10.2. АЛЕКСАНДР КОЖЕВ: ФИЛОСОФ НА СЛУЖБЕ РЕВОЛЮЦИИ

Борис Гройс. Романтическая бюрократия: постисторическая мудрость Александра Кожева

10.2. АЛЕКСАНДР КОЖЕВ: ФИЛОСОФ НА СЛУЖБЕ РЕВОЛЮЦИИ
Бюрократ грядущего государства Конечно, можно рассматривать некоторые виды модернистского искусства, заодно с некоторыми ритуалами японской культуры, как манифестации пустоты в действии. Но я бы предположил, что на самом деле Кожев имеет в виду фигуру бюрократа.

Существует давняя традиция противопоставления «мертвого» бюрократического формализма и жизни, а также усмотрения в жизни (и живых телах) революционного потенциала, направленного против «мертвой» машины государства и ее «пустых» ритуалов. Ясно, что Кожев не разделяет эту позицию.

Для него постисторическая бюрократия — наследница революционных философов-тиранов, правивших населением своих стран и изменивших условия их существования. Бюрократия поддерживает и приводит в действие законы, учрежденные этими тиранами.

Мудрец, действующий как советник и функционер закона, на котором базируется бюрократия, имеет доступ к Мудрости только в том случае, когда он отвергает всякое «содержание», которое может исказить пустую форму закона.

Таким образом, Мудрец по-прежнему находится в оппозиции к природе — не как революционер, а как защитник пустой формы закона, учрежденного революцией, противостоящий ее искажению партикулярными интересами и целями. На практическом, политическом уровне это прежде всего означает противостояние концепции национального государства.

Действительно, это противостояние было определяющим для политических текстов и выступлений Кожева вплоть до его смерти. Он видел в себе бюрократа всеобщего и однородного государства — ныне не существующего пустого государства, коему еще предстоит возникнуть. Кожев активно работал над созданием Евросоюза, который изначально мыслился как внеположный национальным государствам.

И он считал, что всякого, кто служит этой цели, ждет историческая победа. Кожев пишет: «Если западное общество останется капиталистическим (а значит, националистическим), оно потерпит поражение от России — и так возникнет Окончательное Государство. Но если оно „интегрирует“ свою экономику и политику (к чему оно уже приближается), то сможет нанести поражение России. И так будет достигнуто Окончательное Государство (то же, что всеобщее и однородное государство). Но в первом случае там будут говорить „по-русски“ (с Лысенко и проч.), а во втором — „по-европейски“» [36].

Что бы ни говорилось о возможности реализовать проект всеобщего и однородного государства, ясно одно: сегодня это государство так же далеко от нас, как это было в те времена, когда Кожев работал над его реализацией. Если Кожев и был бюрократом, то бюрократом романтическим — служившим государству, которое оставалось чистой идеей. В этом плане он не так уж далек от Владимира Соловьева, который считал себя членом «Вселенской церкви Всеединства», не существовавшей тогда и не существующей поныне. Означает ли это, что Кожев был неправ в своем диагнозе конца истории? Я так не думаю. Но этот диагноз следует понимать правильно. Если философский проект представляет собой поиск общей истины, способной объединить человечество, то в наши дни этот проект действительно предан забвению. Сегодня каждый настаивает на своем собственном мнении и воспринимает любую попытку это мнение изменить как пропаганду, идеологическую обработку и тоталитарное подавление. Конец убедительной речи, который Кожев диагностировал перед Второй мировой войной, стал в наши дни реальностью, очевидной для всех. Но это не означает, что единство человечества стало невозможным как таковое. Новая — постисторическая и постфилософская — политика основана на принципе включения, инклюзивности. Тут Кожев оказался прав. А чтобы форма государства (равно как и всех прочих аналогичных институций) была действительно инклюзивной, она должна быть пустой. Это означает, что реализация проекта всеобщего государства предполагает процесс последовательного опустошения его формы. Искусство тут опять служит хорошей иллюстрацией. В наше время типичная глобальная выставка включает в себя всевозможные художественные формы и позиции, культурные и этнические идентичности, сексуальные ориентации и т. д. Это не имеет ничего общего с периодом исторического авангарда, когда художники стремились найти универсальные формы искусства, которые соответствовали бы своей эпохе. Сегодня форма художественной выставки имеет тенденцию быть пустой формой, способной интегрировать любой художественный метод или позицию. Да и отдельные произведения искусства создаются как «открытые», то есть не несущие какого-то специфического месседжа и открытые любым возможным толкованиям. То же самое можно сказать о политическом активизме наших дней. Как правило, он направлен на включение в существующую систему политического представительства людей, которые пока что из нее исключены, или на более широкий и усовершенствованный доступ к информации, а также к экономическим возможностям и т. д. Фактически современные политические активисты выступают во имя всеобщего и инклюзивного государства как пустой формы, которая не базируется ни на каких общих ценностях и истинах. В этом отношении они продолжают постисторическую политику, начало которой положил Кожев перед Второй мировой войной: проект противостояния миру в его нынешнем виде — но не во имя Идеи, а скорее во имя государства как всеобщей, инклюзивной для всех пустой формы или во имя романтической бюрократии. Кожев умер от сердечного приступа во время заседания Европейской комиссии в 1968 году. Это была поистине романтическая смерть. Кожевa можно считать Артюром Рембо современной бюрократии — автором, который намеренно стал мучеником постисторического бюрократического порядка.

Примечания

Данная статья — опубликованный в 2016 году в журнале «Radical Philosophy» (Nr. 196) текст доклада Бориса Гройса на конференции «Romantic Transdisciplinarity: Art and the New» (Centre for Research in Modern European Philosophy, Kingston University, London, 2013).

Иллюстрации к статье предоставлены автором. Поездки Кожева запечатлены на фотографиях и карточках.

Всего он сделал около 10 000 фотографий во время своих поездок по миру в качестве официального представителя Франции в Европейской комиссии в Брюсселе.

В архиве Александра Кожева, который организован в соответствии с идеальным бюрократическим порядком, фотографии из каждой поездки помещены после карточек с описаниями поездок.

Часть этого архива была представлена на выставке “After History: Alexandre Kojève as a Photographer”, BAK, basis voor actuele kunst, Utrecht, 2012 (куратор – Борис Гройс). [1] Кожев, Александр. Введение в чтение Гегеля. Лекции по «Феноменологии духа», читавшиеся с 1933 по 1939 г. в высшей практической школе / Подборка и публикация Р. Кено / Пер. с фр. А. Погоняйло. — СПб.: Наука, 2003.

[2] Там же. — С. 9. [3] Там же. — С. 11−12. [4] Там же. — С. 14, 15, 16. [5] Там же. — С. 16. [6] Эта работа, представляющая собой рукопись (на русском языке) объемом около 1000 страниц, была написана Кожевом в 1940—1941 годах в оккупированном Париже. Рукопись была передана им Жоржу Батаю, перед тем как ее автор покинул Париж после вторжения Германии в СССР. Ныне она хранится в Национальной библиотеке в Париже. Другая (возможно, машинописная) копия была передана Кожевом советскому послу во Франции для пересылки в Москву вместе с личным письмом Сталину (возможно, Кожев рассматривал в это время возможность возвращения в СССР). Две основные части рукописи называются (1) «Нечеловеческие предпосылки человеческого существования» и (2) «Человеческое существование». Вторая часть повторяет в основных чертах содержание лекций Кожева о «Феноменологии духа» Гегеля (хотя и в более развернутом виде) и включает в себя крайне интересный раздел, посвященный феноменологии буржуазной формы существования.

[7] Кожев, Александр. София. Философия и феноменология. Рукопись. — С. 500ff. [8] Хайдеггер, Мартин. Основные понятия метафизики: мир, конечность, одиночество / Пер. с нем. В. Бибихина, А. Ахутина, А. Шурбелева. — СПб.: Владимир Даль, 2013. — С. 13ff. [9] Соловьев описал свои встречи с Софией в поэме «Три свидания». См.: Соловьев, Владимир. Стихотворения и шуточные пьесы. — Л.: Советский писатель, 1974 («Библиотека поэта»). — С. 125−132. [10] Соловьев, Владимир. Чтения о богочеловечестве // Соловьев, Владимир. Полное собрание сочинений и писем в двадцати тт. / Т. 4: 1878−1882. — М.: Наука, 2011. — С. 113ff. [11] Кожев, Александр. Введение в чтение Гегеля. — С. 186−187. [12] Интерпретация фигуры Сталина и сталинизма у Кожева была развита Жоржем Батаем. В работе «Проклятая часть» Батай, анализируя понятие суверенности, пишет: «В наши дни суверенность остается живой только в перспективах коммунизма» (Батай, Жорж. Проклятая часть. Сакральная социология / Пер. с фр. / Сост. С. Зенкин. — М.: Ладомир, 2006.

— С. 359. Согласно Батаю, при коммунизме суверенность принимает форму суверенного отказа от суверенности (там же. — С. 408). Сталин служит парадигматическим воплощением этого нового вида суверенности, поскольку отказывает себе в удовольствиях, развлечениях и удовлетворении личных желаний ради служения идее коммунизма (там же. — С. 406ff).

[13] Кожев, Александр. София. — С. 4ff.

[14] Там же. — С. 21.

[15] Kojève, Alexandre. The Strauss-Kojève Correspondence // Strauss, Leo. On Tyranny. Corrected and Expanded Edition, Including the Strauss-Kojève Correspondence / Ed. Victor Gourevitch and Michael S. Roth. — Chicago: University of Chicago Press, 2013. — P. 302−303. [16] Kojève, Alexandre. Tyranny and Wisdom // Strauss, Leo. On Tyranny. [17] Kojève, Alexandre. Identité et Réalité dans le 'Dictionnaire' de Pierre Bayle. — Paris: Gallimard, 2010. — P. 101ff.

[18] Ibid. — P. 107.

[19] Kojève, Alexandre. The Strauss-Kojève Correspondence. — P. 255.

[20] Ibid. — P. 281.

[21] Кожев, Александр. Введение в чтение Гегеля. — С. 360.

[22] Там же. — С. 361.

[23] Kojève, Alexandre. Tyranny and Wisdom // Strauss, Leo. On Tyranny. — P. 161. [24] Кожев, Александр. Введение в чтение Гегеля. — С. 539.

[25] Там же. [26] Там же.

[27] См., например: Агамбен, Джорджо. Открытое. Человек и животное / Пер. с ит. и нем. Б. Скуратова. — М.: РГГУ, 2012. — С. 12−21. [28] Кожев, Александр. София. — С. 500ff. [29] Greenberg, Clement. Avant-Garde and Kitsch // Greenberg, Clement. Art and Culture. — Boston MA: Beacon Press, 1989. См. русск. пер.: Гринберг, Клемент. Авангард и китч // Художественный журнал. — Декабрь 2005 (60). — .ru/numbers/60/avangard-i-kitch (дата обращения: 19.11.2017). [30] Кожев, Александр. Конкретная (объективная) живопись Кандинского (1936) // Кожев, Александр. Атеизм и другие работы / Пер. с фр. А. Руткевича и др. — М.: Праксис, 2006. — С. 258−294. [31] Кожев, Александр. Введение в чтение Гегеля. — С. 540. [32] Strauss, Leo. The Strauss-Kojève Correspondence. — P. 291. [33] Фукуяма, Фрэнсис. Конец истории и последний человек / Пер. с англ. М. Левина. — М.: АСТ, 2010. — С. 431ff. [34] Ницше, Фридрих. О пользе и вреде истории // Ницше, Фридрих. Полное собрание сочинений в тринадцати томах / Т. 1, часть 2. — М.: Культурная революция, 2014. — С. 146−147. [35] Kojève, Alexandre. Tyranny and Wisdom. — P. 172ff. [36] Kojève, Alexandre. The Strauss-Kojève Correspondence. — P. 256.

Перевод с английского Андрея Фоменко

Оригинал статьи www.radicalphilosophy.com/dossiers/romantic-bureaucracy-2

Источник: http://redmuseum.church/groys_kojeve

Кожев Александр

10.2. АЛЕКСАНДР КОЖЕВ: ФИЛОСОФ НА СЛУЖБЕ РЕВОЛЮЦИИ

Александр Коже́в Alexandre Kojève Александр Владимирович КожевниковФранцузский философ-неогегельянец, участник французского Сопротивления, французский и евробюрократ. Родился в 1902 г. в Москве в богатой купеческой семье. Настоящее имя – Александр Владимирович Кожевников. Племянник Василия Кандинского.

Отец Александра, призванный на войну как артиллерийский офицер, погиб под Мукденом в 1905 г.; затем мальчик вновь осиротел летом 1917 г., когда воспитывавший его отчим (сослуживец отца Лемкул) был убит бандитами, пытаясь отстоять с ружьем в руках свое имение.В возрасте 15 лет с восторгом воспринял Октябрьскую революцию.

После какого-то “неприятного инцидента” с ЧК (в 1918) отправился сдавать выпускные экзамены в Либаву (Лиепаю), т.к. московская гимназия была закрыта. В это время кроме художественных набросков пишет, например, диалог Будды и Декарта. Увлекается буддизмом и собирается заниматься востоковедением. Начинает изучать восточные языки.

Из-за того, что приём представителей “эксплуататорских классов” в Московский университет был прекращён, в 1920 г. покинул Россию. Вместе с другом Виттом бежал через польскую границу, где они были арестованы по подозрению в шпионаже в пользу большевиков. Едва не умер в тюрьме.

Выпущенный первым из тюрьмы Витт помогает в освобождении Кожева, затем тайно пробирается в Москву и забирает припрятанные семейные ценности Кожевниковых. Друзья делят их пополам.Учился в Берлине и Гейдельберге (философия, восточные языки), в 1926 защитил под руководством К.

Ясперса диссертацию о философии всеединства (единство божественной и человеческой природы Иисуса Христа) В.Соловьева. Вместе с ним учились Лео Штраусс и Александр Койре.С 1927 жил во Франции, позднее, в 1938, получил французское гражданство.

С 1927 Кожевников учился в Высшей школе практических исследований в Париже у другого эмигранта из России (уроженца Таганрога), известного специалиста в области истории и философии науки Александра Койре (Александра Владимировича Койранского), который и познакомил его с гегельянством. В это время сократил свою фамилию на французский манер: КожЕв.

Вплоть до экономического кризиса 1929 г. он живет на широкую ногу, получая дивиденды с акций, в которые были вложены деньги, полученные за проданные драгоценности. Он обзавелся прекрасной библиотекой и занимался самообразованием, изучая, наряду с философией и историей, математику и физику.

С 1933 г. по 1939 г. преподавал  в Высшей школе практических исследований курс Феноменологии духа Гегеля. Курс пользовался большой популярностью среди французских интеллектуалов.

Призванный в 1940 во французскую армию, Кожев в военных действиях не участвовал, зато вскоре в Марселе вступил в движение Сопротивления вместе с Леоном Поляковым и Nina Ivanoff, а затем воевал в отряде маки в местности Грамат под Суяком.

После Освобождения какое-то время был безработным, затем от коллеги по  Высшей школе практических исследований Робера Маржолена получил приглашение на работу в министерство внешней торговли.

Здесь Кожев участвовал в переговорах по торговле и других текущих делах министерства, но и вместе с Маржоленом разрабатывал и писал соглашения, приведшие к созданию Организации по экономическому сотрудничеству и развитию (ОЭСР – OECD, первым председателем её был Маржолен), Общего рынка (впоследствии – ЕЭС), Генерального соглашения по тарифам и торговле (ГАТТ – её преемница – ВТО). Он много работал в структурах Европейского сообщества, был советником премьер-министра Жискар д'Эстена.
С конца 40-х годов выступал за объединение Европы, за отказ от колониальных империй (первое – перед лицом сталинистской угрозы, и второе – для прекращения поставки новых сторонников коммунизма).  В начале 50-х Кожев несколько лет не работал по болезни (туберкулёз). Умер в 1968 г. в Брюсселе после выступления на заседании Европейского экономического сообщества, на котором председательствовал. На философское развитие Кожева кроме Гегеля оказали влияние буддистское учение о Хинаяне, марксизм, философия Соловьёва, феноменология, экзистенциализм раннего Хайдеггера.

В своей диссертации, написанной под руководством Ясперса, Кожев анализирует метафизику Соловьева с позиций классической европейской метафизики, подвергая ее тщательному логическому анализу. Основным недостатком философии Соловьева на взгляд Кожева является то, что она подчиняется нефилософским задачам (попытка дедукции христианского вероучения из априорных начал, наличие изначально постулируемых результатов метафизического исследования). Тем самым оригинального философского творчества у Соловьева не возникает – последний использует материалы, «ходы», найденные преимущественно немецкой классической философией, обедняя и схематизируя их.

Интерес Кожева к буддистской философии позволяет взглянуть на проблематику европейской философии как бы со стороны. При этом наличие противоположностей в аксиомах не отменяет необходимости рационального мышления, что и позволяет взглянуть на основы с новой точки зрения.

Также лекции Койре по истории науки и книга И.А.Ильина “Философия Гегеля как учение о конкретности Бога и человека” помогли Кожеву сформулировать свои взгляды на философию Гегеля.

Лекции Кожева о Феноменологии духа Гегеля привлекали французских интеллектуалов и оказали признанное большое влияние на послевоенные течения философии – прежде всего экзистенциализм, а также на постструктурализм, постмодернизм, феноменологию, сюрреализм.

В то же время многие, признавая влияние Кожева, критиковали его взгляды (Деррида).

Тесля Е.А. Философия А. Кожева и ее влияние на современную французскую философию:

В центре концепции Кожева оказалась «диалектика раба и господина», а гегелевская феноменология истолковывалась как антропология, опыт философского самопрояснения человека, возможного через предельность, «пограничность» человеческого бытия. Классическая философия утрачивала прежнюю академическую замкнутость и беспроблемность, представая одновременно как суждение о судьбах человека и смысле истории, которая одновременно и антропологизировалась и становилась надчеловеческой силой. Другими словами, Кожев ввел в философское поле те вопросы, которые стандартно пребывали за ее пределами – тему смерти, выбора, решимости. Само по себе это было продолжением экзистенциальной философии Ясперса и Хайдеггера, однако, продолжая логику последнего, заявленную в «Бытии и времени», и свивая ее с гегелевской философией, Кожев восстанавливал на новом уровне единство феноменологического самопостижения человека и истории.К числу постоянных посетителей лекций Кожева относились такие выдающиеся философы, учёные и литераторы, как Андре Бретон, Раймон Арон, Морис Мерло-Понти, Жак Лакан, Жорж Батай, Роже Гароди, Пьер Клоссовски, Жан Валь. Кожев рассматривал феноменологию Гегеля не с онтологической стороны, а как философскую антропологию – как учение о движущих силах истории, жажде признания, как диалектику отношений раба и господина. Фукуяма. Конец истории и последний человек:
Как трактует Александр Кожев, Гегель дает нам альтернативный «механизм» для понимания исторического процесса — механизм, основанный на «борьбе за признание». Хотя нет необходимости отбрасывать экономический взгляд на историю, «признание» позволяет нам восстановить полностью нематериалистическую диалектику истории, которая куда богаче в понимании побудительных мотивов людей, нежели ее марксистская версия, или чем социологическая традиция, восходящая к Марксу.
per se (сам по себе, в чистом виде (лат.)), а именно Гегель в интерпретации Кожева, в некотором смысле новый, синтетический философ по имени Гегель-Кожев.Стержнем учения Кожева было удивительное заявление, что Гегель был по сути прав и что мировая история, со всеми ее вывихами и поворотами, сделанными в последующие годы, на самом деле кончилась в 1806 году. Трудно прорваться сквозь слои иронии Кожева к тому, что он действительно хотел сказать, но за этим очевидно странным суждением кроется мысль, что принципы свободы и равенства, рожденные Французской революцией, воплотились в том, что Кожев назвал современным “универсальным и однородным государством”, воплотившим конечный пункт идеологической эволюции человечества, вне которой дальнейший прогресс невозможен. Кожев, разумеется, знал о том, что после 1806 года произошло много кровавых войн и революций, но это он рассматривал по Сути как “подтягивание провинций”. Другими словами, коммунизм не являлся высшим состоянием по сравнению с либеральной демократией, он был частью той же стадий истории, которая в конце концов универсализирует распространение свободы и демократии на весь мир. Хотя большевистская и китайская революции казались в то время монументальными событиями, единственным долговременным эффектом их должно было стать распространение уже установленных принципов свободы и равенства на ранее отсталые и угнетенные народы и понуждение развитых стран, уже живущих по этим принципам, к более полной их реализации. Полным воплощением принципов Французской революции были для Кожева страны послевоенной Западной Европы, то есть те капиталистические демократии, которые добились высокой степени материального изобилия и политической стабильности, поскольку это были общества без сохранившихся фундаментальных «противоречий». Самоудовлетворенные и самоподдерживающиеся, они не имели дальнейших великих политических целей, за которые следовало бы бороться, и могли заниматься чисто экономической деятельностью. Кожев в конце жизни оставил преподавание ради административной работы в аппарате Европейского Сообщества. Конец истории, как он считал, означал не только конец масштабной политической борьбы и конфликтов, но и конец философии; а Европейское Сообщество казалось подходящим институтом для воплощения конца истории.

Руткевич А.М. Pax europeana (К столетию со дня рождения Александра Кожева).

Кожев, Александр — Википедия Цитаты и афоризмы. Александр КожевКОЖЕВ, АЛЕКСАНДР | Онлайн Энциклопедия Кругосвет Александр Кожев. Идея смерти в философии Гегеля.История философии. Энциклопедия. КОЖЕВ. Философ Кожев (Olenev) / мемуары / Проза.ру – национальный сервер… Идея конца истории: Вл. Соловьев и А. КожевВласть: Александр Кожев Понятие властиАлександр Кожев – французский философ русского происходжденияКожев (kozhev) Александр (1901-1968) – Kozhev (kozhev) Aleksandr (1901 …Введение в чтение Гегеля – Антропология. Философия. Философия…АлександрКожев. Введение в чтение ГегеляПро его взгляды см. также в книге Френсиса Фукуямы Конец истории и последний человек, например, здесь Фрэнсис Фукуяма Конец истории и последний человек
Притом, что “борьба за признание” занимает центральное место в философии Кожева, сам он, по-видимому, не стремился к его внешнему проявлению. Очень мало его сочинений были опубликованы при жизни.Это “Введение в чтение Гегеля” (1947), составленное из черновиков его лекций и конспектов слушателей писателем (также слушателем) Р.Кено.Кроме того, несколько томов историко-философских работ, написанных в начале 1950-х, когда Кожев из-за туберкулёза на время оставил государственную службу, были опубликованы в плохо обработанном виде незадолго до смерти.Большинство работ впервые публиковались лишь после смерти, в 70-80-90-е годы и до сих пор.При этом многие парадоксальные слова Кожева передаются его собеседниками или из третьих уст.Так, в 30-е годы он заявлял, что сталинист. Заявлял, что сталинский СССР – более ранняя стадия капитализма, чем тогдашние США, и советское общество достигнет этого уровня в будущем.Также он называл общество, достигшее конца истории, “животным царством”. К нему стремятся и капитализм и социализм.В 1950 г. в письме известному консервативному политическому философу Л.Штраусу, давнему другу и наиболее последовательному оппоненту, он писал: либо Запад пойдет на ограничение национального эгоизма, либо победит сталинская империя (с террором, “лысенковщиной” и т.п. следствиями).Я.Таубес пишет о встрече Кожева с вождями немецкого студенческого бунта в Берлине: на сакраментальный для “революционеров” вопрос “Что делать?” он дал ответ – “читать Платона и Аристотеля”. Около 2000 г. появились сообщения о якобы существующем документе, согласно которому Кожев около 30 лет являлся агентом КГБ, связным друга Миттерана Ш.Эрню (работа которого на КГБ не доказана).

Введение в чтение Гегеля  

Понятие Власти. Скачать бесплатно Понятие Власти Александр Кожев…. 
Тирания и мудрость 
Введение в чтение Гегеля. Идея смерти в философии Гегеля
«Вестник Европы», № 5 за 2002 г. Колониализм с европейской точки зрения.
Цитаты и афоризмы. Александр Кожев

“,”author”:”Посмотреть профиль”,”date_published”:null,”lead_image_url”:”https://lh6.googleusercontent.com/proxy/dqivOHDnS4qT3UyT6p_dS4S9ugsAzDVxdjw7EGVSRv4KqU1rv1REG4U4tdrtKfLy-seh3nERBhZRsW8EGWEkr4Ab849Frik=w1200-h630-p-k-no-nu”,”dek”:null,”next_page_url”:null,”url”:”http://svv1964.blogspot.com/2010/10/blog-post_14.html”,”domain”:”svv1964.blogspot.com”,”excerpt”:”Чтение книг художественных, по истории, философии, педагогике, научно-популярных”,”word_count”:1654,”direction”:”ltr”,”total_pages”:1,”rendered_pages”:1}

Источник: http://svv1964.blogspot.com/2010/10/blog-post_14.html

Русский сталинист, придумавший Европу

10.2. АЛЕКСАНДР КОЖЕВ: ФИЛОСОФ НА СЛУЖБЕ РЕВОЛЮЦИИ

Александр Кожев был российским аристократом, профессором философии, высокопоставленным французским госслужащим, возможно, шпионом, а также одним из наименее правдоподобных ранних создателей Евросоюза.

Он вдохновил целое поколение интеллектуалов и с высоты своей должности влиятельного чиновника во французском министерстве экономики давал наставления ряду политиков, некоторые из которых в будущем стали французскими и европейскими лидерами.

Хотя у идеи Союза много отцов, Кожев сыграл важную роль в том, чтобы воплотить ее в жизнь, поспособствовав заключению Римского договора — документа, который учредил Европейское экономическое сообщество и в котором был сформулирован принцип «все более тесного союза».

Однако не стоит думать, что кто-то из 27 лидеров стран Евросоюза вспомнит имя Кожева, когда в субботу, 25 марта, они будут праздновать 60-летнюю годовщину подписания этого договора.

Жизнь Кожева оказалась не слишком долгой и была пронизана разного рода спорами и противоречиями. После того как он умер в Брюсселе в возрасте 66 лет, его посмертно обвинили в шпионаже в пользу Москвы. Его близкие друзья пытались оспорить это обвинение.

Но непродолжительность своей жизни он с лихвой компенсировал интенсивностью окружавших его дебатов и противоречий. Однажды он назвал себя «совестью Сталина», и он, несомненно, получал удовольствие от своей роли агента-провокатора, несмотря на то, что он помогал закладывать основы послевоенного политического порядка в Европе.


Исполнитель множества ролей

Александр Кожевников родился в 1902 году в богатой московской семье (его дядей был художник Василий Кандинский) и покинул Россию в 1920 году после революции. Он изучал философию в Германии, потом переехал во Францию и сменил фамилию на ее более благозвучный французский вариант — Кожев. С 1933 по 1939 год он преподавал в престижной Практической школе высших исследований в Париже.

Его семинары, посвященные немецкому философу Гегелю, вошли в легенду. Среди его студентов был психоаналитик Жак Лакан (Jacques Lacan) и политолог Раймон Арон (Raymond Aron), а также писатель Раймон Кено (Raymond Queneau).

Экономист Робер Маржолен (Robert Marjolin), позже ставший одним из двух французских комиссаров в первой Европейской комиссии, тоже входил в круг близких знакомых Кожева.

Его дружба с политическим философом Лео Строссом (Leo Strauss) вылилась в публичные дебаты длиною в жизнь.

В 30-е годы Кожев был откровенным сталинистом. «У него не было иллюзий относительно варварской природы сталинского режима, — отмечает профессор международного права Роберт Хауз (Robert Howse) в одном из своих эссе, опубликованных на сайте Института Гувера.

 — По всей видимости, Кожев скорее считал, что вынужденная „модернизация” была единственным или самым быстрым путем России к той ступени, на которой она смогла бы мирным путем преобразоваться в правовое государство. Сталин был просто инструментом постистории».

Фрэнсис Фукуяма (Francis Fukuyama) адаптировал и популяризировал тезис Кожева о «конце истории», который — и в этом его отличие от тезиса, изложенного Фукуямой в его более поздней работе — обозначает конец идеологической борьбы, начатой Французской революцией и Наполеоном, а не триумф западной либеральной демократии.

Книга Кожева о Гегеле, которую американский философ Аллан Блум (Allan Bloom) назвал «одной из нескольких важнейших философских книг XX столетия», до сих пор входит в основную библиографию по этому немецкому философу и считается интеллектуальным вкладом Кожева в формирование поствоенной политической идентичности Европы.

Politiken15.03.2017Hürriyet03.03.2017Carnegie Moscow Center01.03.2017
«Он стал одним из немногих европейских деятелей, которые занимали центральные позиции как на дипломатическом, так и на культурном уровне», — написал итальянский философ и журналист Марко Филони (Marco Filoni), собравший множество статей, написанных друзьями Кожева о нем, в книге под названием «Kojève mon ami».

С 1945 года и до своей смерти в Брюсселе в 1968 году Кожев занимал широкую, но неопределенную позицию в департаменте торговли министерства экономики Франции.

«Он входил в состав французской администрации, но у него не было какой-то конкретной роли», — отметил Раймон Фан ван Фи (Raymond Phan Van Phi), бывший высокопоставленный чиновник Еврокомиссии, работавший с Кожевым в 1960-х годах. По его словам, отчасти сила Кожева объяснялась тем фактом, что «он оказывал огромное интеллектуальное влияние на архитекторов французской экономики, которые также были основными представителями Франции на переговорах».

Бывший премьер-министр Франции Раймон Барр (Raymond Barre), который был помощником Кожева, однажды охарактеризовал его как «блестящего переговорщика» и «сильного посредника французской торговой политики», добавив, что Кожев «оказал огромную услугу по время переговоров по Римскому договору».

Дипломатический террор

Кожев пришел в министерство экономики Франции сначала как переводчик (он знал санскрит, русский, французский и немецкий языки), а затем он поднялся по служебной лестнице, заслужив репутацию грозного переговорщика.

«Появление Кожева вызывало панику в других делегациях, — вспоминал Бернар Клапье (Bernard Clappier), высокопоставленный французский чиновник и бывший глава администрации Робера Шумана (Robert Schuman), бывшего премьер-министра Франции и одного из основателей союза. — Он был исключительно умен».

Кожев сумел создать влиятельное трио с Клапье, который тоже работал в министерстве экономики, и Оливье Вормсером (Olivier Wormser) из министерства иностранных дел (позже он занял пост главы Банка Франции). По словам Вормсера, это трио помогло сформулировать послевоенную политику Франции.

После войны господствовал протекционизм, но Кожев пустил в ход свои знания, чтобы добиться уменьшения пошлин и других торговых барьеров.

Идея Кожева сделать открытым рынок шести членов-основоположников — Германии, Франции, Италии и стран Бенилюкса — осуществлялась «посредством общих списков продуктов, которыми бы страны могли торговать свободно, потому что цель была в том, чтобы добиться всей этой либерализации одновременно», как написал Барр.

Такой образ мыслей помог заложить основы Римского договора, и этот «метод позволил нам создать общий рынок уже в 1968 году, то есть на год раньше, чем предусматривал договор», как написал Барр.

По словам Барра, многие считали Кожева провокатором, которым получал удовольствие, сея хаос за столом переговоров, а затем предлагая решение, с которым все могли согласиться и которое его устраивало.

В начале 1960-х годов, когда Европейское экономическое сообщество столкнулось с проблемами на переговорах с американцами, за помощью обратились к Кожеву, как написал канадский дипломат Родни Грей (Rodney Grey) в одной из своих статей, потому что он умел разворачивать переговоры так, что все соглашались на его условия. Однако американским чиновникам не понравилась его тактика, и они прозвали Кожева «змеей в траве».

«Он получал удовольствие, указывая американцам на нехватку у них последовательности», — вспоминал Вормсер.

За свою службу Кожев получил Орден Почетного легиона, считающийся высшей наградой во Франции. Однако после смерти Кожева его верность Франции была подвергнута сомнениям.

Обвинения в шпионаже

В сенсационной статье 1999 года французская газета Le Monde заявила, что обнаружение некого документа российской разведки доказывает, что русский мыслитель был агентом советских спецслужб.

Хотя нет было почти никаких доказательств, «британская правая газета Daily Telegraph с мелодраматической аллитерацией заявила, что „этот чиновник-чудотворец оказался злонамеренным шпионом”», как написал Мэтью Прайс (Matthew Price) в статье под названием «Шпион, любивший Гегеля» (The Spy Who Loved Hegel).

С точки зрения канадского дипломата Грея, эти разоблачения вряд ли можно считать удивительными, учитывая провокационные заявления Кожева.

Его считали настроенным против США и Великобритании, и многие воспринимали его стремление продвинуть европейский проект как попытку помешать американской власти.

Однако, по мнению Грея, без веских доказательств сложно судить, действительно ли Кожев был шпионом Кремля.

Его друзья не поверили этим слухам. «Я никогда не верил этим обвинениям», — сказал бывший чиновник комиссии Фи.

Вормсер тоже относился к ним весьма скептически. «Я ни на секунду не поверю, что он был коммунистом. Мне он всегда казался скорее реакционером».

Раймон Арон написал, что на самом деле Кожева неверно понимали: его высказывания были скорее неустанными попытками эпатировать буржуа, провоцировать и обескураживать, но в конечном счете он «служил французской родине по собственной воле и с безукоризненной верностью».

Что касается вопроса о том, почему профессор философии стал чиновником, Арон написал, что Кожев сам на него ответил: «Я хотел узнать, как создается история».

Материалы ИноСМИ содержат оценки исключительно зарубежных СМИ и не отражают позицию редакции ИноСМИ.

Источник: https://inosmi.ru/politic/20170323/238945748.html

Русский «умнее Сартра»

10.2. АЛЕКСАНДР КОЖЕВ: ФИЛОСОФ НА СЛУЖБЕ РЕВОЛЮЦИИ

В политических кругах послевоенной Европы он слыл серым кардиналом, архитектором будущего Европейского союза. Раймон Барр, премьер-министр и один из лучших экономистов Франции, считал его своим учителем. Александр Кожев — один из немногих русских эмигрантов-гуманитариев, кому удалось сыграть значимую роль в интеллектуальной жизни Запада.

Одни называют его «интеллектуальным отцом Фукуямы», другие — «сталинистом и агентом НКВД».

Впрочем, это далеко не все характеристики, которых в разное время удостоился Александр Кожев, французский философ-гегельянец и государственный деятель.

Он же Александр Владимирович Кожевников, из московских купцов, племянник Василия Кандинского, дитя русского модерна начала прошлого века, бежавший из большевистской России в возрасте 18 лет.

Друзья-философы говорили, что он «умнее Сартра», его семинары в Париже посещала Ханна Арендт, Лео Штраус состоял с ним в переписке, его трудами вдохновлялись Фуко и Деррида.

В политических кругах послевоенной Европы он слыл серым кардиналом, архитектором будущего Европейского союза. Раймон Барр, премьер-министр и один из лучших экономистов Франции, считал его своим учителем.

Александр Кожев — один из немногих русских эмигрантов-гуманитариев, кому удалось сыграть значимую роль в интеллектуальной жизни Запада.

Пятнадцатилетний гимназист Александр Кожевников встретил революцию с энтузиазмом — подростковому сознанию свойственно романтически вдохновляться всем новым, особенно когда обещано разрушение старого.

Разочарование, однако, не заставило ждать: отчима в собственном имении убили бандиты, гимназию закрыли, так что за аттестатом зрелости в 1919 году пришлось ехать в Либаву, на территорию Латвии.

В охваченной Гражданской войной России царили голод и нищета, учеба в университете для представителей «эксплуататорских классов» была закрыта — вместо академических занятий Кожевников, с детства тяготевший к буддистской философии и восточным языкам, был вынужден нелегально торговать мылом. При такой жизни он вскоре попал в ЧК, где его чуть не расстреляли «за спекуляцию». Чудом выйдя на свободу, он вскоре принял решение — бежать.

Если посмотреть на биографию Кожева, можно обнаружить несколько обстоятельств, способствовавших его эмигрантской карьере. На эмиграцию он решился в раннем возрасте, достаточном, однако, для того, чтобы действовать на свой страх и риск. Ему не нужно было начинать с нуля — вся жизнь еще впереди.

Главное было — вовремя осознать отсутствие перспектив на родине. Большую роль в его первых шагах за границей сыграла дружеская помощь. Польскую границу в январе 1920 года они перешли вместе с другом по фамилии Витт, и их тут же арестовали как «большевистских агентов».

Витт освободился из тюрьмы раньше заболевшего тифом Кожева. Рискуя жизнью, он съездил в Москву за семейными драгоценностями, которые, снова перейдя границу, поделил с другом поровну. Это дало деньги.

Продав драгоценности, Кожев вскоре купил акции, доходы от которых обеспечили ему безбедное существование в первые годы эмиграции.

Русская классическая гимназия давала отменное гуманитарное образование, предполагавшее, в частности, хорошее владение несколькими иностранными языками. Кожев знал древнегреческий, немецкий, французский, английский. Увлекаясь Востоком, он изучал китайский и тибетский языки, в совершенстве освоил санскрит.

Свой путь эмигранта он начал с того, что получил образование в хорошем европейском университете — претендовать на интеллектуальную позицию без местного диплома было крайне затруднительно.

Кожев учился в Гейдельбергском университете, в Берлине, а позднее — уже в более зрелом возрасте — в Высшей школе практических исследований в Париже, куда перебрался в 1926 году.

С гимназических лет он мечтал стать востоковедом, но прагматика диктовала свои условия: чтобы заявить о себе в гуманитарной научной среде на Западе, лучше выбрать исследовательскую специализацию по стране, в которой родился. Свою первую диссертацию Кожев писал по философии Владимира Соловьева, научный руководитель — Карл Ясперс.

Еще одно парадоксальное, но важное качество — отсутствие больших карьерных амбиций, по крайней мере их демонстрации. Эмигрант, как бы талантлив он ни был, в любом случае чужак в своей новой стране.

Слишком агрессивное стремление «завоевать столицы» может вызвать, мягко говоря, опасения со стороны большинства окружающих и — сопротивление чужому успеху. Биографы Кожева отмечают его чрезвычайную скромность. Он не стремился активно публиковаться и не претендовал ни на какие должности.

Но вот однажды случилось так, что его учитель и друг, уроженец Таганрога, историк и философ Александр Койре был вынужден прервать чтение лекций по философии Гегеля в Сорбонне. И пригласил Кожева к себе в заместители.

Так возник ставший всемирно известным философский семинар, послушать который собирались лучшие интеллектуальные силы Парижа. Семинар закончился книгой «Введение в чтение Гегеля», коллегам стоило немалых усилий уговорить Кожева издать этот труд, признанный одним из лучших философских сочинений XX столетия.

Как пишет российский исследователь творчества Кожева, профессор Алексей Руткевич, «слава «мэтра» или «гуру» какой-нибудь секты, толкующей то об «экзистенции», то о «деконструкции», его нисколько не привлекала».

В 1938 году, через 12 лет после переезда во Францию, Кожев получил гражданство. В новом паспорте он сменил русскую фамилию Кожевников на более легко произносимую по-французски — Kojеve. Уже очень скоро ему пришлось подтвердить статус члена гражданской нации.

В 1940 году его призвали в армию, позднее он сам вступил в движение Сопротивления во главе с Шарлем де Голлем. Кожев пробовал эмигрировать в Америку, но то ли сказалась его нелюбовь к Соединенным Штатам, то ли еще что-то — до конца жизни он так и остался гражданином Франции, ради которой был готов умереть.

В 1944 году он попал в немецкий плен и снова чуть не был расстрелян.

После войны начинается его государственная карьера — люди из окружения де Голля не забыли его заслуг во время сопротивления.

Как эмигрант в первом поколении, Кожев не мог претендовать на место в публичной политике — поступив на службу в министерство внешней торговли, он стал советником на переговорах по европейскому экономическому сотрудничеству, а позднее — в кабинете Валери Жискар д’Эстена.

Либо страны Запада пойдут на ограничение национального эгоизма, либо победит СССР, полагал Кожев. Именно ему приписывают роль «изобретателя» первых договоров, легших в основу европейского Общего рынка. Служению чиновника Кожев отдавался с не меньшим увлечением, чем философии Гегеля.

«Суэц и Венгрия интереснее Сорбонны», — писал он о новостях 1956 года. Скончался он прямо на службе: 4 июня 1968 года, после выступления на заседании Европейского экономического сообщества в Брюсселе.

Успел ли он стать настоящим французом? Его друг, политический философ Раймон Арон, писал в своих мемуарах, что несмотря ни на что, Кожев оставался русским белоэмигрантом.

Он не принял студенческих волнений 1968 года, с презрением относился к «ребяческим забавам» сытых отпрысков буржуазных семейств, считал их протесты «свинством», «комедией», которую играют «бесталанные шуты».

«Никто никого не убивает и не желает этого делать, кровь не пролилась, значит, это и не революция», — кто как не русский мог сказать такое в XX веке? Через три десятилетия после его смерти газеты объявили Кожева советским шпионом — обвинение хотя и было построено на косвенных уликах, вызвало много шума.

Некоторые, впрочем, не исключают, что «дело» было сфабриковано самими чекистами. улика против Кожева — его «сталинизм». Действительно, он однажды назвал себя «агентом Сталина», написал ему письмо, подражая Гегелю, обращавшемуся к Наполеону.

Возможно, так он пытался подыграть аудитории своего парижского семинара, во многом состоявшей из леваков, открыто симпатизировавших Сталину и ждавших того же от «русского философа». Но только ему одному этот наивный сталинизм не был прощен впоследствии. Письмо Сталину осталось без ответа. Интеллектуальный талант Кожева Советам был непонятен и не нужен. По факту своей политической биографии он оставался консерватором, голлистом и сторонником сильной Европы. Русским, нашедшим себя вне погибшей родины.

Источник: https://novayagazeta.ru/articles/2013/08/14/55912-russkiy-171-umnee-sartra-187

Book for ucheba
Добавить комментарий