Дисциплинарное общество (Фуко).

Дисциплинарное общество

Дисциплинарное общество (Фуко).

ДИСЦИПЛИНАРНОЕ ОБЩЕСТВО (фр. societe disciplinaire) – форма общественной организации и социального контроля, характерная для обществ Модерна. Понятие «дисциплинарное общество» было введено французским философом М. Фуко в его лекционных курсах 1970-х годов и в работе «Надзирать и наказывать: рождение тюрьмы» (1975).

Дисциплинарное общество рождается в западном мире в 18-19 веках в процессе модернизации старых европейских обществ.

Его появление было обусловлено необходимостью осуществления надзора над большими множествами индивидов с целью приспособления их к функциональным требованиям индустриальных, рыночно-капиталистических и административно-бюрократических порядков обществ Модерна.

Благодаря этому в дисциплинарном обществе Модерна развивается целый спектр методов надзора и контроля, присутствующих во всех важнейших его институтах: в школе и больнице, на фабрике и в казарме, в тюрьме и в исправительно-трудовой колонии.

Базисной единицей контроля и надзора в дисциплинарном обществе становится индивидуальное тело, которое не рассматривается лишь во множестве ему подобных тел, но подвергается специальной переработке и принуждению с тем, чтобы сделать подвластными и следующими логике власти даже самые элементарные его проявления.

Методы, которые делают возможным контроль над действиями тела, обеспечивают постоянное подчинение его сил и навязывают им отношения послушания и полезности, М. Фуко называет «дисциплинами». В 17-18 века дисциплины становятся общими формулами господства, что позволяет М. Фуко считать дисциплинарными обществами прежде всего западные общества 18-19 веков. Эти дисциплины надзора, контроля и послушания характеризуются принципиальной новизной по сравнению со всеми предшествующими обществами.

Так, в отличие от «обществ власти суверена», которым дисциплинарное общество идет на смену, функции дисциплинарного общества связаны не с взиманием прибавочного продукта и не с правом осуждения подданных на смерть, а с организацией производства и с нормированием и администрированием жизнью.

Безусловно, человеческое тело всегда служило предметом внимания для власти, налагавшей на него определенные запреты и обязательства и подвергавшей его тем или иным мерам принуждения. Тем не менее дисциплинарные техники обществ Модерна несли в себе много нового.

Помимо изменения форм социального контроля происходит изменение самих его масштабов: в обществах Модерна предметом надзора и контроля становятся все индивиды вместе и в то же самое время – каждый по отдельности, в результате чего техники надзора и контроля оказываются чрезвычайно эффективным средством индивидуализации.

Власть в дисциплинарном обществе одновременно и омассовляет, и индивидуализирует индивидов; она как организует их в единое социальное тело, так и формирует индивидуальность каждого члена этого тела. М.

Фуко называл подобного рода матрицу функционирования власти в дисциплинарном обществе «биовластью» и выводил происхождение этой двойной заботы из пастырской власти священника – власти пастыря над всем стадом вместе и над каждой овцой в отдельности.

Применительно к западной современности 18-19 веков речь в данном случае идет о превращении гражданской власти в светского «пастыря», действующего иными средствами, в роли которых выступают техники надзора и контроля. Этот новый тип контроля и надзора способствует также превращению людей в объект наблюдения и научного исследования. На этой основе в европейских обществах Нового времени возникают гуманитарные науки, которые лишь с появлением дисциплинарного общества с его индивидуализирующими практиками надзора и наказания обретают шанс получить свой специфический объект – отдельного индивида.

Иными словами, в дисциплинарном обществе применение техник надзора и контроля не ограничивается одними отрицательными, «репрессивными» эффектами приведения к повиновению и увеличения полезности; дисциплинарное общество выполняет также важную функцию индивидуализации, поскольку одновременно наблюдает и контролирует всех индивидов вместе и каждого по отдельности. В этой связи М. Фуко говорит о характерной для современного общества «политической технологии индивидов», под которыми он понимает такие техники самости, которые делают возможным объединение индивидов в отдельные общности на основе их индивидуализации и именно на ней основывают интеграцию современных обществ, способствуя тем самым бесперебойному функционированию характерных для них практик и институтов. Необходимо, однако, отметить, что в отличие от 18-19 веков, западная современность второй половины 20 века характеризуется разносторонним кризисом «дисциплинарных обществ» и переходом от них к «обществам контроля» (Ж.  Делез).

Современная западная философия. Энциклопедический словарь / Под. ред. О. Хеффе, В.С. Малахова, В.П. Филатова, при участии Т.А. Дмитриева. М., 2009, с. 135-136.

Источник: http://ponjatija.ru/node/12733

Концепция дисциплинарного общества Мишеля Фуко

Дисциплинарное общество (Фуко).

Мишель Фуко – противоречивый, неоднозначный и зачастую непонятный автор. “Я думаю, – говорил он в 1984 г.

, – что побывал на большинстве клеток политической шахматной доски, последовательно, а иногда и одновременно: анархист, левый, открытый или замаскированный марксист, нигилист, явный или скрытый антимарксист, технократ на службе у Шарля де Голля, новый либерал и т.д.

В действительности я предпочитаю никак не идентифицировать себя, и я удивлен разнообразием оценок и классификаций”. Фуко постоянно пересматривал свои собственные взгляды и неоднократно противоречил себе. Это стало для него своего рода программой.

Однако, одна из тех тем, которой он широко занимался, был социальный контроль, и здесь важными являются понятия дисциплины и дисциплинарного общества. Дисциплина подразумевается, как некое средство контроля над человеком, его телом.

Тело человека должно быть послушным, оно должно следовать определенным принципам и отвечать за определенные функции.

Тело регулируется биовластью – это реализация практической власти, то есть практики здравоохранения, связанной с защитой жизни, на все области жизни человека; она дает человеку право жить и умирать.

Властные структуры работают так слажено, что люди перестают обращать на них внимание, но дисциплина и надзор в обществе все равно присутствуют. Тело и душа, дисциплина и эмоциональный порыв, публичная казнь и тюремное заключение – все это стало составляющими в построении теории М. Фуко о дисциплинарном обществе.

Концепция дисциплинарного общества частично была представлена М. Фуко в одной из его самых известных работ “Надзирать и наказывать”. Автор писал книгу довольно долго: с момента выхода последней монографии М.

Фуко “Археология знания” до публикации новой работы прошло шесть лет.

Эти годы автор посвятил политической деятельности, поэтому судить о развитии его философских взглядов можно только по текстам лекций и отдельным выступлениям.

Современное общество, убежден Фуко, есть общество дисциплинарное. Своим появлением оно обязано реформе судебной и уголовной систем в конце XVIII – начале XIX вв, которая повлияла на появление новой правовой системы, имевшей несколько коренных отличий от предыдущей.

Во-первых, правосудие стало предметом судебной и политической власти. Во-вторых, появился прокурор, который символизировал собой двойника жертвы или истца. В-третьих, давнее понятие “ущерба” было заменено понятием “правонарушение”, и касалось оно уже не индивида, а существующей власти.

В-четвертых, государство стало той стороной, которая начала требовать возмещения ущерба.

Что же такое понятие правонарушения, которое было упомянуто в отличиях судебной и уголовной систем? Это то, что вредит обществу. Тем самым правонарушение может разрушать его как систему. Таким образом, преступник является врагом общества.

Поэтому, чтобы не содействовать дальнейшему уничтожению системы и общества, к преступнику нужно применять карательные действия. Возможными наказаниями могут быть депортация, публичное осуждение, принудительные работы или наказание “око за око”.

Фуко начинает свою книгу “Надзирать и наказывать” с описания публичной казни в 1757 году и распорядка дня Парижского дома малолетних заключенных, действующего в 1838 году, и приходит к выводу, что, меньше чем за век, наказание за правонарушение меняет свой первоначальный облик, публичные казни исчезают из жизни гражданина.

Можно возразить и заметить, что за разные преступления человек может понести различные наказания, но, в действительности, происходит коренной перелом в обществе, а именно – отмена публичных пыток и казней как таковых. Это процесс происходит не так быстро, как могло показаться, однако количество публичных казней сильно сокращается.

Тайная казнь не могла удовлетворять потребностей власти в поддержании страха среди людей, и сам народ протестовал против этого, ведь так они могли быть уверены, что правосудие свершилось и преступник получил по заслугам.

Поэтому посредством публичной казни власть не только показывала свою силу, но и справедливость принятого решения.

Теперь наказание становится скрытой частью судебного процесса, и это не делает его предметом публичного обозрения, как было ранее. Тело больше не является главной целью судебно–уголовного процесса.

Отмена публичных казней и пыток означает исчезновение народных зрелищ, а также ослабление власти монарха над телом преступника. После отмены казней власть не будет забирать жизнь за жизнь, а заберет самое главное, что есть у человека – его свободу.

В данной ситуации Фуко усматривает два основных момента: 1) исчезновение “наказания” как зрелища и 2) перенесение объекта наказания с тела на “душу” приговоренного. Теперь в наказании оказался перемещен акцент с искупления своей вины на исправление.

Судить стали душу человека, в результате чего в судебную систему проникло оценочное, диагностическое суждение о том, что такое плохо и что такое хорошо.

В новой дисциплинарной системе на место публичного наказания становится уголовный процесс с наблюдением и допросом.

Фуко называет новую модель “знание – власть”, так как наблюдаемый (следователь) обладает властью и формирует о наблюдаемом (подсудимом) определенное знание, которое в дальнейшем будет выступать основой для “фиксирования” наблюдаемых.

Но любопытно здесь другое – техника контроля возникает “снизу”, поэтому верховная власть не сходит сверху, а распространяется снизу.

Вернемся к фиксированию наблюдаемых. Все дисциплинарные институты, а в частности судебные, имеют своей целью фиксацию членов общества. Для Фуко труд не является неотъемлемой сущностью человека, как это полагали Гегель и Маркс.

Фуко уверен, что связь между человеком и трудом синтетическая, и задача власти – выстраивать социальные институты так, чтобы привязать индивида к производственному аппарату.

Поэтому фиксирование индивида имеет несколько целей: 1) превращение времени жизни индивида в рабочее время; 2) контроль над телами и их производительностью; 3) эпистемологическая власть.

Власть дисциплины всеохватывающая и всепоглощающая, она касается не только тел индивидов, но и их жестов, поступков и слов. Фуко рассматривает наказание, как сложную социальную функцию власти или как политическую тактику.

Для власти выгодно захватить тело, потому как оно обладает производительной силой.

Анализируя новую технику (или по – другому, тактику) власти, Фуко выделяет несколько основных правил, на которых держится такая власть:

1. Правило минимального количества. Создать такую ситуацию, при которой избегание наказания становится намного “выгоднее”, чем совершение преступления.

2. Правило достаточной идеальности. Представление о боли должно пугать человека намного больше, чем ее реальное проявление, поскольку власть будет оказывать свое влияние на человека не с помощью физической силы, ас помощью самой идеи боли.

3. Правило побочных эффектов. Наибольшее воздействие наказание должно оказывать на тех, кто еще не совершил преступление. Это значит, что реальный преступник не должен совершать преступление повторно, и это покажет остальным действие наказания.

4. Правило абсолютной достоверности. Идея о том, что связь с совершением преступления и последующим наказанием должна мыслиться абсолютно необходимой. Народ должен запомнить и осознать, что за преступлением всегда идет наказание.

5. Правило общей истины. Реальность наказания всегда должна следовать за реальностью преступления.

6. Правило оптимальной спецификации. Для получения наибольшего эффекта по уменьшению правонарушений, каждому из них нужно дать определение и классифицировать.

Тело больше не является главным орудием власти, теперь в ее руках свобода и независимость человека. Власть прежде всего должна найти место индивида в пространстве. Для преступника таким местом становится тюрьма.

Это место, где правонарушитель отбывает наказание, а также то место, в котором можно пристально наблюдать за правонарушителем и анализировать его психологическое состояние для дальнейших манипуляций.

Самым главным принципом дисциплинарной власти Фуко обозначает “принцип взгляда”: “Отправление дисциплины предполагает устройство, которое принуждает игрой взгляда: аппарат, где технологии, позволяющие видеть, вызывают проявления и последствия власти и где средства принуждения делают видимыми тех, на кого они воздействуют”. Таким образом развивается техника надзора или взгляда, который все видит, но сам остается невидимым. “Каждый взгляд – сколок с глобального действия власти”.

Основной моделью и архитектурным образом такого бинарного разделения Фуко считает “паноптикон” Дж. Бентама. В нем Фуко видит стремление власти следить за всеми действиями заключенного, изучать ход его перевоспитания. Этот архитектурный образ представляет собой кольцеобразное здание с башней в центре. В башне имеются широкие окна, которые выходят внутрь этого кольца.

Само здание разделено на четыре равных камеры, в каждой камере по два сквозных окна, которые находятся напротив соответствующих окон в здании. Тем самым надзирателю предоставляется возможность полностью просматривать все помещение.

Здесь не работает принцип темницы, где тьма играет на руку преступнику; яркий свет создает полную видимость, а значит, возможность для постоянного контроля.

Каждый индивид находится на своем определенном месте, в своей камере, что не дает ему шанса сгруппироваться с другими заключенными, они не имеют постоянного контакта с людьми в соседних камерах, следовательно, вероятность заговора между преступниками равна нулю. По мнению Фуко, такая конструкция здания хорошо подходит для психиатрических учреждений, больниц, школ.

В отличии от традиционной тюрьмы, в Паноптиконе создается лишь видимость заключения, она становится ловушкой для заключенного, поскольку нет больше тьмы, которая могла бы скрыть его от надзирателей. Заключенный становится объектом наблюдения: за ним постоянно следят, но сам он никого не видит, ни других заключенных, ни самого надзирателя.

Преступник в такой ситуации становится контролируемым от А до Я. “Основная цель “Паноптикона” – привести заключенного в состояние сознаваемой и непрестанной видимости, обеспечив “автоматическое” функционирование власти”.

В своих бразильских лекциях Фуко отметил, что “для нашего общества Бентам важнее, нежели Кант и Гегель”, потому что сегодня человек живет в запрограммированном Бентамом обществе.

Таким образом, Бентам обозначил главный принцип дисциплинарной власти: власть должна быть невидимой и недоступной для проверки. Власти не нужно прибегать к физическому насилию, подчинение рождается механически.

Но, что намного важнее, заключенный берет на себя ответственность за властное принуждение и начинает сам себя контролировать. Власть достигает своих целей и задач, и становится не только невидимой, но и бестелесной.

Паноптикон – идеальная архитектурная модель, которая может быть использована не только в тюремной практике. Данная визуализированная модель может быть применена для лечения больных или умалишенных, обучения школьников или надзора за рабочими во время производственного труда.

При этом паноптическая система помогает усовершенствовать институт власти: при большей эффективности задействовано намного меньше тех, кто является представителем власти.

Более того, эта система отвечает демократическим принципам, к которым общество тяготеет последнее время: здесь нет никакой тирании, каждый может понять устройство власти, здесь во главе это устройство, а не тиран. Паноптизм становится общим принципом новой “политической автономии”, цель и объект которой – отношения дисциплины.

“Мы гораздо меньше греки, чем мы думаем – пишет Фуко – мы находимся не на скамье амфитеатра и не на сцене, а в паноптической машине, мы захвачены проявлениями власти, которые доводим до себя сами, поскольку служим колесиками этой машины”.

Книга “Надзирать и наказывать” стала одной из самых известных работ Фуко благодаря концепции дисциплинарного общества, которую он изложил. Как писал Делёз, “он стал автором той новой концепции власти, которую искали многие, но не смогли ни обнаружить, ни сформулировать”.

Суммируя все вышесказанное, можно отметить несколько основных составляющих дисциплинарного общества и той модели власти, которую описал Мишель Фуко. Изменение характера наказания: уход от публичной казни и манипуляций с телом, переход к судебно–правовой системе и манипуляциями с душой человека.

Наказание рассматривается как сложная социально–политическая функция власти, которая имеет своей целью создание наиболее эффективного и фиксированного индивида. Власть стала невидимой, бестелесной и невозможной для проверки. Во главе дисциплинарного общества стоит устройство, а не конкретное политическое лицо.

Общество в целом подчинено дисциплине, которая руководствуется не физическим насилием, а политической тактикой.

Библиография

Делез Ж. Фуко. М.: Издательство гуманитарной литературы, 1998.

Дьяков М. Мишель Фуко и его время. СПб.: Алетейя, 2010.

Сокулер З. Знание и власть: наука в обществе модерна. СПб.: РХГИ, 2001.

Фуко М. Интеллектуалы и власть. // Фуко М. Избранные политические статьи, выступления и интервью. Ч.2. М.: ПРАКСИС, 2015.

Фуко М. Надзирать и наказывать: Рождение тюрьмы. М.: Ад Маргинем Пресс, 2015.

Foucault M. Interview: (Polemics, Politics and Problematization) // Foucault M. Essential Works. Vol. 1. N.Y: 1997. .

Источник: https://www.metamorphosis-journal.com/single-post/2017/04/18/%D0%9A%D0%BE%D0%BD%D1%86%D0%B5%D0%BF%D1%86%D0%B8%D1%8F-%D0%B4%D0%B8%D1%81%D1%86%D0%B8%D0%BF%D0%BB%D0%B8%D0%BD%D0%B0%D1%80%D0%BD%D0%BE%D0%B3%D0%BE-%D0%BE%D0%B1%D1%89%D0%B5%D1%81%D1%82%D0%B2%D0%B0-%D0%9C%D0%B8%D1%88%D0%B5%D0%BB%D1%8F-%D0%A4%D1%83%D0%BA%D0%BE

2.6. Концепция дисциплинарной власти М. Фуко: «Тем, что другого запрешь в сумасшедший дом, своего ума не

Дисциплинарное общество (Фуко).

«Тем, что другого запрешь в сумасшедший дом,

своего ума не докажешь».

Ф.М. Достоевский

из первого предисловия к «Истории безумия

в классическую эпоху» М. Фуко

Современное общество все чаще характеризуют с помощью чуждого русскому языку прилагательного «постмодернистское». Сказать, что это такое – «постмодерн» – довольно сложно, т.к. даже сами философы, занимающиеся данной проблематикой, не могут прийти к сколько-нибудь единому мнению.

Как известно, постмодерн является следующим этапом, после модерна, развития западноевропейской культуры. Не существует и устоявшейся точки зрения, когда же была пересечена граница между модерном и постмодерном, однако большинство авторов указывают на середину XX века[622].

Однако, факт остается фактом – постмодернизм оказал сильнейшее влияние на все стороны общественной жизни: экономику, искусство, политику и пр. И, скорее всего, модерн, предшествовавший постмодерну, несмотря на всю их кажущуюся конфронтацию, лишь подготовил почву для расцвета постмодернистского общества.

В этом смысле нам импонирует точка зрения ряда исследователей, усматривающих в смене данных эпох лишь звенья одной цепи[623]. Попробуем же разобраться, что ценного для понимания взаимодействия общества и государственной власти дают нам философские разработки проблемы «модернизм – постмодернизм».

И в этом отношении неоценимую помощь нам окажут фундаментальные работы М. Фуко, посвященные эволюции характера государственной власти. На примере французской, немецкой, отчасти русской истории автор предпринимает попытку осмысления генезиса взаимоотношений личности и государства в течение последних столетий.

Следует сразу заметить, что под государственной (политической, дисциплинарной) властью М. Фуко понимал не просто власть, осуществляемую соответствующими полномочными органами, а всю совокупность методов по упорядочению общественной жизни, исходящих из центра управления – макиавеллевского stato.

Для М. Фуко непреходящий интерес к политической власти был обусловлен и причинами личного порядка: его юношеские годы обучения в коллеже Святого Станислава (г. Пуатье) выпадают на время нацистской оккупации Франции. М. Фуко становится свидетелем ареста и исчезновения ряда преподавателей и многих учеников.

Сам он вспоминал: ««Когда я пытаюсь воскресить свои эмоциональные переживания того времени, меня поражает, что все они оказываются связанными с политической ситуацией. Я помню, как чуть ли не впервые испытал почти животный ужас.

Это произошло, кажется, в 1934 году, когда нацисты убили австрийского канцлера Дольфуса»[624].

В 1946 г. М. Фуко ценой невероятных усилий воплощает свою мечту – он зачислен в престижное учебное заведение Эколь Нормаль в Париже. Для изучения философии, истории, филологии открываются новые горизонты.

Усиленные занятия наукой, стремление выделиться на фоне иных, не менее талантливых учеников, были настоящей проверкой психики на прочность. Именно тогда М. Фуко проявляет нетрадиционную половую ориентацию.

Последующий ярко выраженный интерес к проблемам психологии, безусловно, связан со студенческими психическими пертурбациями философа.

Все это предопределило движение М. Фуко в направлении философии безумия или «безумной философии». Занятия в Эколь Нормаль предполагали в том числе и посещение психиатрической лечебницы. Позже он начинает посещать и тюремную больницу. В сферу научных интересов М. Фуко устойчиво входят «безумие» и «правонарушение», которые он позже объединит под именем «ненормальности».

Эти темы М.

Фуко затем последовательно раскрывает в своих произведениях: «История безумия в классическую эпоху» (1961), «Рождение клиники: Археология врачебного взгляда» (1963), «Слова и вещи» (1966), «Археология знания» (1969), «Надзирать и наказывать» (1975), «История сексуальности» (1976—1984), «Воля к знанию», том I (1976), «Использование удовольствий», том II (1984), «Забота о себе», том III (1984).

Объединяет их всех идея запретности ненормальности в современном обществе и несогласие автора с этим. Лозунгом этих произведений станет любимая М. Фуко цитата из Р. Шара: «Развивайте вашу законную непохожесть».

Итак, проследим мысль М. Фуко о дисциплинарной власти. Исторически, вплоть до появления абсолютных монархий в Европе, до эпохи буржуазных революций[625], государственная власть строила свои взаимоотношения с обществом и личностью на несколько иных началах.

А, если быть точнее, государственная власть не стремилась осуществлять сколько-нибудь жесткий или непрерывный контроль над обществом. Да, даже если она и попыталась усилить свое влияние, общество проигнорировало бы такую инициативу. Конечно же, это вовсе не исключало конфликтов между государством в лице суверена и отдельной личностью.

Но под правонарушением понималось вовсе не деяние, посягающее на общественный порядок. Правонарушение было, прежде всего, вторжением в сферу власти суверена, открытый вызов, неуважение, брошенные установленным им правилам[626]. И суверен, таким образом, старался ликвидировать именно инородное тело, вторгшееся в сферу его господства. Этим отчасти и объясняется, говорит М.

Фуко, стремление палача во время публичной казни как можно больше истязать тело преступника, уничтожить его физически. Это еще раз подчеркивает тот факт, что государство и общество не сливались в единое неразделимое под руководством первого из них. Они со-существовали.

Вторжение представителей общества в сферу господства государственной власти или наоборот, неизменно приводили к ответной реакции, реакции на инородное присутствие. И если инородный угрожающий элемент нельзя было оттеснить на ранее занимаемые им позиции, то его оставалось только уничтожить.

Во всяком случае, государственная власть никогда не претендовала на вездесущность. Социальные отношения развивались естественно, попыток их «нормализации» не предпринималось, т.к. не было самой «нормы». Данное положение М.

Фуко наглядно иллюстрирует на примере эпидемий чумы, неоднократно прокатывавшихся по Европе. Так, флорентийский писатель Дж.

Боккаччо (1313-1357) в своем «Декамероне»[627] указывал, что во время сильнейшей эпидемии чумы 1348 года, свидетелем которой он был, городское население произвольно рассредоточивалось по провинции.

Государственная власть, осознав опасность свободного перемещения горожан во время эпидемий, начинает предпринимать следующие меры: изобретается процедура принудительного исключения.

Почему мы говорим «изобретается»? Ведь исключение, известно еще первобытному обществу, когда осуждение на изгнание, по сути, означало смерть, т. к. выжить вне коллектива было почти невозможно[628].

Разница в том, что раньше индивид сам, по собственному желанию покидал коллектив либо к этому его понуждало именно общество в качестве реакции на проступок. Теперь же вопросы исключения, изоляции берет под свой контроль государственная (дисциплинарная) власть.

Именно под государственным руководством строятся загородные лепрозории, в которые и направляются все те, в отношении которых есть подозрение на какую-либо заразную болезнь.

Следующим шагом по усилению государственного контроля за зараженными лепрой (проказой) было установление комендантского режима в городах, когда ни один житель во время чумной эпидемии не мог покинуть своего дома без разрешения государственного служащего под страхом смертной казни.

То есть процедура исключения заменяется несколько иной: процедурой наблюдаемого включения. Прокаженный член общества уже не изгоняется, напротив, оставляется в коллективе, но уже под неустанным контролем со стороны государственной власти. Таким образом, основываясь на массе исторических материалов, М.

Фуко делает вывод о постепенном усилении контроля со стороны государственной власти в области здравоохранения.

Другим, не менее ярким примером является развитие истории безумия в Европе. Вплоть до эпохи Просвещения, как указывал М. Фуко, с безумцами, которых тогда вовсе не считали больными, поступали двояко.

Их либо отмежевывали от общества (причем это делало само общество): одним из ярких примеров здесь служат немецкие die Narrenschiffen («корабли дураков»), когда городская община садила всех своих умалишенных на корабль и доверял их судьбу течению Рейна.

И второй вариант: отношение к безумцам как к провозвестникам божьего на земле – как к юродивым. Если и происходила изоляция безумного, то это делалось именно самим обществом. Так, классик английской литературы У.

Теккерей даже вводит специальную фразу – «дядя уехал в Бразилию»[629], что означало сумасшествие такого дяди: гости продолжают интересоваться, как ему живется в Бразилии, хотя все прекрасно понимают, что семья просто держит его в дальней комнате дома. Именно семья осуществляла изоляцию безумцев.

С приходом модерна государственная власть, присвоив безумцам статус больных, по мотивам ограждения общества от потенциально опасных членов начинает осуществлять их изоляцию уже от своего имени. Более того, постмодернистский этап характеризуется лишь усилением данной тенденции: теперь государство даже обязывает общество сообщать об известных последнему фактах безумства.

И то, что ныне действующий Закон Российской Федерации «О психиатрической помощи и гарантиях прав граждан при ее оказании»[630] предусматривает обращение родственников душевнобольного в государственные медицинские учреждения за помощью, уже не вызывает удивления у общества. Хотя несколько столетий назад такая семья рассматривалась бы как предавшая своего представителя.

Таким образом, государственная власть, изобретя понятие «ненормальных» представителей общества, изобрела и процедуру их нормализации, суть которой в исправлении необычного члена общества под неусыпным контролем.

Причем государственная власть понудила общество начать говорить о не-нормальных как больных. «Только изворотливость языка позволяет приписывать один и тот же смысл выражениям “болезни тела” и “болезни души”»[631], – писал М. Фуко.

В своем дневнике Великий князь Константин Романов вспоминал, что члены царской семьи, выйдя из церкви после пасхальной службы, трижды целовались с юродивыми на паперти, несмотря на все язвы последних[632]. Представить себе что-то подобное сейчас невозможно.

Государственная власть заставила отказаться общество от своих «ненормальных» и передать их под непрерывный контроль государства.

Разум Нового времени отказался от своего зеркального отражения в виде безумия. Он испугался гримас, своих собственных отраженных гримас. Однако, разум вышел из этого противо-стояния с безумием не через открытую победу над последним, а посредством устранения диалога.

Безумие в одночасье и в одностороннем порядке было объявлено недостойным разума. И если отрывистые изречения юродивого еще столетие назад повергали в трепет монархов, то в XVII-XIX вв. устанавливается монолог разума. Неразумие заключено в стены лепрозория и описано как клинический случай.

Голос безумия более не доносится через стены психиатрической лечебницы.

Описывая указанные процессы, М. Фуко замечает, что впервые в человеческой истории мерой неразумия становится определенное отклонение от социальной нормы. Не случайно, именно в Новое время изобретается учение о субъективной стороне правонарушения.

В специально изобретенной для этого научной терминологии «нормальная» («разумная») часть общества вменяет другой ее «ненормальность».

На самом же деле, нарождающийся буржуазный миропорядок в страхе за свое существование подвергает осуждению любую непохожесть, инаковость.

Представление о психической болезни как болезни абсурдно. Безумие – не «факт природы», а «факт цивилизации», т.е. изобретено буржуазным человеком. По М. Фуко, безумие/ненормальность – это форма защиты индивида от насилия социальных и государственных институтов.

Это сфера максимальной свободы, в которую можно укрыться, если окружающая действительность вступит в острое противоречие с цветущей сложностью личности. Буржуазное же общество, объявив свои идеалы универсальными, запретила быть безработным, сумасшедшим, больным, правонарушителем.

Возможными стали лишь эксцессы «ненормальности», граничащие с гениальностью, с которыми общество до поры до времени мирилось. По М. Фуко, благодаря Гойе, Ван Гогу, Ницше и Саду «западный мир вновь обрел возможность перейти черту разума в неистовстве насилия и, минуя все обетования диалектики, вернуться к трагическому опыту безумия».

Но это были лишь вспышки на общем мрачном горизонте серой разумности. В конце концов и «гениальное сумасшествие» будет отвергнуто буржуазным миром. Начертав на своих флагах cogito западный мир окончательно растерял завещанный греками дионисийский дух.

Ценность такого осмысления истории болезни и безумия в Европе М. Фуко в том, что оно позволяет по-иному взглянуть на взаимоотношения современного общества и государства.

Государственная (любая публичная/ дисциплинарная) власть, позиционируя себя как защитницу общества, как гаранта ненарушения порядка, в то же время не может не использовать процедуру нормализации. М. Фуко писал: «Экзамен со всеми его техниками документации превращает каждого индивида в конкретный «случай».

Случай представляет собой одновременно и объект для отрасли знания и объект для ветви власти.

Отныне случай (в отличие от случая в казуистике или юриспруденции) не есть совокупность обстоятельств, определяющая действие и способная видоизменить применение правила; случай есть индивид, поскольку его можно описать, оценить, измерить, сравнить с другими в самой его индивидуальности; но также индивид, которого требуется муштровать или исправлять, классифицировать, приводить к норме, исключать и т. д.»[633].

Начиная с эпохи Просвещения государственная власть уже не признает наличие демаркационной линии между сферой своего господства и сферой господства общества: они сливаются воедино и, что самое важное, находятся под контролем со стороны государственной власти. Прав был М.

Фуко, когда говорил: «Эпоха Просвещения, открывая свободы, изобрела и дисциплины»[634]. Появляется макиавеллевское stato – общество-государство; государство, внедренное в тело общества; общество, оформленное государством. Новая дисциплинарная власть институализируется во многих формах. В 1971 г. созданное М.

Фуко движение «Группа информации о тюрьмах» так сформулировало свои программные ориентиры в брошюре «Нестерпимо!»:

«Нестерпимы:

трибуналы,

полицейские,

больницы,

психиатрические лечебницы,

школа,

военная служба,

пресса,

телевидение,

государство»[635].

Современное государство помимо исторически оправданной охранительной функции неправомерно присвоило несвойственную ему функцию регулятивную. Р.В. Насыров замечает: «На государстве всегда лежит печать его происхождения, тех причин и условий, которые вызвали государство к жизни. Государство – чрезвычайное (курсив наш) средство предотвращения распада и хаоса…

», оно «не совпадает с обществом»[636]. Государство – не единственный упорядочивающий общественные отношения институт, оно вовсе не присуще обществу имманентно. На опасность иной трактовки роли государственной власти в обществе указывал еще А.

де Токвиль: «Большинство считает, что правительство действует неудовлетворительно, но все сходятся во мнении, что оно должно действовать еще активнее и все брать в свои руки»[637].

Понятие о ненормальности отдельных аспектов поведения человека утвердилось настолько, что сейчас правомерность его использования почти не ставится под сомнение.

Это позволяет государственной власти на совершенно ином, более тонком уровне управлять обществом и отдельными его членами. Прежнее государство, не будучи слитым с обществом, позиционировало себя как отличное от общества. «Вы думаете, что государство – это вы.

Нет, государство – это Я», – провозгласил Людовик XIV представителям всех сословий, слушавшим речь монарха на коленях в дождевой грязи[638].

С падением границы между государством и обществом (чему не в малой степени способствовала теория общественного договора) исчезает и отождествление государственной власти с фигурой суверена[639]. Приход эпохи модерна ознаменовал развенчание убежденности в присущей короне монополии на государственную власть.

Идеологи буржуазных революций выдвинули идею о том, что каждый обладает частичкой государственной власти, является носителем государственного суверенитета. Граница между государством и обществом начинает постепенно исчезать, государственный суверенитет трансформируется в народный.

Теперь государство действительно уже не «Я» монарха, теперь государство – это Мы, замятинское Мы. И если ранее, как мы уже указывали, под правонарушением понимался личный вызов, оскорбление, брошенные правонарушителем монарху, то теперь под таковым понимается посягательство на все общество.

Семья, укрывшая преследуемого монаршей стражей беглеца, получала одобрение со стороны соседей. Семья, сделавшая подобное сегодня, встретит, скорее, общественное осуждение. Необходимость в фигуре палача отпадает, т. к. общество берет на себя его работу. Вор – уже посягатель не на государственную власть, а на само общество.

Тот факт, что вора нужно наказывать, содержится уже не в эдиктах, указах государя, а вытекает из личной убежденности каждого. Необходимость в грубом корректирующем вмешательстве со стороны государственной власти во многом отпадает, т.к. каждый член общества уже на подсознательном и осознанном уровне стремиться сам себя привести к норме, нормализовать.

Внедрение в сознание субъекта мысли о необходимости постоянного жесткого внутреннего контроля над своим поведением используется как инструмент манипулирования людьми в масштабах всего общества. «Авторитарная выучка, грубые формы манипулирования индивидом и его «одомашнивание» ушли в прошлое»[640], – отмечает Ж. Липовецки. У М.

Фуко встречаем следующее: «Перестав быть искусством причинения невыносимых страданий, наказание становится экономией «приостановленных» прав»[641]. Под «приостановленными» правами он, думается, понимал те сферы, которые ранее наполнялись субъектом, были местом проявления его личной мощи.

После же изменения границы между государством и обществом первое получило доступ к понятию «норма», с помощью которого можно вводить критерии нормальности и ненормальности. Внедренное в сознание субъекта представление о (не-)нормальности и означает экономию приостановленных прав.

Отклоняющееся от «нормы» поведение устраняется уже без непосредственного вмешательства со стороны государственной власти, ведь «государство – это Мы», а, значит, «Мы – это государство». «Понятие «норма» подразумевает, что нечто должно быть или совершаться и, особенно, что человек должен действовать (вести себя) определенным образом (курсив авт.)»[642], – писал Г. Кельзен.

Следовательно, при таком подходе, общество-государство не только может, но и должно взять на себя контроль над процессом нормализации своих членов. К. Юнг по этому поводу писал: «Создалась понемногу коллективная культура, дающая, правда, каждому единичному человеку гораздо более широкие «права человека», нежели античный мир, однако имеющая и крупный недостаток, ибо она, в основе своей, является субъективно рабской культурой, отличающаяся от античного порабощения большинства лишь перемещением его в область психологии…»[643].

Не зря «паноптикум» становится ключевым термином для поздней философии М. Фуко. Им он обозначает новую концепцию пенитенциарных учреждений, созданную Дж. Бентамом.

Суть ее в таком круговом конструировании тюрьмы, когда из некого центрального пункта можно вести постоянное наблюдение за всеми, при этом оставаясь невидимым. Каждый из заключенных не знает, за какой из расположенных по кругу камер в данный момент наблюдает надзиратель. Т.к.

центральный пункт надзирателя скрыт за светоотражающим стеклом. Надзирателя, на самом деле, может и не оказаться на месте, но важно постоянное ощущение внешнего контроля, который, в конце концов, становится самоконтролем. Достаточно установить муляж камеры видеонаблюдения для того, чтобы достичь нужного эффекта.

По сути, М. Фуко в «тюремной» терминологии описывает господствующие сегодня техники постоянной, неусыпной нормализации каждого, что и дает возможность определить современное государство как полицейское.

Но М. Фуко предрекает крах модернистского проекта – предельно разумное общество обречено на идеологическое банкротство, оно разрушит само себя и не заметит этого. М.

Фуко завершает свою «Историю безумия» следующими словами: «Хитрость безумия торжествует вновь: мир, полагающий, будто знает меру безумию, будто находит ему оправдание в психологии, принужден именно перед безумием оправдывать себя, ибо в усилиях своих и спорах он соразмеряется с безмерностью таких творений, как произведения Ницше, Ван Гога, Арто. И нигде менее всего в своем познании безумия он не находит уверенности, что эти творения безумия оправдывают его».

Мишель Фуко предельно многолик. Ему не присуща простота («нормальность») ни в философии, ни в быту. «Он носил маски, которые то и дело менял», – сказал Ж. Дюмезиль, знавший Фуко как никто другой[644]. Везде, где только мог, он пытался пошатнуть человеческое, слишком человеческое, а, точнее, буржуазное, слишком буржуазное. И хотя в знаменитых майских событиях 1968 г.

во Франции М. Фуко непосредственно не участвовал, т.к. находился в то время в Тунисе, все же в последующих отголосках «Красного мая» (конец 1960-х – 1970-е гг.) имя М. Фуко присутствует постоянно. Он заметен среди студентов, участвует в потасовках с полицией. М.

Фуко до конца своей жизни сохраняет верность избранному в начале пути лозунгу: «Развивайте вашу законную непохожесть!».

Источник: https://sci-book.com/gosudarstva-prava-teoriya/kontseptsiya-distsiplinarnoy-vlasti-47320.html

Фуко М. Дисциплинарное общество в кризисе

Дисциплинарное общество (Фуко).

– Каковы отношения между Вашей теорией власти и классическим пониманием власти? И что же нового содержится в Вашей теории?

– Отличается вовсе не теория власти, отличается сам ее предмет и точка зрения на неё. Ведь в общем теория власти говорит о власти на языке права и ставит вопрос о её законности, границах и происхождении. Мои же исследования обращаются к техникам и технологии власти.

Они сосредоточены на изучении того, как власть властвует и заставляет себе повиноваться. Начиная с XVII и XVIII столетий подобная технология развилась необычайно, но все-таки вообще не исследовалась.

А ведь современное общество породило разнообразные способы сопротивления власти, такие, как феминизм, студенческие движения, и отношения между подобными видами сопротивления и техниками власти создают интересный объект исследования.

– Предметом Вашего рассмотрения является именно французское общество. До какой же степени результаты Ваших исследований могли бы притязать на всеобщность? Приложимы ли они непосредственно, например, к обществу японскому?

– Это вопрос очень важный. Предмет исследования всегда определяется временем и пространством, как бы мы ни пытались придать ему общезначимость. Моя цель заключается в том, чтобы исследовать технику власти, которая

319

постоянно ищет новые средства и возможности, а предмет моих исследований – это общество, подчиняющееся уголовному законодательству. И это общество устроено по-разному во Франции, Германии и Италии. Ибо имеет место отличие систем.

Однако способ организации, что делает власть столь действенной, напротив, один и тот же. Поэтому я и выбрал Францию как тип европейского общества, подчиняющегося определенной системе уголовного права.

И исследовал, как внутри него развилась дисциплина, как в ходе развития индустриального общества и увеличения численности населения она изменялась.

И эта дисциплина, которая в деле удержания власти показала себя столь действенной, теперь утратила солидную долю собственной эффективности. Теперь в индустриально развитых странах подобные виды дисциплины входят в состояние кризиса.

– Вы только что сказали про “кризис дисциплины”. Что же произойдёт после такого кризиса? Таятся ли здесь возможности для нового общества?

– С IV-V столетий считалось, что развитие западного общества зависит от того, насколько действенно власть выполняет свои задачи. Например, как много значения придавалось тому, как отцовская или родительская власть блюла поведение детей внутри семьи.

И если подобный механизм ломался, то и общество разваливалось. То, как повинуется индивид, всегда было важным делом. Но за последние годы общество изменилось, да и индивиды тоже. Ибо они становятся все более непохожими друг на друга, отличными и независимыми.

Появляется все больше различных категорий людей, которые дисциплине не поддаются, и потому мы вынуждены задумываться над развитием общества без дисциплины. Правящий класс все еще пронизывает старая техника власти.

Однако ясно, что в будущем нам придется расстаться с нынешним дисциплинарным обществом.

320

– Вы настаиваете на существовании микровластей, тогда как в современном мире главной темой пока еще остается государственная власть. Какое место занимает общественная власть в вашей теории власти?

– Обыкновенно мы придаем государственной власти особую значимость. И многие полагают, что другие формы власти проистекают из нее.

Однако я думаю, что даже если и рано говорить, что государственная власть проистекает из других видов власти, то, по крайней мере, она на них основана и как раз они позволяют государственной власти существовать.

Как же можно заявлять, что вся совокупность властных отношений, существующих между двумя полами, между детьми и взрослыми, в семье, на работе, между больными и людьми в добром здравии, между нормальными и ненормальными проистекает из государственной власти? Если мы хотим изменить государственную власть, нужно перестроить те разнообразные отношения власти, которые действуют внутри общества. А если этого не сделать, то общество не переменится. В СССР, к примеру, правящий класс поменялся, однако прежние властные отношения остались. Так что важны как раз сами эти властные отношения, действующие независимо от индивидов, в руках которых сосредоточена государственная власть.

– В “Надзирать и наказывать” Вы пишете, что если меняется власть, то меняется и знание. Не пессимистична ли эта позиция по отношению к знанию?

321

– Я не говорил, что власть и знание жестко подчиняются друг другу. Ведь еще со времен Платона известно, что знание не может существовать в полной независимости от власти. Но это не означает, что знание подчинено политической власти, ибо никакое качественное знание просто не может рождаться в таких условиях.

Однако развитие научного знания не возможно понять, не принимая во внимание перемен, происходящих в механизмах власти. В данном случае типичным примером оказывается экономическая наука. Но и создание такой науки, как биология, зависело от таких сложных составляющих, как развитие земледелия, связи с другими странами или же господство над колониями.

Невозможно осмыслить успехи научного знания, не думая о механизмах власти.

– Я боюсь, как бы мой вопрос относительно знания и власти в качестве частного случая не прозвучал бы нескромно, ведь Вы, занимаясь радикальным и критическим исследованием власти, тем не менее приехали в Японию как эмиссар французского правительства по культуре… [2] В Японии это бы так легко не прошло.

– У Франции есть страсть к экспорту собственной культуры, и она продаст на экспорт любой ядовитый состав, лишь бы это был французский продукт. Япония – относительно свободная страна, и мои работы здесь свободно переводятся, а, стало быть, ныне совершенно бесполезно запрещать мне сюда приезжать.

Во всем мире культурные обмены стали достаточно частыми и весьма значимыми, так что теперь невозможно запретить выход какой-либо мысли за пределы своей страны, по крайней мере, если в ней нет режима абсолютной диктатуры.

Я вовсе не думаю, что французское правительство полностью либерально, но можно сказать, что оно всего-навсего признаёт действительность такой, как она есть, и не воспрещает ей быть таковой.

322

ПРИМЕЧАНИЯ
Редактор перевода Б. М. Скуратов.

1. La societe disciplinaire en crise // Asahi Jaanaru. 20 anne, n 19, 12 mai 1978 (Лекция bq франко-японском институте Кансай в Киото 18 апреля 1978 года). 2. Второе пребывание М.

Фуко в Японии в апреле 1978 года было задумано и устроено посольством Франции. Советник по культуре Тьерри Де Босе организовал несколько бесед между М.

Фуко и представителями политической и культурной жизни Японии. – Прим. фр. изд.

Обратно в раздел культурология

Источник: https://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Culture/Fuko_intel_power/Fuko_16.php

М. Фуко о дисциплинарном обществе

Дисциплинарное общество (Фуко).

Адаптация 1

Источники: 1. Фуко М. Надзирать и наказывать. М.: Ad Marginem, 1999;

2. Фуко М. Воля к истине: По ту сторону власти и сексуальности. Работы разных лет. М.: «Магистериум», «Касталь», 1996.

В книге «Надзирать и наказывать» Фуко рассматривает трансформацию практики уголовного наказания в конце XVIII – начале XIX века в качестве индикатора смены технологии власти.

Публичная экзекуция – необходимый элемент власти как демонстративной мести суверена – постепенно была вытеснена тюремным заключением, исправительными работами, полицейским надзором – элементами власти, осуществляемой в процессе дисциплинирования граждан.

Дисциплинарная власть – новая и становящаяся универсальной модальность власти, поэтому Фуко рассматривает проблематику «рождения тюрьмы», т.е. развития института тюремного заключения, в контексте становления других институтов, характерных для современного общества.

Тюрьма, регулярная армия, школа, больница, фабрика функционируют на основе одних и тех же принципов – это:

1.Такое распределение масс людей в пространстве, которое позволяло бы отслеживать и оценивать поведение каждого индивида;

2.Такая тренировка тел, которая позволяла бы извлекать максимальную пользу из каждого действия;

3.Такая организация действий во времени, которая позволяла бы направлять их к заданной цели.

Дисциплинарная власть эффективна в силу того, что она повсеместна, постоянна, безлична и осуществляется «на теле» индивида.

Практика тренировок, надзора, дисциплинирования «встраивает» в само тело индивида неосознаваемые им механизмы власти-подчинения и превращает индивида в производительную силу и агента власти, какую бы позицию в отношениях власти он не занимал.

Именно развитие и распространение такого рода «микровласти» стало основой для либерализации политического режима, установления формального равенства и гражданских прав и свобод. Современное общество – это дисциплинарное общество, в котором асимметричные отношения власти-подчинения и социальный порядок поддерживаются на «микроуровне» тела индивида.

Глубинная основа дисциплинарной власти – это всеобщая поднадзорность (panopticism). В тюрьме или школе, в офисе или цехе дисциплинирование тела, организация и контроль деятельности множества индивидов превращают человека в объект тщательного наблюдения и изучения.

Именно новая модальность власти конституирует предметную область гуманитарного знания и побуждает к дискурсивным практикам, представляющим человека в качестве «индивидуальности», «субъекта сознания и поведения», «психической структуры», «объекта воздействия социальных сил» и т.п.

Фуко приходит к выводу, что противопоставление власти и знания, вера в то, что одно из условий научного знания – дистанцирование от власти, является заблуждением. Гуманитарные науки отрицают традиционную власть и соответствующие ей формы знания, но они развиваются на той же основе всеобщей поднадзорности, что и дисциплинарная власть, и потому умножают эффекты этой власти.

Если традиционная власть, осуществляемая как демонстрация силы суверена, предполагает волю к знанию о субъекте власти, то новая, дисциплинарная власть, напротив, сама остаётся «в тени», а вот её объект – рабочие, дети, больные, преступники и т.д. – привлекает внимание исследователей. Гуманитарное знание не столько обнаруживает, сколько «инкорпорирует», т.е.

внедряет в тела людей такие феномены, как «личность», «сознание», «наклонности», «интересы», а затем проясняет, как эти характеристики формируются и изменяются под действием условий жизни, семейных обстоятельств и т.п.

В дисциплинарном обществе индивидуальность угнетаемых не подавляется, а производится как необходимый объект приложения власти-знания – специфического комплекса дикурсивных и недискурсивных практик, нацеленных на «нормализацию» поведения людей. Единство власти-знания, согласно Фуко, отчётливо проступает в «рождении тюрьмы».

Гуманизация уголовных наказаний, трансформировавшая акт экзекуции в процессе изучения и исправления заключённого, становится возможной в современном обществе, потому что заключённый рассматривается не просто как «преступник», а как «делинквент» (от лат. delinquens – совершающий проступок), т.е. индивид с социально опасными наклонностями, чреватыми систематическим нарушением норм, а этот подход, безусловно, является эффектом гуманитарного знания.

В работе «Воля к знанию» Фуко развивает ту же концепцию власти-знания на материале истории изучения и регулирования сексуальности. С XIX века развивается комплекс дискурсивных практик – медицинских, педагогических, юридических, экономических и т.д., продуцирующих сексуальность как объект знания.

В результате сформировался диспозитив сексуальности – сеть установок, предрасположенностей к познанию, переживанию, регулированию сексуальности как естественного свойства человека.

«Инкорпорирование» в человека сексуальности приводит к тому, что он рассматривается не столько как субъект правильных или неправильных действий, сколько как носитель постоянных влечений, ориентация и интенсивность которых становятся объектом «нормализации», т.е. объектом дисциплинарной власти.

Помимо государства с его демографической политикой и полицией нравов, эти отношения власти «разворачиваются на теле» в рамках научных, медицинских, образовательных институтов, движений в поддержку и против абортов, против использования презервативов, легализации проституции и гомосексуальных отношений и т.п.

Отношения власти всегда образуют подвижную, изменчивую сеть силовых позиций и стратегий установления и поддержания неравенства. Поэтому любая стратегия в рамках диспозитива сексуальности индивидов или на её эмансипацию, неизбежно воспроизводит дисциплинарное общество, поскольку, так или иначе, превращает индивидов в объект власти-знания.

Приложение III

Источник: https://studopedia.su/4_15031_m-fuko-o-distsiplinarnom-obshchestve.html

Book for ucheba
Добавить комментарий