Аристотель. Физика.

По сути дела, заглавием «Физика» можно было бы объединить не восемь книг, входящих в состав этого трактата, а все естественнонаучные сочинения Аристотеля, включая те из них, которые мы теперь относим к области биологии и психологии.

Действительно, согласно аристотелевской классификации наук («Метафизика» VI 1), физика принадлежит к числу основных теоретических дисциплин наряду с математикой и первой философией.

Отличие физики от математики состоит в том, что первая изучает предметы, существующие самостоятельно и находящиеся в движении (понимаемом в самом общем смысле), математика же занимается вещами неподвижными, но которые самостоятельно, отдельно от предметов не существуют (именно таковы числа и геометрические образы — точки, линии, поверхности и фигуры). Наконец, предметом рассмотрения «первой философии» являются вещи, существующие самостоятельно, но неподвижные — это вечные божественные сущности, о которых наиболее подробно говорится в двенадцатой книге «Метафизики» (XII 6-10).

Все естественнонаучные сочинения Аристотеля посвящены рассмотрению различных классов движущихся природных вещей, следовательно, все эти сочинения занимаются рассмотрением «физических» вопросов.

Что же касается трактата, дошедшего до нас под названием «Лекций по физике», то этот тракт служит как бы теоретическим введением ко всем прочим естественнонаучным сочинениям, в которых рассматриваются отдельные классы природных вещей и присущие этим вещам конкретные формы движения.

Формулируя содержание «Физики» в самом сжатом виде, мы можем сказать, что в ней исследуются, во-первых, начала (или принципы) любых природных сущностей и, во-вторых, общие проблемы движения.

Именно поэтому сам Аристотель и его ближайшие ученики, Феофраст и Евдем, именовали первые пять книг «Физики» книгами «о физических началах», а последние три — книгами «о движении».

Из этих пояснений вытекает, в частности, то обстоятельство, что аристотелевская «Физика» имеет очень мало общего с курсами физики Нового времени. Области явлений, которые впоследствии стали предметом изучения таких физических дисциплин, как оптика, акустика, механика твердых и жидких тел, физика фазовых превращений вещества и т. д.

, остались за пределами «Физики» (хотя сами по себе эти явления уже начинали привлекать к себе пристальное внимание как Аристотеля, так и других греческих ученых того времени).

Еще более существенное отличие состоит в том, что «Физика» Аристотеля не знает двух основных «китов», на которых зиждется физика наших дней, — во-первых, понятия физического закона и, во-вторых, экспериментального метода — в том смысле, в каком он возник в науке XVII в.

Место физического закона занимает у Аристотеля понятие «начала» (arche), a опытное знание, играющее, вообще говоря, большую роль в научной методологии Аристотеля, остается в рамках чисто пассивной эмпирии. Мысль о том, чтобы как-то вмешаться в наблюдаемые явления, попытаться искусственно смоделировать их, воспроизвести в очищенных от случайных воздействий условиях, еще не приходила Аристотелю в голову.

Физика, по Аристотелю, — это наука о том, что греки называли “phusis ” (или “physis”) — слово, которое переводится как “природа”, но имеет несколько иной смысл, чем мы ему приписываем.

Мы все ещё говорим о “естественных науках”, о “естественной истории”, но “природа” сама по себе — хотя это и очень двусмысленное слово — редко означает именно то, что означало “phusis”.

“Phusis” имело отношение к росту; можно было бы сказать, что “природа” желудя заключается в том, чтобы вырасти в дуб, и в таком случае мы употребили бы слово в том смысле, в каком его употреблял Аристотель. “Природа” вещи, говорит Аристотель, есть её цель, то, ради чего она существует.

Таким образом, это слово включает в себя телеологический смысл. Иные вещи существуют от природы, а иные — от других причин. Животные, растения и простые тела (элементы) существуют от природы; у них есть внутренний принцип движения.

(Слово, которое переводится как “движение”, имело более широкое значение, чем “перемещение”; кроме перемещения оно включало в себя изменение качества или размера.) Природа — источник движения или покоя. Вещи имеют природу, если у них есть внутренний принцип такого рода.

Фраза “согласно природе” применяется к этим вещам “и их существенным атрибутам. (Именно вследствие такого понимания “неестественное” стало выражать нечто отрицательное.) Природа проявляется скорее в форме, чем в материи; то, что в потенции есть плоть или кость, ещё не приобрело своей собственной природы, и вещь в большей мере становится сама собой, когда достигает полного осуществления. По-видимому, эта точка зрения в целом подсказана биологией: желудь является дубом “в потенции”.

Уже на заре древнегреческой философии родилась идея о том, что в окружающем человека мире существует необходимая связь между явлениями.

Это была идея природы как внутреннего порядка в чувственно воспринимаемых вещах. Ранние греческие философы называли свои произведения одинаково – «О природе».

Они построили множество противоречащих друг другу теорий (умозрений), так и не сумев свести их в единую картину.

В эпоху Платона созрела насущная необходимость преодолеть разноголосицу в метафизике природы. Проявив недюжинную глубину мышления, Платон создал единое и прекрасное учение о природе, включив в него все сильные стороны прежних представлений.

Но, по Платону, нет гарантии, что нарисованная им картина соответствует реальному миру. Это был великолепный миф о Космосе, не имеющий ничего общего с твердым знанием. Платон полагал, что иного человеку не дано.

Получилось, что в платонизме греческий дух, стремившийся к истинному знанию и природе, пришел к своему самоотрицанию. Неслучайно впоследствии неоплатонизм всё больше и больше тяготел к религии.

Аристотель – его лучший ученик, с Платоном не согласился («Платон мне друг, но истина дороже!»). Он понял, что от идеи природы до науки о ней – дистанция огромного размера.

Надо доказать, что наука о природе возможна, надо обосновать не только идею природы, но и идею физики как науки о ней. Аристотель назвал физику второй философией, подчеркивая этим, что физика существует как род знания, что природу можно постичь разумом.

Для греческого философа идея физики представлялась побочным продуктом идеи философии как знания вообще.

Аристотель впервые четко осознал, что физика возможна только благодаря методу – системе правил, в соответствии с которыми добывается знание о природе. Так через триста лет после возникновения идеи природы родилась идея метода её постижения.

Вот почему Аристотеля можно считать не только крестным отцом физики, но и в определенном смысле её родоначальником.

Аристотель разработал множество физических теорий и гипотез, основываясь на знаниях того времени, как и сам термин «физика», который был введён также Аристотелем. Объединяя и систематизируя доступные знания о природе, Аристотель создал свою физико-космологическую картину мира. Суть его метода можно выразить в трех положениях.

Во-первых, недопустимо пренебрегать наблюдаемыми фактами – физическая теория должна объяснять все факты. Во-вторых, нельзя нарушать логику – теория должна быть формально непротиворечивой, а также должна соответствовать первой философии – учению о сущем как таковом. Последнее требование настолько важно, что его можно выделить в отдельный – третий – пункт.

Физика – фундаментальный трактат Аристотеля, заложивший основы физики как науки (в доклассическом, доньютонианском смысле). Трактат состоит из 8 книг. Физика впервые рассматривается не как учение о природе, а как наука о движении, категория которого подразумевает время, пустоту и место. В трактате Аристотель полемизирует с элеатами, утверждавшими невозможность движения.

К физической проблематике у Аристотеля относятся все естественно научные вопросы – от теории элементов и движения, структуры космоса, превращении элементов до биологии, зоологии и психологии (учение о душе, ее частях и функциях).

Аристотель исходит из первичности качественных характеристик чувственно-данного сущего по отношению к его количественным описаниям, согласно его теории в основе природных закономерностей лежит фундаментальное взаимодействие двух пар противоположных качеств: горячего — холодного и сухого — влажного, которые образуют т. н. элементы: огонь, воздух, воду и землю, которые могут преобразовываться друг в друга благодаря силам взаимодействия.

Четыре элемента образуют весь чувственный космос (подлунный мир). В космических сферах, которые находятся выше Луны (надлунный мир), материя иная, она образована пятым элементом — эфиром (лат. квинтэссенция), вечным и совершающим круговые движения телом.

Бесконечной величины не может существовать, потому космос конечен и вечен, его движение концептуально инициировано божественным перводвигателем, который движет все в мире нетелесным образом, но как благо и предмет любви, к которому устремлено все сознательно и бессознательно.

Для научного осмысления фактических данных необходимо предварительно открыть критерии (принципы) этого осмысления, создать своего рода «очки», через которые исследователь природы должен смотреть на мир.

У Аристотеля такими «очками» стало разработанное им учение о четырех причинах всего сущего.

Для объяснения всего существующего во Вселенной Аристотель предлагает использовать принцип греческой философии – универсальную схему четырех причин, которая играет важную роль, как в физике, так и в метафизике:

  • формальная причина (что это?),
  • материальная причина (из чего состоит?),
  • движущая причина (откуда произошло?),
  • целевая причина (ради чего существует?).

Природа есть причина всего существующего по природе, искусство — причина всех рукотворных вещей; основное отличие сущего по природе в том, что оно существует «для себя», а цель сущего согласно искусству всегда установлена его создателем и, таким образом, является внешним по отношению к его сущности.

Основные постулаты физики Аристотеля:

  1. Естественное место — каждый элемент тяготеет к своему естественному месту, каким-то образом расположенному относительно центра Земли, а значит и в центра Вселенной.
  2. Гравитация/Левитация — на объекты действует сила двигающая эти объекты к их естественному месту.
  3. Прямолинейное движение — в ответ на эту силу тело двигается по прямой линии с постоянной скоростью.
  4. Зависимость скорости от плотности — скорость обратно пропорциональна плотности среды.
  5. Невозможность вакуума — так как движение в вакууме была бы бесконечно большой.
  6. Всепроникающий эфир — каждая точка пространства заполнена материей.
  7. Бесконечная вселенная — пространство ничем не ограничено.
  8. Теория континуума — между атомами был бы вакуум, таким образом материя не может состоять из атомов.
  9. Эфир — объекты из надлунного мира сделаны из иной материи, чем земные.
  10. Неизменный и вечный космос — Солнце и планеты — совершенные, неизменяемые сферы.
  11. Движение по окружности — планеты совершают совершенное круговое движение.

Цитаты из «Физики» Аристотеля:1

  • Незнание движения необходимо влечет за собой незнание природы (III, I, 200b15);
  • Время – мера движения (III, II, 221а);
  • Существует первичный неподвижный двигатель (VIII, V, 258b5);
  • Движение должно существовать всегда (VIII, V, 258b10);
  • Круговое движение первичнее прямолинейного (VIII, VIII, 265а15).

Эмпирия – чувственный опыт человека, пребывающего в материальном мире.

Эмпири́зм, эмпирици́зм -направление в теории познания, признающее чувственный опыт источником знания и считающее, что содержание знания может быть представлено либо как описание этого опыта, либо сведено к нему.

Телеология – филос. учение об объяснении развития в мире с помощью конечных, целевых причин.

Элеа́ты – древнегреческие философы, представители Элейской школы (конец VI — первая половина V вв. до н.э.)

  • Рассел  Бертран «История западной философии»
  • Статья по собранию сочинений Аристотеля И.Д. Рожданский
  • http://xreferat.ru/104/4075-1-znachenie-fiziki-i-metafiziki-aristotelya-dlya-razvitiya-evropeiyskoiy-filosofii.html

Природа принадлежит к тому классу причин, которые действуют ради чего-нибудь. Это ведет к рассмотрению того взгляда, что природа производит по необходимости, без цели, в связи с чем Аристотель рассуждает о выживании наиболее приспособленных в той форме, как учил Эмпедокл.

Это не может быть правильным, говорит он, потому что вещи происходят определенными путями, и, когда ряд завершен, оказывается, что все предшествующие шаги были сделаны ради этого.

Те вещи “естественны”, которые, “двигаясь непрерывно под воздействием какого-то начала в них самих, доходят до известной цели” (199Ь), Вся эта концепция “природы”, хотя она вполне может показаться весьма подходящей для объяснения роста животных и растений, стала, в конечном результате, огромным препятствием для прогресса науки и источником многого того, что было плохого в этике. На эту последнюю она ещё оказывает вредное влияние.

Движение, говорят нам, — это реализация того, что существует в потенции. Такое мнение, помимо других недостатков, несовместимо с относительностью перемещения.

Когда A движется относительно B , то B движется относительно A , и бессмысленно утверждать, что одно из двух находится в движении, а другое — в состоянии покоя.

Когда собака хватает кость, с точки зрения здравого смысла кажется, что собака находится в состоянии движения, в то время как кость пребывает в состоянии покоя (пока она не схвачена), и что это движение имеет цель, а именно осуществить, реализовать “природу” собаки.

И вдруг оказывается, что этот взгляд неприменим к неживой материи, что для научной физики любая концепция “цели” бессмысленна и что, строго научно” никакое движение не может рассматриваться иначе, как относительное.

Источник: https://www.turboreferat.ru/modern-science/fizika-aristotelya/289406-2362150-page1.html

Аристотель – Физика

Аристотель. Физика.
Здесь можно купить и скачать ” Аристотель – Физика” в формате 2, epub, txt, doc, pdf. Жанр: Философия. Так же Вы можете читать ознакомительный отрывок из книги на сайте LibFox.Ru (ЛибФокс) или прочесть описание и ознакомиться с отзывами.На В ТвиттереВ InstagramВ ОдноклассникахМы

Описание и краткое содержание “Физика” читать бесплатно онлайн.

«Физика» Аристотеля является одной из фундаментальных его работ и охватывает общее учение о природе. Здесь дано учение Аристотеля об общих началах бытия и формах его изменения.

«Физика» является основным источником для ознакомления с естественно-научными достижениями греческой мысли, и в известном смысле она представляет собой историю античного естествознания до Аристотеля и обобщение научных достижений его эпохи.

Издание этой книги дает возможность читателю непосредственно ознакомиться с постановкой основных вопросов философии естествознания (проблем изменения, бесконечности, пустоты, пространства, времени, форм движения и т. д.).

Рекомендуется не только философам, методологам и историкам науки, но и широкому кругу читателей, желающих ознакомиться с наследием великого мыслителя.

Так как знание, и [в том числе] научное познание, возникает при всех исследованиях, которые простираются на начала, причины и элементы, путем их уяснения (ведь мы тогда уверены, что знаем ту или иную вещь, когда уясняем ее первые причины, первые начала и разлагаем ее вплоть до элементов), то ясно, что и в науке о природе надо попытаться определить прежде всего то, что относится к началам. Естественный путь к этому ведет от более понятного и явного для нас к более явному и понятному по природе: ведь не одно и то же понятное для нас и [понятное] вообще. Поэтому необходимо продвигаться именно таким образом: от менее явного по природе, а для нас более явного к более явному и понятному по природе. Для нас же в первую очередь ясны и явны скорее слитные [вещи], и уж затем из них путем их расчленения становятся известными элементы и начала. Поэтому надо идти от вещей, [воспринимаемых] в общем, к их составным частям: ведь целое скорее уясняется чувством, а общее есть нечто целое, так как общее охватывает многое наподобие частей. То же самое некоторым образом происходит и с именем в отношении к определению: имя, например, «круг» обозначает нечто целое, и притом неопределенным образом, а определение расчленяет его на составные части. И дети первое время называют всех мужчин отцами, а женщин матерями и лишь потом различают каждого в отдельности.

И вот, необходимо, чтобы было или одно начало, или многие, и если одно, то или неподвижное, как говорят Парменид и Мелисс, или подвижное, как говорят физики, считающие первым началом одни воздух, другие воду; если же начал много, то они должны быть или ограничены [по числу], или безграничны, и если ограничены, но больше одного, то их или два, или три, или четыре, или какое-нибудь иное число, а если безграничны, то или так, как говорит Демокрит, т. е. все они одного рода, но различаются фигурой или видом или даже противоположны. Сходным путем идут и те, которые исследуют все существующее в количественном отношении: они прежде всего спрашивают, одно или многое то, из чего состоит существующее, и если многое, ограничено ли оно [по числу] или безгранично; следовательно, и они ищут начало и элемент — одно оно или многое.

Однако рассмотрение вопроса об одном и неподвижном сущем не относится к исследованию природы: как геометр не может ничего возразить тому, кто отрицает начала [геометрии], – это дело другой науки или общей всем, — так и тот, кто занимается исследованием начал: ведь только единое, и притом единое в указанном смысле, еще не будет началом. Ведь начало есть начало чего-нибудь или каких-нибудь вещей. Рассматривать, таково ли единое, — все равно что рассуждать по поводу любого тезиса из тех, что выставляются ради спора (например, гераклитовского или высказанного кем-нибудь положения, что «сущее есть один человек»), или распутывать эристическое умозаключение; именно такое содержится в рассуждениях и Мелисса и Парменида, так как они принимают ложные предпосылки и их выводы оказываются логически несостоятельными. Рассуждения Мелисса значительно грубее и не вызывают затруднений: из одной нелепости у него вытекает все остальное, а это разобрать совсем нетрудно. Нами, напротив, должно быть положено в основу, что природные [вещи], или все, или некоторые, подвижны, — это становится ясным путем наведения. Вместе с тем не следует опровергать любые [положения], а только когда делаются ложные выводы из основных начал; в противном случае опровергать не надо. Так, например, опровергнуть квадратуру круга, данную посредством сегментов, надлежит геометру, а квадратуру Антифонта — не его дело. Однако хотя о природе они и не говорили, но трудностей, связанных с природой, им приходилось касаться, поэтому, вероятно, хорошо будет немного поговорить о них: ведь такое рассмотрение имеет философское значение.

Для начала самым подходящим будет — так как «сущее» употребляется в различных значениях — убедиться, в каком смысле говорят о нем утверждающие, что все есть единое: есть ли «все» сущность, или количество, или качество и, далее, есть ли «все» одна сущность, как, например, один человек, одна лошадь, одна душа, или это одно качество, например светлое, теплое или другое в том же роде.

Ведь все это — (утверждения], значительно отличающиеся друг от друга, хотя и [одинаково] несостоятельные. А именно, если «все» будет и сущностью, и количеством, и качеством — обособлены ли они друг от друга или нет, — существующее будет многим. Если же «все» будет качеством или количеством, при наличии сущности или ее отсутствии получится нелепость, если нелепостью можно назвать невозможное.

Ибо ни одна из прочих [категорий], кроме сущности, не существует в отдельности, все они высказываются о подлежащем, [каковым является] «сущность». Мелисс, с другой стороны, утверждает, что сущее бесконечно.

Следовательно, сущее есть нечто количественное, так как бесконечное относится к [категории] количества, сущность же, а также качество или состояние не могут быть бесконечными иначе как по совпадению — в случае если одновременно они окажутся и каким-либо количеством: ведь определение бесконечного включает в себя [категорию] количества, а не сущности или качества.

Стало быть, если сущее будет и сущностью, и количеством, сущих будет два, а не одно; если же оно будет только сущностью, то оно не может быть бесконечным и вообще не будет иметь величины, иначе оно окажется каким-то количеством.

Далее, так как само «единое» употребляется в различных значениях, так же как и «сущее», следует рассмотреть, в каком смысле они говорят, что все есть единое. Единым называют и непрерывное, и неделимое, и вещи, у которых определение и суть бытия одно и то же, например хмельной напиток и вино.

И вот, если единое непрерывно, оно будет многим, так как непрерывное делимо до бесконечности.

(Возникает сомнение относительно части и целого — может быть, по отношению к настоящему рассуждению, а само себе, — будут ли часть и целое единым или многим и в каком отношении единым или многим, и если многим, в каком отношении многим; то же и относительно частей, не связанных непрерывно; и далее, будет ли каждая часть, как неделимая, образовывать с целым единое так же, как части сами с собой?) Но если [брать единое] как неделимое, оно не будет ни количеством, ни качеством и сущее не будет ни бесконечным, как утверждает Мелисс, ни конечным, как говорит Парменид, ибо неделима граница, а не ограниченное. Если же все существующее едино по определению, как, например, верхняя одежда и плащ, то выходит, что они повторяют слова Гераклита: одно и то же будет «быть добрым» и «быть злым», добрым и не добрым, следовательно, одно и то же и доброе и не доброе, и человек и лошадь, и речь у них будет не о том, что все существующее едино, а ни о чем — быть такого-то качества и быть в таком-то количестве окажутся одним и тем же.

Беспокоились и позднейшие философы, как бы не оказалось у них одно и то же единым и многим.

Поэтому одни, как Ликофрон, опускали слово «есть», другие же перестраивали обороты речи — например, этот человек не «есть бледный», а «побледнел», не «есть ходящий», а «ходит», — чтобы путем прибавления [слова] «есть» не сделать единое многим, как будто [термины] «единое» и «многое» употребляются только в одном смысле. Между тем существующее есть многое или по определению (например, одно дело быть бледным, другое — быть образованным, а один и тот же предмет бывает и тем и другим, следовательно, единое оказывается многим), или вследствие разделения, как, например, целое и части. И тут они уже зашли в тупик и стали соглашаться, что единое есть многое, как будто недопустимо, чтобы одно и то же было и единым и многим — конечно, не в смысле противоположностей: ведь единое существует и в возможности и в действительности.

Кто подходит к вопросу указанным образом, для того очевидна невозможность признать, что все существующее есть единое, и нетрудно опровергнуть основания, исходя из которых они доказывают это.

Оба они — и Мелисс и Парменид — рассуждают эристически, так как принимают ложные [предпо-сылки] и их выводы оказываются логически несостоятельными.

Рассуждение Мелисса значительно грубее и не вызывает затруднений: из одной нелепости у него вытекает все остальное, а это разобрать совсем нетрудно.

Что Мелисс рассуждает неверно, это ясно: он думает взять за основу, что если все возникшее имеет начало, то невозникшее его не имеет.

Нелепо, далее, и то, что для всякой вещи он признает начало, но не для времени, и не [только] для простого возникновения, но также для качественного изменения, как будто не может происходить [одновременного] изменения [всей вещи] сразу.

Затем, на каком основании [сущее] неподвижно, если оно едино? Ведь часть его, будучи единой, — вот эта вода, например, — движется сама в себе; почему же [подобным образом] не движется и все? Далее, почему не могло бы быть качественного изменения? Но, конечно, сущее не может быть единым по виду, а только по тому, из чего оно состоит (в этом смысле и некоторые из физиков называют его единым, в первом же — никогда); ведь человек отличен по виду от лошади, и противоположности [также отличаются] друг от друга.

Конец ознакомительного отрывка

ПОНРАВИЛАСЬ КНИГА?

Эта книга стоит меньше чем чашка кофе!
УЗНАТЬ ЦЕНУ

Источник: https://www.libfox.ru/131221-aristotel-fizika.html

Физика

Аристотель. Физика.

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц)

Так как знание, и [в том числе] научное познание, возникает при всех исследованиях, которые простираются на начала, причины и элементы, путем их уяснения (ведь мы тогда уверены, что знаем ту или иную вещь, когда уясняем ее первые причины, первые начала и разлагаем ее вплоть до элементов), то ясно, что и в науке о природе надо попытаться определить прежде всего то, что относится к началам. Естественный путь к этому ведет от более понятного и явного для нас к более явному и понятному по природе: ведь не одно и то же понятное для нас и [понятное] вообще. Поэтому необходимо продвигаться именно таким образом: от менее явного по природе, а для нас более явного к более явному и понятному по природе. Для нас же в первую очередь ясны и явны скорее слитные [вещи], и уж затем из них путем их расчленения становятся известными элементы и начала. Поэтому надо идти от вещей, [воспринимаемых] в общем, к их составным частям: ведь целое скорее уясняется чувством, а общее есть нечто целое, так как общее охватывает многое наподобие частей. То же самое некоторым образом происходит и с именем в отношении к определению: имя, например, «круг» обозначает нечто целое, и притом неопределенным образом, а определение расчленяет его на составные части. И дети первое время называют всех мужчин отцами, а женщин матерями и лишь потом различают каждого в отдельности.

Глава вторая

И вот, необходимо, чтобы было или одно начало, или многие, и если одно, то или неподвижное, как говорят Парменид и Мелисс, или подвижное, как говорят физики, считающие первым началом одни воздух, другие воду; если же начал много, то они должны быть или ограничены [по числу], или безграничны, и если ограничены, но больше одного, то их или два, или три, или четыре, или какое-нибудь иное число, а если безграничны, то или так, как говорит Демокрит, т. е. все они одного рода, но различаются фигурой или видом или даже противоположны. Сходным путем идут и те, которые исследуют все существующее в количественном отношении: они прежде всего спрашивают, одно или многое то, из чего состоит существующее, и если многое, ограничено ли оно [по числу] или безгранично; следовательно, и они ищут начало и элемент – одно оно или многое.

Однако рассмотрение вопроса об одном и неподвижном сущем не относится к исследованию природы: как геометр не может ничего возразить тому, кто отрицает начала [геометрии], – это дело другой науки или общей всем, – так и тот, кто занимается исследованием начал: ведь только единое, и притом единое в указанном смысле, еще не будет началом. Ведь начало есть начало чего-нибудь или каких-нибудь вещей. Рассматривать, таково ли единое, – все равно что рассуждать по поводу любого тезиса из тех, что выставляются ради спора (например, гераклитовского или высказанного кем-нибудь положения, что «сущее есть один человек»), или распутывать эристическое умозаключение; именно такое содержится в рассуждениях и Мелисса и Парменида, так как они принимают ложные предпосылки и их выводы оказываются логически несостоятельными. Рассуждения Мелисса значительно грубее и не вызывают затруднений: из одной нелепости у него вытекает все остальное, а это разобрать совсем нетрудно. Нами, напротив, должно быть положено в основу, что природные [вещи], или все, или некоторые, подвижны, – это становится ясным путем наведения. Вместе с тем не следует опровергать любые [положения], а только когда делаются ложные выводы из основных начал; в противном случае опровергать не надо. Так, например, опровергнуть квадратуру круга, данную посредством сегментов, надлежит геометру, а квадратуру Антифонта – не его дело. Однако хотя о природе они и не говорили, но трудностей, связанных с природой, им приходилось касаться, поэтому, вероятно, хорошо будет немного поговорить о них: ведь такое рассмотрение имеет философское значение.

Для начала самым подходящим будет – так как «сущее» употребляется в различных значениях – убедиться, в каком смысле говорят о нем утверждающие, что все есть единое: есть ли «все» сущность, или количество, или качество и, далее, есть ли «все» одна сущность, как, например, один человек, одна лошадь, одна душа, или это одно качество, например светлое, теплое или другое в том же роде.

Ведь все это – (утверждения], значительно отличающиеся друг от друга, хотя и [одинаково] несостоятельные. А именно, если «все» будет и сущностью, и количеством, и качеством – обособлены ли они друг от друга или нет, – существующее будет многим. Если же «все» будет качеством или количеством, при наличии сущности или ее отсутствии получится нелепость, если нелепостью можно назвать невозможное.

Ибо ни одна из прочих [категорий], кроме сущности, не существует в отдельности, все они высказываются о подлежащем, [каковым является] «сущность». Мелисс, с другой стороны, утверждает, что сущее бесконечно.

Следовательно, сущее есть нечто количественное, так как бесконечное относится к [категории] количества, сущность же, а также качество или состояние не могут быть бесконечными иначе как по совпадению – в случае если одновременно они окажутся и каким-либо количеством: ведь определение бесконечного включает в себя [категорию] количества, а не сущности или качества.

Стало быть, если сущее будет и сущностью, и количеством, сущих будет два, а не одно; если же оно будет только сущностью, то оно не может быть бесконечным и вообще не будет иметь величины, иначе оно окажется каким-то количеством.

Далее, так как само «единое» употребляется в различных значениях, так же как и «сущее», следует рассмотреть, в каком смысле они говорят, что все есть единое. Единым называют и непрерывное, и неделимое, и вещи, у которых определение и суть бытия одно и то же, например хмельной напиток и вино.

И вот, если единое непрерывно, оно будет многим, так как непрерывное делимо до бесконечности.

(Возникает сомнение относительно части и целого – может быть, по отношению к настоящему рассуждению, а само себе, – будут ли часть и целое единым или многим и в каком отношении единым или многим, и если многим, в каком отношении многим; то же и относительно частей, не связанных непрерывно; и далее, будет ли каждая часть, как неделимая, образовывать с целым единое так же, как части сами с собой?) Но если [брать единое] как неделимое, оно не будет ни количеством, ни качеством и сущее не будет ни бесконечным, как утверждает Мелисс, ни конечным, как говорит Парменид, ибо неделима граница, а не ограниченное. Если же все существующее едино по определению, как, например, верхняя одежда и плащ, то выходит, что они повторяют слова Гераклита: одно и то же будет «быть добрым» и «быть злым», добрым и не добрым, следовательно, одно и то же и доброе и не доброе, и человек и лошадь, и речь у них будет не о том, что все существующее едино, а ни о чем – быть такого-то качества и быть в таком-то количестве окажутся одним и тем же.

Беспокоились и позднейшие философы, как бы не оказалось у них одно и то же единым и многим.

Поэтому одни, как Ликофрон, опускали слово «есть», другие же перестраивали обороты речи – например, этот человек не «есть бледный», а «побледнел», не «есть ходящий», а «ходит», – чтобы путем прибавления [слова] «есть» не сделать единое многим, как будто [термины] «единое» и «многое» употребляются только в одном смысле. Между тем существующее есть многое или по определению (например, одно дело быть бледным, другое – быть образованным, а один и тот же предмет бывает и тем и другим, следовательно, единое оказывается многим), или вследствие разделения, как, например, целое и части. И тут они уже зашли в тупик и стали соглашаться, что единое есть многое, как будто недопустимо, чтобы одно и то же было и единым и многим – конечно, не в смысле противоположностей: ведь единое существует и в возможности и в действительности.

Глава третья

Кто подходит к вопросу указанным образом, для того очевидна невозможность признать, что все существующее есть единое, и нетрудно опровергнуть основания, исходя из которых они доказывают это.

Оба они – и Мелисс и Парменид – рассуждают эристически, так как принимают ложные [предпо-сылки] и их выводы оказываются логически несостоятельными.

Рассуждение Мелисса значительно грубее и не вызывает затруднений: из одной нелепости у него вытекает все остальное, а это разобрать совсем нетрудно.

Что Мелисс рассуждает неверно, это ясно: он думает взять за основу, что если все возникшее имеет начало, то невозникшее его не имеет.

Нелепо, далее, и то, что для всякой вещи он признает начало, но не для времени, и не [только] для простого возникновения, но также для качественного изменения, как будто не может происходить [одновременного] изменения [всей вещи] сразу.

Затем, на каком основании [сущее] неподвижно, если оно едино? Ведь часть его, будучи единой, – вот эта вода, например, – движется сама в себе; почему же [подобным образом] не движется и все? Далее, почему не могло бы быть качественного изменения? Но, конечно, сущее не может быть единым по виду, а только по тому, из чего оно состоит (в этом смысле и некоторые из физиков называют его единым, в первом же – никогда); ведь человек отличен по виду от лошади, и противоположности [также отличаются] друг от друга.

Такого же рода рассуждения применимы и к Пармениду, даже если имеются и некоторые другие, особенно к нему относящиеся. И тут опровержение сводится к тому, что одно у него оказывается ложным, другое – неверно выведенным.

Ложно то, что он понимает «сущее» однозначно, тогда как оно имеет несколько значений; выводит же он неверно потому, что, если взять только светлые [предметы] и обозначить единое светлым, все такие светлые [предметы] будут все же многими, а не единым: ведь светлое не будет единым ни в силу непрерывности, ни по определению, ибо одно дело быть светлым, другое – носителем светлого, [и сущее будет многим], даже если, кроме светлого, ничего отделимого не будет: не потому, что оно отделимо, а потому, что светлое отлично от того, чему оно принадлежит. Но этого Парменид еще не видел. Следовательно, [ему] необходимо принять сущее не только как обозначение единого, о котором оно сказывается, но и как сущее как таковое. Ведь привходящее свойство приписывается какому-нибудь субъекту, так что то, свойством чего оказалось сущее, [на самом деле] сущим не будет (ибо оно отлично от сущего), следовательно, будет чем-то не-сущим, а сущее как таковое, конечно, не будет принадлежать другому. Ибо оно не может быть каким-нибудь определенным предметом, если только сущее не обозначает многого – в том смысле, что каждое из этого множества будет существовать в отдельности, – но ведь предположено, что сущее обозначает единое. Если, таким образом, сущее и как таковое не принадлежит ничему другому, а все [остальные] вещи принадлежат ему, почему сущее, как таковое, будет означать в большей мере сущее, чем не-сущее? Ведь если сущее как таковое будет то же, что и светлое, а быть светлым не есть сущее как таковое (так как сущее не может быть его свойством, поскольку оно сущее, ибо нет сущего, которое не было бы сущим как таковым), то, следовательно, светлое не есть сущее – не в том смысле, что оно есть такое-то не-сущее, а в том, что оно вообще не-сущее. Следовательно, сущее как таковое не есть сущее; ведь [мы приняли, что будет] правильно сказать, что оно светлое, а светлое оказалось обозначением не-сущего. Таким образом, если сущее как таковое обозначает так же светлое, то сущее обозначает многое. Но сущее, если оно сущее как таковое, не будет также иметь величины, так как [если оно имеет величину, то оно имеет части, а это значит, что] у каждой из частей будет иное существование.

Что сущее как таковое разделяется на какие-то другие сущие как таковые, ясно также из (логики] определения: например, если человек есть сущее как таковое, то необходимо, чтобы и животное было сущее как таковое и двуногое (существо].

Если они не будут сущими как таковыми, они будут привходящими свойствами или человека, или какого-то другого субъекта.

Но это невозможно, ибо привходящим свойством называется следующее: или то, что может быть и не быть присущим чему-нибудь; или то, в определение чего включен предмет, свойством которого оно является; или то, в чем содержится определение предмета, которому оно присуще (например, сидячее положение есть отделимое [от человека], а в курносости содержится определение носа, о котором мы говорим, что ему привелось быть вздернутым); далее, то, что входит в определение [предмета] или является его частью, но в определение чего не входит определение целого, например определение двуногости – определение человека или бледности – бледного человека. Если дело обстоит таким образом и человек оказывается двуногим по совпадению, то необходимо, чтобы двуногость была отделима [от человека], так что человек мог бы не быть двуногим, или чтобы в определение двуногости входило определение человека. Последнее, однако, невозможно, так как, наоборот, первое включено в определение второго. Если же двуногость и живое существо суть свойства чего-то другого и каждое [из этих свойств] не имеет статуса сущего как такового, то [в этом случае] и человек стал бы свойством другого. Но сущее как таковое не может быть свойством чего бы то ни было, и к предмету, к которому прилагаются оба [признака] и каждый в отдельности, должно прилагаться и составленное из них. Значит ли это, что все состоит из неделимых сущностей?

А некоторые соглашались и с тем, и с другим рассуждением: с тем, что «все – единое», на том основании, что, если сущее обозначает единое, существует и не-сущее; с другим, исходящим из дихотомического деления, – путем допущения неделимых величин.

Очевидно, неправильно полагать, что если сущее обозначает единое и противоречащее этому суждение одновременно невозможно, то не будет ничего не-сущего: нет никаких препятствий для существования не абсолютно не-сущего, а в каком-то определенном смысле не-сущего. Утверждать же, что все будет единым, если, кроме самого сущего, не будет ничего другого, нелепо.

Кто же будет понимать само сущее иначе как определенное сущее как таковое. А если это так, ничто не препятствует существовать многому, как уже было сказано.

Итак, ясно, что сущее не может быть единым в указанном смысле.

Глава четвертая

А то, что говорят физики, идет в двух направлениях. Одни, полагая в основу сущего единый телесный субстрат – или один из трех [элементов], или что-нибудь другoe плотнее огня и тоньше воздуха, – все остальное порождают из него уплотнением и разрежением, производя таким образом многое.

(Но это противоположности, которые, вообще говоря, могут рассматриваться как избыток и недостаток, как то «большое» и «малое», о котором говорит Платон, с той только разницей, что он делает «большое» и «малое» материей, а «единое» – формой, они же единый субстрат делают материей, а противоположности – различиями и формами.

) Другие же предполагают, что из единого выделяются содержащиеся в нем противоположности, как говорит Анаксимандр и те, которые существующее считают единым и многим, как Эмпедокл и Анаксагор, ибо и они выделяют из смеси все остальное.

Отличаются же они друг от друга тем, что первый признает чередование этих состояний, второй же – однократное [возникновение], и тем, что Анаксагор признает бесконечные по числу подобочастные и противоположности, а Эмпедокл лишь так называемые стихии.

По-видимому, Анаксагор считал [подобочастные] указанным образом бесконечными потому, что он признавал истинным общее мнение физиков, что из не-сущего ничто не возникает (поэтому-то одни и говорят так: «все было вместе» и «возникновение того-то есть качественное изменение», другие же говорят о соединении и разъединении), а еще потому, что противоположности возникают друг из друга, следовательно, они содержались одна в другой. Ведь если все возникающее необходимо возникает либо из существующих [вещей], либо из несуществующих, а возникновение из несуществующих невозможно (в этом мнении сходятся все [писавшие] о природе), то они считали, что отсюда с необходимостью вытекает и остальное, а именно возникновение из существующих и имеющихся в наличии [частиц], но не воспринимаемых нами ввиду малости их масс. Поэтому-то они и говорят «все вмешано во всем», ибо видели, как все возникает из всего, кажутся же [вещи] различными и называются по-разному в зависимости от того, что в смеси бесчисленных [подобочастных] преобладает по количеству; вполне же чистым и целым не бывает ни светлого, ни темного, ни сладкого, ни мяса, ни кости, но чего имеется больше, такой и кажется природа предмета.

Если бесконечное, поскольку оно бесконечно, непознаваемо, то бесконечное по количеству или величине непознаваемо, сколь оно велико, а бесконечное по виду непознаваемо, каково оно по качеству.

Поскольку начала [у Анаксагора] бесконечны и по количеству и по виду, то познать образованные из них [вещи] невозможно: ведь мы только тогда полагаем, что познали сложную вещь, когда узнаем, из каких и из скольких [начал] она состоит.

Далее, если необходимо, чтобы [предмет], часть которого может быть любой по величине и малости, и сам был таким же (я говорю о частях, на которые разделяется содержащее их целое), и если невозможно животному или растению быть каким угодно по величине и малости, то ясно, что это невозможно и для какой-нибудь части, иначе это относилось бы и к целому. Мясо, кость и другие подобные им [вещества] суть части животного, а плоды – части растений; стало быть, очевидно, что невозможно мясу, кости или чему-либо другому [в этом роде] иметь любую величину – как в большем, так и в меньшем направлении.

Далее, если все это содержится друг в друге и не возникает, а выделяется, будучи заключено в другом, причем называется по тому, чего больше, и из любого [вещества] возникает любое [другое вещество] (например, из мяса выделяется вода, а мясо из воды), всякое же конечное тело уничтожается путем [отнятия от него] конечного тела, то ясно, что каждое [вещество] не может содержаться в каждом.

Ибо после изъятия из воды мяса и возникновения другого [мяса] путем выделения из остатка, даже если выделяющаяся [часть] будет все время меньше, все-таки она не станет меньше некоторой [определенной] величины.

А поэтому, если выделение остановится, не все будет содержаться во всем (ведь в оставшейся воде мяса уже не будет), если же оно не остановится, а изъятие будет происходить все время, то в конечной величине окажется бесконечное множество равных конечных [частей], что невозможно.

Кроме того, если всякое тело после отнятия некоторой части необходимо становится меньше, а количество мяса ограничено [определенными пределами] как в большем, так и в меньшем направлении, то ясно, что из наименьшего [количества] мяса не выделится никакого тела – ведь оно будет тогда меньше наименьшего.

Далее, в бесконечном множестве тел заключено уже бесконечное количество мяса, крови, мозга; хотя они и обособлены друг от друга, но тем не менее существуют – и каждое в бесконечном количестве, а это уже бессмысленно. А что они никогда не разъединятся, это говорится не вследствие достоверного знания, но правильно, так как свойства [вещей] неотделимы.

А именно, если будут смешаны цвета и состояния, то после разделения окажется нечто светлое или здоровое, не будучи ничем иным и без всякого субстрата.

Таким образом, нелеп «разум», стремящийся к невозможному, если он действительно хочет [все] разделить, в то время как сделать это невозможно ни в количественном, ни в качественном отношении: в количественном потому, что не существует наименьшей величины, в качественном же – из-за неотделимости свойств. Неправильно [Анаксагор] понимает и возникновение однородных [веществ].

Ведь иногда глина разделяется на частицы глины, иногда же нет. И способ, каким получаются кирпичи из дома и дом из кирпичей, не тождествен с тем, каким вода и воздух друг из друга состоят и возникают. Лучше брать меньше начал и в ограниченном числе, как это делает Эмпедокл.

Глава пятая

Все, конечно, принимают противоположности за начала: и те, которые говорят, что все едино и неподвижно (ведь и Парменид делает началами теплое и холодное, называя их огнем и землей), и те, которые говорят о редком и плотном, и Демокрит со своим полным и пустым, из которых одно он называет сущим, другое – не-сущим.

Кроме того, [у него полное различается] положением, фигурой и порядком, а это тоже роды противоположностей; для положения [такие противоположности суть] вверху, внизу, спереди, сзади; для фигуры – угловатое, [гладкое], прямое, округлое. Ясно, таким образом, что все считают начала в каком-либо смысле противоположностями.

И это вполне разумно, так как начала не выводятся ни друг из друга, ни из чего-либо другого, а, наоборот, из них все, а это как раз присуще первым противоположностям: они не выводятся ни из других, так как они первые, ни друг из друга, поскольку они противоположны.

Следует рассмотреть, однако, каким образом это получается и из общих соображений.

Прежде всего надо принять, что ни одной из существующих [вещей] не свойственно ни воздействовать на любую случайную вещь, ни испытывать с ее стороны воздействие и что любое не возникает из любого, если только не брать происшедшее по совпадению.

Действительно, каким образом бледное могло бы возникнуть из образованного, если только образованное не оказалось бы по совпадению небледным или смуглым? Но бледное возникает из небледного, и не из всякого, а из смуглого или промежуточного между ними, и образованное – из необразованного, однако не из всякого, а только из невежественного или промежуточного, если есть что-либо промежуточное между тем и другим. Точно так же при исчезании вещь не переходит в первое попавшееся: например, бледное не переходит в образованное иначе как по совпадению, а переходит в небледное и не в любое [небледное], а в смуглое или промежуточное; таким же образом и образованное, [исчезая, переходит] в необразованное, и притом не в любое [необразованное], а в невежественное или в промежуточное, если таковое между нами имеется.

Подобным же образом обстоит дело и во всех других случаях, так как не только простые вещи, но и сложные следуют тому же правилу – только это проходит незамеченным из-за того, что противоположные состояния не имеют названий.

Ибо необходимо, чтобы все слаженное возникало из неслаженного и неслаженное из слаженного и чтобы слаженное исчезало в неслаженности, притом не в любой случайной, а в противоположной [прежней слаженности].

И нет никакой разницы, говорим ли мы о ладе, или порядке, или о составе; очевидно, что рассуждение [во всех этих случаях] остается тем же.

Но ведь подобным образом возникают и дом, и статуя, и любое прочее; а именно, дом возникает из [предметов], которые были не сложены, но каким-то образом разделены, а статуя и любой другой оформленный предмет – из бесформенного состояния; и каждый из этих предметов представляет какой-то порядок или соединение.

Итак, если это правильно, то все возникающее будет возникать и все исчезающее исчезать или из противоположного, или в противоположное, или в промежуточное между ними. А промежуточные [вещи] состоят из противоположностей (например, цвета из белого и черного); таким образом, все естественно возникающее будет или [самими] противоположностями или [состоять] из противоположностей.

До этих приблизительно пор идет с нами и большинство прочих [философов], как мы сказали раньше: все они, полагая элементы и то, что ими называется началами, хотя и без [логического] обоснования, все-таки говорят о противоположностях, как бы вынуждаемые самой истиной.

Различаются же они друг от друга тем, что одни берут [пары противоположностей] первичные, другие – вторичные, одни – более доступные рассудку, другие же – чувству.

(А именно, одни считают причинами возникновения теплое и холодное, другие – влажное и сухое, иные – нечетное и четное, а некоторые – вражду и любовь, а все эти [противоположности] отличаются друг от друга указанным образом.

) Поэтому они говорят в некотором отношении одно и то же и одновременно различное: [по видимости] различное, каким оно и кажется большинству [из них], [а по существу] одно и то же, поскольку оно аналогично, ибо они берут [противоположности] из одного и того же ряда, так как одни из противоположностей заключают в себе другие, другие же заключаются в них.

Именно в этом отношении они говорят и одинаково, и по-разному, то хуже, то лучше: одни о том, как было сказано раньше, другие о том, что [более доступно] чувству (ведь общее познается рассудком, частное же – с помощью чувства, так как рассудок имеет дело с общим, а чувство – с частным); например, большое и малое [мыслятся] рассудком, редкое же и плотное [воспринимаются] чувством. Итак, что начала должны быть противоположными – это ясно.

Назад к карточке книги “Физика”

Источник: https://itexts.net/avtor--aristotel/145694-fizika-aristotel/read/page-1.html

Читать

Аристотель. Физика.
sh: 1: –format=html: not found

Аристотель

Физика

КНИГА ПЕРВАЯ (А)

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Так как знание, и [в том числе] научное познание, возникает при всех исследованиях, которые простираются на начала, причины и элементы, путем их уяснения (ведь мы тогда уверены, что знаем ту или иную вещь, когда уясняем ее первые причины, первые начала и разлагаем ее вплоть до элементов), то ясно, что и в науке о природе надо попытаться определить прежде всего то, что относится к началам. Естественный путь к этому ведет от более понятного и явного для нас к более явному и понятному по природе: ведь не одно и то же понятное для нас и [понятное] вообще. Поэтому необходимо продвигаться именно таким образом: от менее явного по природе, а для нас более явного к более явному и понятному по природе. Для нас же в первую очередь ясны и явны скорее слитные [вещи], и уж затем из них путем их расчленения становятся известными элементы и начала. Поэтому надо идти от вещей, [воспринимаемых] в общем, к их составным частям: ведь целое скорее уясняется чувством, а общее есть нечто целое, так как общее охватывает многое наподобие частей. То же самое некоторым образом происходит и с именем в отношении к определению: имя, например, «круг» обозначает нечто целое, и притом неопределенным образом, а определение расчленяет его на составные части. И дети первое время называют всех мужчин отцами, а женщин матерями и лишь потом различают каждого в отдельности.

ГЛАВА ВТОРАЯ

И вот, необходимо, чтобы было или одно начало, или многие, и если одно, то или неподвижное, как говорят Парменид и Мелисс, или подвижное, как говорят физики, считающие первым началом одни воздух, другие воду; если же начал много, то они должны быть или ограничены [по числу], или безграничны, и если ограничены, но больше одного, то их или два, или три, или четыре, или какое-нибудь иное число, а если безграничны, то или так, как говорит Демокрит, т. е. все они одного рода, но различаются фигурой или видом или даже противоположны. Сходным путем идут и те, которые исследуют все существующее в количественном отношении: они прежде всего спрашивают, одно или многое то, из чего состоит существующее, и если многое, ограничено ли оно [по числу] или безгранично; следовательно, и они ищут начало и элемент — одно оно или многое.

Однако рассмотрение вопроса об одном и неподвижном сущем не относится к исследованию природы: как геометр не может ничего возразить тому, кто отрицает начала [геометрии], – это дело другой науки или общей всем, — так и тот, кто занимается исследованием начал: ведь только единое, и притом единое в указанном смысле, еще не будет началом. Ведь начало есть начало чего-нибудь или каких-нибудь вещей. Рассматривать, таково ли единое, — все равно что рассуждать по поводу любого тезиса из тех, что выставляются ради спора (например, гераклитовского или высказанного кем-нибудь положения, что «сущее есть один человек»), или распутывать эристическое умозаключение; именно такое содержится в рассуждениях и Мелисса и Парменида, так как они принимают ложные предпосылки и их выводы оказываются логически несостоятельными. Рассуждения Мелисса значительно грубее и не вызывают затруднений: из одной нелепости у него вытекает все остальное, а это разобрать совсем нетрудно. Нами, напротив, должно быть положено в основу, что природные [вещи], или все, или некоторые, подвижны, — это становится ясным путем наведения. Вместе с тем не следует опровергать любые [положения], а только когда делаются ложные выводы из основных начал; в противном случае опровергать не надо. Так, например, опровергнуть квадратуру круга, данную посредством сегментов, надлежит геометру, а квадратуру Антифонта — не его дело. Однако хотя о природе они и не говорили, но трудностей, связанных с природой, им приходилось касаться, поэтому, вероятно, хорошо будет немного поговорить о них: ведь такое рассмотрение имеет философское значение.

Для начала самым подходящим будет — так как «сущее» употребляется в различных значениях — убедиться, в каком смысле говорят о нем утверждающие, что все есть единое: есть ли «все» сущность, или количество, или качество и, далее, есть ли «все» одна сущность, как, например, один человек, одна лошадь, одна душа, или это одно качество, например светлое, теплое или другое в том же роде.

Ведь все это — (утверждения], значительно отличающиеся друг от друга, хотя и [одинаково] несостоятельные. А именно, если «все» будет и сущностью, и количеством, и качеством — обособлены ли они друг от друга или нет, — существующее будет многим. Если же «все» будет качеством или количеством, при наличии сущности или ее отсутствии получится нелепость, если нелепостью можно назвать невозможное.

Ибо ни одна из прочих [категорий], кроме сущности, не существует в отдельности, все они высказываются о подлежащем, [каковым является] «сущность». Мелисс, с другой стороны, утверждает, что сущее бесконечно.

Следовательно, сущее есть нечто количественное, так как бесконечное относится к [категории] количества, сущность же, а также качество или состояние не могут быть бесконечными иначе как по совпадению — в случае если одновременно они окажутся и каким-либо количеством: ведь определение бесконечного включает в себя [категорию] количества, а не сущности или качества.

Стало быть, если сущее будет и сущностью, и количеством, сущих будет два, а не одно; если же оно будет только сущностью, то оно не может быть бесконечным и вообще не будет иметь величины, иначе оно окажется каким-то количеством.

Далее, так как само «единое» употребляется в различных значениях, так же как и «сущее», следует рассмотреть, в каком смысле они говорят, что все есть единое. Единым называют и непрерывное, и неделимое, и вещи, у которых определение и суть бытия одно и то же, например хмельной напиток и вино.

И вот, если единое непрерывно, оно будет многим, так как непрерывное делимо до бесконечности.

(Возникает сомнение относительно части и целого — может быть, по отношению к настоящему рассуждению, а само себе, — будут ли часть и целое единым или многим и в каком отношении единым или многим, и если многим, в каком отношении многим; то же и относительно частей, не связанных непрерывно; и далее, будет ли каждая часть, как неделимая, образовывать с целым единое так же, как части сами с собой?) Но если [брать единое] как неделимое, оно не будет ни количеством, ни качеством и сущее не будет ни бесконечным, как утверждает Мелисс, ни конечным, как говорит Парменид, ибо неделима граница, а не ограниченное. Если же все существующее едино по определению, как, например, верхняя одежда и плащ, то выходит, что они повторяют слова Гераклита: одно и то же будет «быть добрым» и «быть злым», добрым и не добрым, следовательно, одно и то же и доброе и не доброе, и человек и лошадь, и речь у них будет не о том, что все существующее едино, а ни о чем — быть такого-то качества и быть в таком-то количестве окажутся одним и тем же.

Беспокоились и позднейшие философы, как бы не оказалось у них одно и то же единым и многим.

Поэтому одни, как Ликофрон, опускали слово «есть», другие же перестраивали обороты речи — например, этот человек не «есть бледный», а «побледнел», не «есть ходящий», а «ходит», — чтобы путем прибавления [слова] «есть» не сделать единое многим, как будто [термины] «единое» и «многое» употребляются только в одном смысле. Между тем существующее есть многое или по определению (например, одно дело быть бледным, другое — быть образованным, а один и тот же предмет бывает и тем и другим, следовательно, единое оказывается многим), или вследствие разделения, как, например, целое и части. И тут они уже зашли в тупик и стали соглашаться, что единое есть многое, как будто недопустимо, чтобы одно и то же было и единым и многим — конечно, не в смысле противоположностей: ведь единое существует и в возможности и в действительности.

Источник: https://www.litmir.me/br/?b=159362&p=1

: АРИСТОТЕЛЬ. ФИЗИКА. «Физика» | Аристотель

Аристотель. Физика.

Единственный совет, который хотелось бы дать читателю «Физики», — не уподобляться тому ученому читателю, который любит указывать на ограниченность физического мышления Аристотеля, на его «поразительную слепоту» в отношении того, что этому читателю стало известно из современных школьных учебников. Это все равно, что упрекать китайского живописца классической школы, не использующего перспективы, за неправильное изображение пространства. Лучше исходить из того, что Аристотель вполне правильно понимал природу, но иначе, чем понимаем ее мы. Как он ее понимал, вот в чем следует разобраться.

Книга первая

В ней Аристотель рассуждает о началах, поскольку всякое исследование предполагает выяснение начал, причин и элементов. Рассматриваются три вопроса: существуют ли начала, каковы они и сколько их. Начала отличаются от элементов, и это не вполне ясно с современной точки зрения. Известные примеры первых начал, предлагаемые разными мыслителями, — вода, воздух и т. п.

Аристотель не согласен с Парменидом, утверждающим, что все едино, т. е. начало одно. Но и атомисты, полагающие что начал много, его не убеждают «Лучше брать меньше начал и в ограниченном числе, как это делает Эмпедокл», — замечает Аристотель. Позже модель Эмпедокла будет использована.

Мир представляется Аристотелю в виде сфер из земли, воды, воздуха и огня, охватывающих одна другую.

Книга вторая

Центральное понятие этой книги — природа. Оно используется не в привычном для нас смысле — окружающий мир, а в смысле рождения. И начала понимаются во временном смысле (архе).

То, что существует по природе, имеет в себе самом начало движения и изменения. Не по природе существуют вещи, сделанные человеком. Человек рождается от человека, но не стул от стула.

Согласно с природой ведет себя, например, огонь, устремляющийся вверх. Смысл этого понятия проясняется и выражением «природа чего-то».

Далее рассматриваются причины, каковы они и сколько их. Всего причин четыре: материальная — «то, из чего», например, медь — причина статуи; формальная — «что такое» (или сущность), производящая — источник изменения; и целевая — «то, ради чего».

Это число соответствует четырем возможным ответам на вопрос «почему». В физическом мире Аристотеля возможны случайные и самопроизвольные (спонтанные) явления. Любопытен критерий случайности — она бывает у тех существ, которым присуще счастье. Речь идет о свободе выбора, стало быть, о человеке.

Самопроизвольность же свойственна более широкому классу объектов.

Вообще, понятие «природа» имеет в физике Аристотеля фундаментальное значение. Из него следуют все другие понятия, и этим определяется структура «Физики». Природа — начало движения и изменения. Стало быть, после того, как смысл этого понятия установлен, естественно перейти к анализу движения и изменения.

Книга третья

Начинается она с вопроса о движении. Утверждается, что, не зная движения, мы не можем знать природы. Снова приходится уточнить, что под природой Аристотель понимает не окружающий мир, а то основание, из которого нечто возникает. Удивительно, как мало интересует Аристотеля движение механическое.

В этом иногда видят недостаток его физики. Но мы согласились так не считать. Интересно, что у Аристотеля тема движения влечет за собой тему бесконечности, и, кроме того, что нам привычнее, она предполагает обращение к понятиям пространства и времени.

На языке Аристотеля речь идет о месте, пустоте и времени.

Аристотель считает, что бесконечное существует (но не в отношении чувственно-воспринимаемого тела), и оно есть начало (всего). Этому понятию уделяется много места. Оно, как уже упоминалось, естественным образом появляется после понятия «движение».

Действительно, движение непрерывно, а непрерывность (континуум) выводит нас на понятие бесконечности. Странным может показаться такое утверждение: «для числа имеется предел в направлении к наименьшему, а в направлении к большему оно всегда превосходит любое множество». Дело в том, что у греков числа вообще начинались с единицы.

Бесконечно время и движение, но Вселенная как тело пространственно конечна.

Книга четвертая

Ее темы — место, пустота и время. Логика строго выдерживается: из понятия природы следует понятие движения и бесконечности. А движение «невозможно без места, пустоты и времени». В начале ставится задача уяснить, что есть место. Место не есть просто пустое пространство. Хотя бы потому, что понятие о месте возникает при наблюдении взаимной перестановке различных вещей.

Аристотель приписывает месту некую силу. Ведь каждое тело стремится занять как бы положенное ему место. Этим объясняется то, что камень, предоставленный самому себе, падает и тонет, а, скажем, пузырек воздуха всплывает. Это и есть движение по природе. Сила места, по Аристотелю, удивительна и является первой из всех прочих сил. Сущность места трудно понять.

Оно не относится ни к причинам, ни к свойствам, ни к форме или материи. Остается сказать нечто банальное: место есть что-то вроде сосуда, точнее, непередвигающийся сосуд. А в более общем смысле — это граница объемлющего тела. Стало быть, место не может быть чем-то отдельно существующим.

Против этого положения впоследствии будут возражать сторонники Ньютона, но сторонники Эйнштейна как будто вновь к нему вернутся.

Наши современники иногда упрекают Аристотеля за то, что в его физике нет понятия пространства, иными словами, за то, что его физика не похожа на их физику.

Она действительно не похожа, она не механистична, а, скорее, биологична. Вспоминается Платон и его формула «каждому свое место».

Там речь о людях в идеальном государстве, здесь — о телах, упорядоченных в целостную систему наподобие организма.

Важный для Аристотеля вопрос — вопрос о пустоте. Он утверждает, что пустоты нет, и доказывает это весьма скрупулезно. Одно из доказательств опирается на такую мысль: если бы была пустота, не было бы движения по природе, ибо не было бы различия между верхом и низом. Поскольку движение по природе есть, стало быть, нет пустоты.

Время связано с движением, это — мера, или, как выражается Аристотель, «число движения». Но числа надо кому-то считать. Кроме души, некому. Следовательно, «без души не может существовать время». В свою очередь и время измеряется движением.

Каким именно? Движением по кругу, так как перемещение — первичное движение, а в нем первичным является круговое.

Понятно, что эти соображения об измерении времени движением предопределены наблюдением над вращением небесной сферы, последней от земной сферы.

Книга пятая

Итак, резюмируем все предыдущее цепочкой понятий: природа — причина — движение — бесконечность — место — пустота — время. В четырех первых книгах программа определения и истолкования основных физических понятий завершена. Далее, в остальных четырех книгах, Аристотель исследует различные аспекты движения. Можно поэтому утверждать, что «движение» является центральным понятием «Физики».

Прежде всего устанавливаются типы движения. Их три — движение «качества, количества и в отношении места».

Эти виды получаются из знаменитого списка десяти категорий (приводятся только восемь, без «положения» и «состояния»). Показано, почему к другим пяти категориям не применимо понятие «движение».

Таким образом, остается движение как качественное изменение, как количественное изменение — рост и убыль, и как перемещение.

Книга шестая

В ней продолжается исследование движения. Здесь Аристотеля интересует проблема непрерывности. Анализ ведется в такой абстрактной форме, что читатель не много потеряет, если при первом чтении эту книгу пропустит.

А если на первом чтении для него вообще закончится изучение «Физики», потери тоже будут не большими. Аристотель понимал, что читать книгу шестую очень трудно, поэтому он снабдил ее множеством пояснительных рисунков. В современных изданиях эти рисунки помещать не принято.

Известна эта книга тем, что в ней (глава девятая) Аристотель вступает в полемику с Зеноном, доказывающим невозможность движения. Он разбирает четыре знаменитых апории, показывая, что Зенон «рассуждает неправильно». Ему это было ясно.

А между тем во все времена находились люди, с большим увлечением отстаивавшие аргументацию Зенона. Встречаются они и сегодня.

Книга седьмая

Исследователи творчества Аристотеля утверждают, что эта книга составлена одним из его последователей и содержит три несвязанных между собой части. Начинается она толкованием знаменитого принципа Аристотеля «все, что движется, приводится в движение другим». Применение этого принципа к «другому», т. е.

к тому телу, которое двигает первое, и т. д. приводит к вопросу о первом движущем (перводвигателе). Аристотель намечает здесь доказательство существования перводвигателя, но во всей полноте этот вопрос обсуждается в книге восьмой. Существует три рода движущих, т. е. того, что приводит в движение.

Это следует из существования трех типов движения — в отношении места, качества и количества. Поэтому одно движущее перемещает, другое вызывает качественные изменения, третье обусловливает рост и убыль. Далее обсуждаются соответствующие примеры. Из них видно, что физика для Аристотеля вовсе не то, что для нас.

Скажем, движение в форме качественных изменений относится не только к телам, но и к воспринимающей их части души.

Принцип «все, что движется, приводится в движение другим», как известно, противоречит закону инерции, установление которого предполагает высокий уровень абстрактного мышления. Можно сказать, что механика Аристотеля описывает не чистое движение тел, а движение тел в среде.

Школьное объяснение закона инерции основано на мысленном уменьшении сопротивления среды, так что, например, катящийся шар, получив толчок, в конце концов, никогда не остановится. У Аристотеля движение происходит так, что движимое всегда соприкасается с движимым. Вообще главное отличие физики Аристотеля от физики Ньютона в наглядности.

Основные ее положения есть констатации самых элементарных фактов. Человек перемещает камень, лошадь тянет телегу. Значит, все движущее что-то движет, есть объект и субъект движения.

Сразу возникает вопрос, а что приводит в движение человека или лошадь? Что движет падающий камень или всплывающий пузырек воздуха? И приходится ухищряться, чтобы и эти движения объяснялись основным принципом. Удивительно то, что это Аристотелю удается.

Книга восьмая

Эта книга известна в истории философии и теологии тем, что в ней излагается теория перводвигателя, того, что движет космос в целом. В начале ставится вопрос о вечности и неуничтожимости движения, и Аристотель отвечает на него положительно.

Далее формулируется основное положение, «разрешающее все затруднения»: одни предметы неподвижны, другие всегда движутся, третьи попеременно причастны либо движению, либо покою.

Важно понять, чем приводятся в движение тела, движущиеся согласно природе, например, камень, движущийся вниз и пламя, устремленное вверх (напомним, что у Аристотеля верх и низ — направления нс относительные, а абсолютные) Это движение, на первый взгляд, противоречит основному принципу, т. е. положению «все движущиеся тела приводятся в движение чем-нибудь».

Но Аристотелю удается, хотя и с некоторой натяжкой, это противоречие устранить. Легкие и тяжелые тела «по природе определены куда-нибудь». Но они начинают двигаться, когда устраняется сдерживающее их препятствие (в школьной физике говорят при этом о «свободном падении»). Таким образом, эти тела не движут сами себя, что и требовалось доказать.

Существование перводвигателя доказывается чисто логически. Если все, что движется, движется под действием другого, то, начав с какого-либо конкретного тела, мы будем мысленно двигаться от него к другому, а затем к третьему и т. д., охватывая в этом рассмотрении все больше и больше тел.

Эта цепь движимых и движущих должна иметь предел, «не идти до бесконечности». Но тогда первое в этом ряду, или последнее в нашем рассмотрении, само не движется, но движет все, что существует. Это и есть первый неподвижный двигатель.

После того, как философия Аристотеля была возрождена в европейской культуре (середина XII века), эта его аргументация стала использоваться для одного из доказательств существования Бога.

Аристотель считал важным установить иерархию типов движения. Оказывается, что первым из трех — качество, количество, место — является изменение в отношении места, или перемещение. А первым из видов перемещения является движение круговое.

Этими приоритетами можно объяснить, почему механика и в классической физике является дисциплиной номер один, и почему физики всегда отдают предпочтение круговым орбитам, идет ли речь о движении планет или электронов. Первичность кругового движения доказывается так.

Всякое перемещение бывает либо круговым, либо прямолинейным, либо смешанным. Очевидно, что последнее не может быть первичным. Прямолинейное движение тоже отпадает, так как оно не может быть вечным.

Вспомним, что бесконечность пространства в физике Аристотеля отсутствует, значит для такого движения «должна наступить остановка». Выходит, что только круговое движение может быть вечным, а вечное совершеннее преходящего и потому первично.

В «Физике» учение Аристотеля о перводвигателе еще физично. Перводвигатель отождествляется здесь со сферой звезд.

В «Метафизике» (это слово означает то, что написано после «Физики») Аристотель прямо называет перводвигатель Богом, который представляется идеальным началом, упорядочивающим материальный мир.

Именно учению о перводвигателе Аристотель обязан тем, что его философия была воспринята христианской теологией и стала достоянием европейской культуры.

В. В. Шкода

Источник: http://litra.pro/fizika/aristotelj/read/9

Физика Аристотеля

Аристотель. Физика.

Физика – третий раздел «теоретической философии» Аристотеля (два других – метафизика и математика). Он излагается в одноименном трактате («Физика»), состоящем из 8 книг и содержащем очерк учения Аристотеля о природе.

Возникновение и исчезновение предметов, все изменения, которым подвергается материя, основаны, согласно Аристотелю, на законах движения; оно – бессмертная жизнь природы в пространстве и времени. Цель этого процесса природы постепенное расширение владычества формы над материею, расширение и совершенствование жизни.

По разнице впечатлений, которые производят на чувства материальные предметы, Аристотель, основываясь на противоположностях теплого и холодного, сухого и влажного, перечисляет в своей «Физике» четыре основных вещества («стихии»):

Ø Вещество теплое и сухое – огонь (теплота);

Ø вещество теплое и влажное – воздух;

Ø холодное и влажное – вода;

Ø холодное и сухое – земля.

По разнице направлений движения, Аристотель принимает 2 разновидности+ 1 особая:

Ø движение вверх («к границе мира»);

Ø движение вниз («к центру мира»);

Ø круговое перемещение; оно совершеннейший вид движения, потому что оно принадлежит вселенной в целом и составляет природу эфира, вечного, неизменного, бесстрастного существа, непричастного борьбе стихий; этот эфир – единственное материальное существо, имеющее божественную природу.

Причина этой разницы та, что одни тела тяжелы, а другие легки.

В соответствии с этим каждая из стихий имеет свое «естественное место»: огню и воздуху по их внутреннему принципу свойственно двигаться вверх, а земле и вода – вверх. Представления о силе тяжести в «Физике» Аристотеля нет, оно возникло лишь в Европе Нового времени.

В каждом сложном теле соединены все четыре стихии; перемены в пропорциях сочетания этих стихий производят то, что тела возникают и исчезают.

Устройство вселенной, по Аристотелю, обусловливается отношением эфира к стихиям и взаимными отношениями стихий. Вселенная составляет одно целое, одну систему. Она имеет форму шара; в этом шаре движутся небесные тела, тоже имеющие шарообразную форму. Они двинутся в стройном порядке по концентрическим кругам, которые расположены один над другим.

Земля, составляющая центр вселенной, имеет форму шара, как мы видим по очертанию её тени и лунным затмениям; другое доказательство шарообразности земли то, что все тела имеют стремление собираться к центру. Границу вселенной в «Физике» Аристотеля образует небо – живое существо, состоящее из эфира.

Своим вечным круговым движением, видимым при наблюдении за звездами, оно сообщает такое же движение и вселенной. Это движение небо получает от первой движущей причины, действующей на внешнюю окружность его.Кроме этого общего движения вселенной есть особенные движения небесных тел и стихий, обусловленные их природою.

Стройность всех движений во вселенной, по мнению Аристотеля, неопровержимо свидетельствует о наличии в мире божественного провидения.

Небо, по теории, развиваемой Аристотелем в «Физике», состоит из нескольких концентрических сфер. Одна из них – звездное небо – резко отличается своими свойствами от других сфер, составляющих планетную систему.

Движение звездного неба неизменно круговое, и число светил на звездном небе очень велико; потому оно самая божественная часть вселенной.

Звезды этого неба, согласно Аристотелю, – вечные, блаженные существа, чья природа несравненно выше человеческой; свободные от всяких перемен и страданий, они ведут блаженнейшую жизнь.

Система планет, к числу которых принадлежат солнце и луна, тоже свободна от перемен и страданий и тоже имеет божественную природу. Но её движение не чисто круговое, и орбиты планет имеют косое положение.

Область небесных светил, неизменного бытия и неизменного кругового движения соответствует в «Физике» Аристотеля тому, что народное верование греков называло царством бессмертных богов.

Но и земной мир, находящийся под солнцем и луною, имеет в себе некоторые элементы вечного движения.

Оно создаётся в нем бесконечным круговоротом возникновения и исчезновения, вечностью видов смертных существ.

26. Этика и политика Аристотеля.

Аристотель считал, что проблема этики и политики принадлежат к одной области практических наук, затрагивающих цели человека как индивида (этика) и как члена общества (политика).

Объединяющей целью выступает стремление к достижению блага. При этом индивидуальное благо должно быть подчинено общему, то есть политика, как руководящая наука обществом, стоит выше этики.

Благоявляется целью самой для себя, но по содержанию оно определенно особенностью и назначением человека. Поэтому благо для человека раскрывается в разумной деятельности, которой он достигает совершенства.

Благом же является достижения согласия с самой совершенной из добродетелей, которая является умением ориентироваться и выбирать надлежащий поступок, деятельность, приводящую к определению место положения добра.

Добро это середина между крайними понятиями, между излишеством и недостатком. Но средняя точка не может быть найдена в пределах дурного. Добро это выбор из хорошего наилучшего, более совершенного состояния, к которому и должен стремиться человек.

Добродетель также подразумевает сознательность действий и чёткое следование нравственным принципам. Порок же всегда произволен и не осознан. Аристотель так и определял добродетель, как приобретённое свойство, достигаемое в сознательном действии путём отыскания середины.

Добродетели бывают этические (добродетели характера, развивающиеся из положительных привычек) и дианоэтические (интеллектуальные добродетели, проистекающие из обучения).

Проявлением высшей добродетели является справедливость, которая выступает мерой всех благ. Высшей мерой каждой добродетельной деятельности выступает нравственное блаженство, а самой приятной деятельностью является созерцание истины.

Наиболее сильно человек приближается к добродетели и блаженству в деятельности, направленной на бессмертие. Бессмертие мы можем достигнуть лишь творя дела общественные, то есть созидая на благо общества.

Таким образом, общество, государство, как вид общения становятся новой ступенью в достижении высшего блага человеком.

27. Эллинистические школы. Основные проблемы.

Эллинизм охватывающий период от завоевания Александра Македонского и до падения Западной Римской империи, характеризует собой последующую античную философию.

Сохранив многое из античной классики, эллинизм, по существу, завершил ее. Философия сосредоточивалась на субъективном мире человека.

В философии эллинизма, когда жизнь общества подвергалась всевозможным социальным потрясениям, отмечается своеобразие школ и направлений.

Примерно во времена Александра Македонского были основаны четыре философские школы:

Ø киников,

Ø скептиков,

Ø эпикурейцев,

Ø стоиков

К позднему эллинистическому периоду относится неоплатонистов.

Наиболее видные представители школы киников — ученик Сократа Антисфен (ок. 450 — ок. 360 до н.э.) и Диоген (ок. 400 — ок.-325 до н.э.).

Бродячие и невозмутимые киники проповедовали верховенство природы и разума, единой сущности всего существующего и ничтожность всех искусственных и исторических разделений границ, ратуя за принцип космополитизма.

Человек по самой своей природе, следовательно, всякий человек, учили они, имеет высшее достоинство и назначение, состоящее в свободе от внешних привязанностей, заблуждений и страстей — в непоколебимой доблести духа.

Еще одним философским течением раннего эллинизма является скептицизм (от греч. skeptukos — рассматривающий, исследующий, критикующий).

Это течение возникло не на пустом месте, а на основе выработанных предшествующими мыслителями идей о постоянной текучести всех событий сущего, противоречиях между чувственными впечатлениями и мышлением, о принципе относительности всех явлений. Основателем скептицизма считают Пиррона (360— 270 до н.э.). На его воззрения сильное влияние оказал Демокрит.

По Пиррону, философ — это тот, кто стремится к счастью, а оно состоит в невозмутимости и в отсутствии страданий. Скептицизм Пиррона — это не полный агностицизм: безусловно достоверны для нас наши чувственные восприятия, когда мы рассматриваем их лишь как явления.

Если нечто кажется нам сладким или горьким, следует высказаться так: «Это кажется мне горьким или сладким». Воздержание от категорического суждения об истинной природе вещей рождает чувство невозмутимости, безмятежности. Именно в этом и состоит высшая степень доступного философу истинного счастья.

Выдающимися представителями эпикуреизма являются Эпикур (341—270 до н.э.) и Лукреций Кар (ок. 99—55 до н.э.). Эпикурейцев интересовали вопросы устроения, комфорта личности в сложном историческом контексте того времени. Эпикур развивал идеи атомизма.

Эпикур выдвинул идею, резко отличающуюся от трактовки атомов Демокритом. Это идея об «отклонении» атомов, когда атомы движутся в «связном потоке». По Эпикуру, атомам присуща «свобода воли», которая и определяет «непременное отклонение».

Поэтому атомы способны описывать разные кривые, начинают касаться и задевать друг друга, сплетаться и расплетаться, в результате чего возникает мир. Таким образом, Эпикур впервые в истории философской мысли выдвинул идею об объективности случайности.

И Эпикур и Лукреций самым недвусмысленным образом признают существование богов.

Стоицизм как специфическое направление философской мысли просуществовало с III в. до н.э. до III в. Стоицизм — это наименее «греческая» из всех философских школ.

Ранние стоики, в большинстве своем сирийцы: Зенон Китионский (не путать с Зеноном Элейским с апориями) с Кипра, Клеанф, Хрисипп. К поздним стоикам (I и II вв.

) относятся Плутарх, Цицерон, Сенека, Марк Аврелий — это в основном римляне. Их труды дошли до нас в виде полных книг.

Стоики в своих воззрениях, безусловно, выдвигали на первый план понятие спокойного и всегда уравновешенного, даже «бесчувственного» мудреца. В этом проявлялся идеал внутренней свободы, свободы от страстей, который лелеяли почти все стоики.

Характеризуя различные свойства души, стоики особое внимание уделяли феномену воли; учение было построено на волевом принципе, на самообладании, терпении и т.п. Они стремились к полному самодавлению.

Стоики исходили из принципа всеобщей целесообразности.

Неоплатонизм — направление античной философии позднего эллинизма (III—IV вв.), систематизировавшее основные идеи Платона с учетом идей Аристотеля.

Личностной спецификой неоплатонизма является учение о сохранении внутреннего покоя личности и ее защите от различного рода потрясений, характерных для данного периода истории Римской империи и связанных с ее дряхлением и распадом.

Философской сердцевиной неоплатонизма является разработка диалектики платоновской триады единое — ум — душа и доведение ее до космического масштаба. Так, развивалось учение Аристотеля об «уме-перводвигателе» и о его самосознании, в силу которого он выступал одновременно и субъектом, и объектом, содержа в себе свою собственную «умственную материю».

Основатель школы неоплатонизма — Плотин (ок. 205 — ок. 270). Согласно Плотину, центральная выдающаяся фигура всего неоплатонизма — душа не есть тело, но зато душа осуществляется в теле и тело есть предел ее существования. Ум тоже не есть тело.

Но без ума вообще не существовало бы никакого организованного тела. Материя находится также в самом уме, Кроме чувственной материи существует, по Плотину, еще и «умопостигаемая материя», а ум тоже есть известного рода тело, а именно смысловое тело.

Плотин развивал идею действия «мировой души» по всему Космосу.

Не нашли то, что искали? Воспользуйтесь поиском:

Источник: https://studopedia.ru/14_69251_fizika-aristotelya.html

Book for ucheba
Добавить комментарий