е. допускаются такие условия истинности, которые даже потенциально не могут быть обоснованы); (3) принцип понимания, в соответствии с которым понять высказывание – значит указать условия его истинности (даже если эти условия никогда не могут быть установлены); (4) принцип независимости, в соответствии с которым факты имеют место независимо от описывающих их высказываний; (5) принцип корреспонденции, утверждающий, что высказывание является истинным, если оно соответствуют некоторому факту.

Семантический антиреализм отбрасывает все эти принципы. Даммит выдвигает два основных довода против семантического реализма, так называемые “довод приобретения” и “довод проявления”. Первый из этих доводов ставит под сомнение саму возможность овладения языком (или приобретения языковых знаний), при допущений реалистских условий истинности.

В самом деле, мы обучаемся языку (учимся понимать предложения того или иного, в том числе и нашего собственного, языка) посредством научения принимать эти предложения в качестве истинных в определенных ситуациях, и отвергать их как ложные в других ситуациях. А это предполагает способность распознавать, в каких случаях то или иное положение дел имеет место, а в каких случаях – нет.

Но если предложение обладает реалистскими условиями истинности, то по самой своей природе наличие соответствующего положения дел никогда не может быть обосновано (или распознано). Следовательно, если бы принципы семантического реализма были приняты, мы никогда не смогли бы понять такого рода предложений, а значит, никогда не смогли бы овладеть даже собственным языком.

Другой довод против семантического реализма обращает внимание на то, что наше понимание предложений языка должно проявляться в определенных практических действиях, связанных, в частности, с использованием языка.

Если речь идет об эффективно проверяемых предложениях, то их понимание проявляется в практической способности отличать те ситуации, в которых они являются истинными от ситуаций, в которых они являются ложными и в соответствующих действиях.

Но при помощи какого рода практических способностей можем мы проявить (продемонстрировать) наше понимание предложений, обладающих реалистскими условиями истинности, то есть условиями истинности, которые принципиально не могут быть установлены на практике? Даммит утверждает, что таких практических способностей просто не существует.

Таким образом, мы имеем здесь два типа возражений, которые ставят под сомнение возможность решения реализмом репрезентационной проблемы.

“Довод приобретения” утверждает, что если пытаться реконструировать взаимоотношение между сознанием и независимым от сознания миром на основе реалистских принципов (1) и (2), то невозможно объяснить, каким образом мы приобретаем знание того или иного языка.

В соответствии же с “доводом проявления”, когнитивное и языковое поведение субъекта не предоставляет никаких свидетельст в пользу того, что такого рода взаимосвязь вообще существует.

Один из возможных “реалистских ответов” на первое возражение заключается в том, что для понимания предложений, в том числе обладающих реалистскими условиями истинности, вовсе не обязательно всегда уметь точно распознавать ситуации, при которых они являются истинными.

Для этого – в соответствии с принципом композициональности – вполне достаточно понимать значения его конституент и способ связи этих конституент друг с другом. Именно таким образом мы и научаемся понимать подавляющее большинство предложений нашего языка, а вовсе не через эффективное распознавание условий их истинности.

В ответ на второе возражение, защитники реализма часто ссылаются на обычную рассужденческую практику, в ходе которой мы убедительно демонстрируем наше понимание даже неразрешимых высказываний тем, что успешно применяем к ним принципы классической логики и осуществляем на их основе разнообразные логические выводы.

Другой возможный ответ на это возражение заключается в том, что наряду с непосредственным указанием условий истинности предложений, допускаются и иные способы проявления нашего понимания.

“В случае разрешимых предложений носитель языка может проявить понимание условий истинности непосредственным образом, через осуществление подходящей процедуры, ведущей к распознанию этого утверждения как истинного или ложного.

Когда утверждение не является эффективно разрешимым, … носитель языка очевидно не может проявить понимание его условий истинности путем определения его истинностного значения.

Однако напрашивается мысль, что он, тем не менее, может продемонстрировать свое понимание и иным способом”.[446]

По существу, концепция семантического антиреализма тесно связана с верификационизмом.

Высказывание объявляется осмысленным, если имеется эффективный метод распознавания тех условий, при которых оно является истинным или ложным, то есть, если высказывание оказывается верифицируемым.

Причем верифицируемость здесь следует понимать в достаточно широком смысле: в случае физических утверждений речь может идти об экспериментальной проверяемости, в случае математических утверждений – о доказуемости и т.д.

Другой важной особенностью концепции Даммита является настороженное отношение к классической логике (поскольку в ней принимается принцип бивалентности) и стремление заменить ее интуиционистской логикой с ее конструктивным понятием истины и отрицанием закона исключенного третьего.

© 2000- NIV

Источник: http://niv.ru/doc/philosophy/philosophy-analytic/088.htm

Book for ucheba
Добавить комментарий