Древнеримская философия: «любовь к судьбе» (стоицизм). Неоплатонизм и закат античной традиции мысли

Стоики, стоицизм, Плотин — часть 1

Древнеримская философия: «любовь к судьбе» (стоицизм). Неоплатонизм и закат античной традиции мысли
Стоики, стоицизм, Плотин.

Итак, в прошлый раз мы остановились на физике стоиков. Согласно стоикам, мир — это некое целое, управляемое мировым разумом. Мысли этого разума имманентны этому миру. Собственно, все, происходящее в мире, — это и есть движение мысли мирового разума. Этот разум мыслит не о мире как о чем-то внешнем по отношению к самому себе.

Нет, само то, что происходит в мире, и есть мысль этого разума. Эта мысль развивается абсолютно последовательно, с абсолютной необходимостью. Невозможно никак повлиять на ход этой мысли: из предыдущей мысли с необходимостью, единственно возможным образом, вытекает следующая, из того, что имеет место сейчас, с необходимостью вытекает последующее событие.

Эту необходимость стоики называют судьбой.

Но как тогда это учение сочетается со стоическим утверждением человеческой нравственности, нравственной свободы. Какая может быть свобода, если все в мире подчинено непреложной логике? Как возможен тогда нравственный выбор? И тут стоики говорят следующую вещь: человек — это особое существо, он тоже наделен разумом.

Но если мировой разум — это разум мира, то разум человека — это разум, мыслящий о мире. Это дискурсивныйразум, мыслящий мир как что-то внешнее по отношению к себе. Мысли человека не имманентны миру. Человек не мыслит происходящие в мире события так, что эти события являются его человеческими мыслями.

Эти события — это мысли мирового разума. Но, мысля, человек оказывается не просто включен в цепь происходящих событий. Во всем внешнем подчиняясь мысли мирового разума, подчиняясь судьбе, внутри себя он может иметь к происходящему то или иное отношение.

И, относясь к происходящему так или иначе, он может совершать тот или иной жизненный выбор.

Внутри себя, в своем отношении к миру, оценивании мира и том внутреннем нравственном выборе, который он делает, человек абсолютно свободен. Во всем же внешнем человек, напротив, абсолютно несвободен, подчинен судьбе как логике развития происходящего в мире.

Человек не может выбирать где и у кого ему родиться, кто его будет воспитывать, с какими людьми сведет его жизнь, будет ли он богат или беден, будет ли он удачлив или неудачлив. Ничего в том, что касается жизни в этом мире, он не выбирает и ни на что не может повлиять.

Но вот как он будет относиться к родителям, от которых ему довелось родиться, как он будет относиться к своему богатству или к своей бедности, как он будет относиться к удаче или неудаче — это зависит от него самого.

Человеческая свобода, согласно стоикам, это свобода сугубо внутренняя. Оценивание и выбор. При таком отношении к свободе и несвободе человека становится понятна следующая их мысль. Человек не должен противиться судьбе, ему скорее следует вырабатывать в себе любовь к судьбе, amor fati. Что происходит — то происходит, это некая неизбежность, никак на нее не повлиять.

Мировой разум движется так, что если по логике вещей тебе на голову должен упасть кирпич — он все равно упадет. Если тебе суждено разбогатеть — разбогатеешь, обеднеть — обеднеешь. Все совершенно от человека это не зависит. Если ты будешь против этого восставать, ты не изменишь порядок вещей. Мировой разум и твой протест впишет в свою мысль, в общую логику вещей.

Покорного судьба ведет, а строптивого — тащит.

Но у человека есть внутренняя свобода. И это тоже вещь очень сильная. Это то, благодаря чему никакие страшные обстоятельства, никакие мучения, никакие подлости не могут лишить человека его человеческого достоинства.

Человеку может выпасть на долю что угодно, но он всегда может остаться человеком, он всегда может остаться нравственно достоин, он может остаться честен, он всегда может остаться верен, он может не предавать, он может не совершить подлость, это всегда в его воле.

Для того чтобы выработать нравственную стойкость, стоики использовали упражнения, помогающие научиться безоценочно принимать все происходящее во внешнем мире, сосредоточиваясь на внутреннем выборе. Для того чтобы понять логику этих упражнений, нам надо кратко сказать о стоическом учении, об аффектах.

В человеке, говорили стоики, естественным образом может возникать побуждение так или иначе оценить происходящее во внешнем мире и от человека не зависящее. Это побуждение связано с тем, что римские стоики впоследствии называли аффектом. Этот термин, собственно, и вошел в обиход в истории философии.

Он является латинским переводом греческого слова «патос», однокоренными которому являются наши слова «патология», «апатия» и др. Слова «аффект», «патос» означают претерпевание чего-то или некоторое движение в человеке, в его душе, вызванное внешними причинами.

В понимании стоиков, аффект — это такая реакция человека на происходящее, которая включает в себя непосредственно-эмоциональное оценивание.

К примеру, человек попадает в бурю на море. Им овладевает страх, и с этим страхом сразу же оказывается сопряжена определенная оценка происходящего. «Какой ужас! Какой ужас! Зачем же я вышел сегодня в море?!» — восклицает он.

Тем самым он оценивает происходящее во внешнем мире и как бы сопротивляется тому, что есть. Для стоика это неприемлемо. Стоик должен в отношении внешних вещей безоценочно воспринимать то, что есть.

И стоики практиковали в таких случаях, например, упражнение, которое называлось «упражнение в определении». Рассмотрим его применительно к нашему примеру.

Итак, человек попал в бурю на море. Ему страшно. Страх побуждает его с ужасом смотреть на происходящее. Видеть в нем что-то нехорошее для себя. Но он, будучи стоиком, начинает работать с внутренней речью. Он пытается во внутренней речи выключить всякую оценку происходящего и просто описывать то, что видит вокруг.

Стоик говорит про себя: «Я вижу высокие волны, вздымающиеся над лодкой, я слышу сильное завывание ветра, я вижу, что вода попадает в лодку, что воды становится все больше и лодка потихонечку оседает под тяжестью этой воды. Я слышу гром, я вижу молнии…» И тому подобное.

Он должен полностью сосредоточиться на том, что происходит, без всякой оценки. Я вижу то, что вижу, я слышу то, что слышу. Тогда, если он хорошо умеет пользоваться этим упражнением, он совершенно преодолевает страх и спокойно начинает в этой ситуации действовать.

Его разум направлен только на то, как ему в этой ситуации оптимальным образом действовать, чтобы выплыть обратно.

Почему он стремится выплыть? Ведь от судьбы не уйдешь, и если ему суждено будет погибнуть, он со стоическим достоинством примет смерть, не трепыхаясь и не ужасаясь этому. Просто принимая то, что есть.

Но тем не менее выплыть он будет пытаться, потому что у стоиков есть интуиция согласия живого с самим собой, есть интуиция некоей природности. Как мир есть природное единство, так и всякое живое существо имеет природу, которая определенным образом устроена и к определенным вещам живое существо склоняет.

Но если животные определяют этой природой без посредства разума, то человек может и посредством разума усмотреть, что сообразно природе, а что нет.

К примеру, сообразно природе человек, как и всякое живое существо, будет стремиться продолжить свой род. В то же время по природе человек — существо общественное. И поэтому для него сообразным природе, естественным будет участвовать, например, в государственных делах.

Рассуждая так, стоик не будет, подобно эпикурейцам, «жить незаметно», не вмешиваясь в дела общества и государства, — нет, он будет скорее политически активен. Мы даже знаем пример римского императора, Марка Аврелия (121-180), который был философом-стоиком.

И конечно, с природой сообразуется стремление к самосохранению, к выживанию. Поэтому в нашем примере стоик будет пытаться выплыть.

Однако в таких вещах, как, например, стремление выплыть к берегу в бурю, стремление жениться, участие в государственных делах, стоик всегда действует с определенной оговоркой. Он всегда четко отвечает за свое намерение, за свой внутренний выбор.

Это — зона его свободы и его ответственности. Но он всегда при этом помнит, что, к чему бы он ни стремился, что бы он ни хотел привнести в жизнь, что бы он ни отстаивал в этой жизни, все это может быть сметено, все это может не состояться, если судьба распорядится иначе.

И стоик действует, но действует с оговоркой: «Если судьбе будет угодно, я совершу то-то и то-то. А если нет — ну да, я могу попробовать какой-то другой путь, может, он окажется более успешным. Если же я пойму, что я в окончательном тупике, я приму то, что предложила мне судьба.

Я не буду метаться, роптать, злиться, я просто приму то, что есть».

Но вернемся к упражнениям, которые практиковали стоики. Мы только что обсуждали на примере, как работает «упражнение в определении». Это упражнение применялось в самых разных случаях жизни, когда нужно было достичь безоценочного взгляда на вещи.

Еще одно упражнение состояло в следующем: вещь нужно было рассмотреть в ее последующих изменениях, заканчивающихся разрушением этой вещи. Если какая-то вещь вызвала пристрастие и связанные с ним желание и оценку, можно к этому упражнению прибегнуть.

Этим тоже восстанавливается ровное, безоценочное отношение ко всему внешнему. Пусть передо мной ваза. Я уже готов ее оценить как что-то желанное и хорошее. Но я могу подумать: вот сейчас она прекрасна, потом краска с нее облезет.

Потом эта ваза упадет, разобьется на осколки, будет лежать в земле и ничего красивого в ней не будет — ни красок, ничего. Или прекрасная девушка. Она станет старухой, может быть, выживет из ума, потом умрет, потом ее труп будет разлагаться. Если я живо стану это воображать, мое пристрастие исчезнет.

Воцарится спокойное отношение, можно будет сосредоточиться на своем внутреннем нравственном выборе, не сбиваясь на оценивание внешних вещей.

Здесь мы тоже видим определенный радикализм. Намного позже сходный радикализм будет присущ этике И. Канта. И сходство это не просто внешнее. И стоики, и Кант в качестве необходимого и достаточного условия нравственности рассматривают автономию воли.

И при этом эмоциональный аспект, равно как аспект, связанный с чувством, из понятия нравственности уходит.

Кант пишет, к примеру: «Любовь как склонность не может быть предписана, но благотворение по долгу, если к тому не влечет никакая склонность и даже если тому противостоит естественное и неодолимое отвращение, есть практическая, а не патологическаялюбовь, заключающаяся в воле, а не во влечении чувства, в принципах действия, а не в тающей участливости; только такая любовь и может быть нам предписана». Шиллер, впрочем, ответил на этот аспект кантовской этики остроумной эпиграммой: Ближним охотно служу, но — увы! — имею к ним склонность, Вот и гложет вопрос: вправду ли нравственен я? Нет другого пути — стараясь питать к ним презренье И с отвращенье м в душе делай, что требует долг. Таковы коллизии этики, основанной исключительно на автономии воли. Но вернемся к замечательным упражнениям стоиков. Еще одно упражнение состоит в своего рода предварении всего страшного, что может случиться. Почему стоик столь несгибаем? Почему стоик не трепещет при самых страшных обстоятельствах? Еще и потому, что он наперед к этому готовится. Это очень сильная практика работы с воображением, когда человек, включив свое воображение в максимально возможной для него полноте, старается наперед прожить все самые тяжелые испытания и страдания, способные выпасть на его долю. Он не только не боится об этом думать, это воображать — например, как ему отрубают руку, ногу, мучают, пытают, унижают, клевещут, убивают и т. п., — он специально эти вещи обдумывает и старается в воображении прожить, но прожить так, чтобы остаться непоколебимым перед лицом всего этого и сохранить свое нравственное достоинство. И тогда, какие бы невзгоды на человека ни обрушились, он к ним уже каким-то образом будет готов. Его уже ничто не смутит.

Такая невозмутимость иногда носила героический характер, а иногда она выглядела скорее комично. Например, как в истории с Эпиктетом и его хозяином. Стоик Эпиктет, как известно, был рабом. И вот как-то хозяин за что-то прогневался на Эпиктета и начал очень сильно бить его по ноге. Лупит и лупит.

Эпиктет ему спокойно и разумно говорит: «Хозяин, остановись. То, что ты делаешь, неразумно. У тебя сейчас есть здоровый, трудоспособный раб.

Ты бьешь меня по ноге с такой силой, что если ты продолжишь меня бить, то нога сломается, и у тебя будет раб-калека, который стоит гораздо дешевле, который не выполняет многие виды работ».

Разъяренный хозяин в ответ на это стал бить его только сильнее и сломал ему ногу, на что Эпиктет столь же невозмутимо сказал: «Вот видишь, я же предупреждал тебя. Ты сам себе нанес убыток. Ну не безумец ли ты?» Видно, нелегко хозяину было иметь такого раба-философа. В конце концов, он дал Эпиктету свободу.

Также у стоиков есть и практика памяти о смерти как о моменте, когда человек не сможет уже ничего в своей жизни изменить. Смысл этой практики у них, впрочем, иной, чем у эпикурейцев.

Смерть опять же понимается как абсолютная граница, но память о том, что умереть предстоит с неизбежностью, побуждает стоика не откладывать свое нравственное исправление, а начинать жить нравственно прямо сейчас.

Потому что если откладывать, то прийти к этой смерти можно в состоянии абсолютной раздвоенности, с чувством глубокого противоречия между свойственным тебе по природе стремлением к добру и тем злом, которое ты создаешь в жизни. Это то, что касается стоической школы.

Теперь мы переходим к другому периоду. Это римский период. Иногда его началом условно считают самоубийство египетской царицы Клеопатры 12 августа 30 г. до н. э. Но в принципе этот период начинается в конце I века до н. э., в период, когда Рим становится мировой державой.

Рим, который захватывает в том числе Грецию, очень многое в культурном плане у греков берет. Рим развивает совершенно новую удивительную технику, строительство, появляется канализация, но в плане культурном заимствует, прежде всего, у греков.

Для образованного римлянина греческий язык является показателем его образования, и, более того, для многих римских философов греческий язык является языком их мысли. Даже в III веке до н. э. живущий в Риме Плотин будет писать по-гречески. Философия — это греческое, а не римское начинание, оно в Рим приходит извне.

Римские философы — ученики греков. Тут есть, конечно, проблема, на которую обратил внимание Хайдеггер: все-таки латиноязычные люди не только читают по-гречески, но и начинают переводить греков на латынь. И этот перевод оказывается смещающим те смыслы, которые присутствуют в текстах греков.

Латинская терминология, возникающая как аналог греческой, не копирует смысл, а переводит его на некоторое другое бытийное основание. Но вернемся к особенностям философии в это время.

Во-первых, хотя связь философии с образом жизни и не разрушается совершенно, все же момент теоретичности, момент отвлеченно-познавательный в философии возрастает все более и более. Во-вторых, философии начинают все больше учиться по книгам. Философии учатся, разбирая труды основателей и классиков философских школ.

Платоники учатся философии не в процессе совместной жизни с учителями Академии, собеседовании с ними, а в чтении Платона. Последователи Аристотеля читают Аристотеля. Стоики погружаются в изучение трудов Зенона и Хрисиппа. Эпикурейцы читают Эпикура.

Мощно развивается искусство экзегезы, искусство толкования авторитетных текстов. Каждая из школ толкует авторитетные для нее тексты. Порой эти толкования достигают удивительной утонченности и изощренности.

Текст воспринимается иначе, чем он воспринимается сейчас в практике обычного нашего чтения.

Можно сказать, вспомнив слова Лейбница, сказанные совсем о другом — о монадах, — что текст воспринимается как своего рода «зеркало универсума».

Источник: http://bysolo.ru/stoiki-stoicizm-plotin-chast-1.html

Античный стоицизм. Стоицизм в поздней античной философии: Сенека, Эпиктет, Марк Аврелий

Древнеримская философия: «любовь к судьбе» (стоицизм). Неоплатонизм и закат античной традиции мысли

Сенека,Марк Аврелий принадлежали стоицизму,который возник в начале IVв до н.э. в Греции. Наиболее характернойчертой было распространение этическихучений. Все множество умов того времениразделилось между эпикуреизмом (точнее,гедонизмом) и стоицизмом.

Зенон – Стоик велпреподавание стоя около колонады vотсюда и стоицизм.

Теоретическойосновой стоицизма было представлениеоб абсолютной неизбежности всего, чтопроисходит. Эта идея была впервые развитаДемокритом на атомистической основе.Стоики не были атомистами, среди нихбыло много идеалистов, но идею Демокритаони приняли. Если все неизбежно, то надоследовать тому, что предписано законами.Неизбежность – судьба.

Amor fati – любовь ксудьбе – то во что трансформировалосьучение стоиков.

Этика стоиков:умеренность, аккуратность, отсутствиестремления к личному преуспеванию.

Анализ философскихкатегорий у стоиков получил широкойраспространение, но ничего нового онине высказали.

Сенека был учителемНерона и крупнейшим римским ростовщиком,что слабо совместимо с отсутствиемстремления к личному преуспеванию. Этоставит под сомнение искренность Сенеки.

Платоники обожествлялиПлатона, но он не был для них богом вхристианском смысле. Неоплатонизм – этопоследний мощный всплеск интеллектуальнойжизни нехристианской направленности.

Основатель- Аммоний.(– 241) . Его ученик Плотин(205-270) был главным идеологом.

Его идеи: естьединое Благо – Бог, но не личностный, емунельзя молится, к нему нельзя приобщиться,он не мог воплотиться. Присутствуетидея Троицы: Единое, Ум и Душа. Они неединосущностны, а субординированы. ИзЕдиного вытекает Ум, из Ума вытекаетДуша.

УПлотина был ученик Порфирий (234-301), онуже явно выступает против христианства.Ученик Порфирия Ямвлих уже создает своюантицерковь, а его ученик Юлиан Отступник(римский император) уже начал гоненияна легализованную христианскую церковь.

Отличием отцовцеркви является то, что они вкладываютв свое учение минимальное личноевосприятие, занимаясь пересказомбожественного откровения на уровне,понятном остальным.

Стоитусвоить, что Христос был богом, пришедшимспасти человечество, а не просто философоми учителем. После изгнания Адама из раявесь видимый тварный мир изменился,метафизически умер. В мире не было точке,аналогично благу первобытия. И не былодругого пути, чтобы выйти из этой смерти.

Христос же своей смертью раскололвселенную и создал остров спасенных.Церковь своими таинствами распространяети расширяет этот круг спасенных. Апостолыи богословы фиксируют и разъясняют этотпроцесс. Например, в символе веры кратковыражаются все ключевые моменты учения.

А именно, Святая Троица, Отец Вседержитель,краткая история спасения мира, ученияоб эсхаталогии (конец мира), учения оцеркви, о таинствах и воскресении.

Такжевыражается мысль, что если Бог создалвсе, в том числе и мышление, то егоневозможно понять как предмет, а тольконастолько, насколько он сам откроетсяв образах.

Богословие обсуждаеттолько дополнительные вопросы к этимположениям.

Крупнейшиепредставители: Св. Иоан Златоуст, АвгустинАурелий (Блаженный) (353-430)

Августинстарается ничего не выдумывать, так каксчитает, что существенно лишь то, чтообщеразделяемо. Все, что выдумываешьсам – это как бантик (украшение). В чемже его роль? Августин был эксклюзивнойфигурой, рассматривал ряд интересныхвопросов.

Августинбыл родом из карфагенской епархии и самон воспитывался как язычник. Карфагенбыл насыщен интеллектуальнымиантицерковными школами. Августинпервоначально был ритором и учителем.Вел бурную жизнь. Крещение принял в 34года. Прошел через множество сект, в томчисли и Манихеев.

В манихействе былстрогий дуализм зла и доброй силы, идеясоздания мира не одной силой, а двумя,причем ведущая роль принадлежит злу.Ключевая идея – это освобождение частицсвета, добра от оков и чар зла. Структураэтой секты четко разделяется на 3 слоя.

Первый слой – посвященные, их прислуга,исповедовавшие все то, что мы знаем оманихействе. И профаны. Всегда былиантигосударственными, тайными обществами,всегда подвергались преследованию.Августин входил во второй слой, и вскореотпал от этого учения.

Августинполемизировал с сектой и утверждал, чтозло возникло как последствие гордости,свободной воли, а не следования путемБога. После он попал в латинский вариантнеоплатонизма.

В последствииАвгустин осел в г. Милане и совершилголовокружительную карьеру какхристианский священник. Всю жизнь писал,что чувствовал присутствие и провиденьебожье. Бог, по его мнению, знал о будущем,все предвидел и привел его в конце концовв церковь. Всю жизнь сохранял двойственноеотношение к неоплатонизму, считая еговершиной нехристианской мысли.

Августин считаетсяклассиком учения о провидении и волебожьей. На западе изменились некоторыемоменты учения, например, в учение отроице добавили то, что дух святойисходит не только от Бога-Отца, но и отСына. Это частное понимание, восходящееименно к Августину. Оно послужило однойиз причин раскола церкви.

Августин многописал против Данатистов и другихеретиков, представил интересное учениео времени и пространстве, разные тонкие,психологические и логические измышления,учение об атрибутах и т.д.

Источник: https://studfile.net/preview/4372744/page:8/

Что такое стоицизм?

Древнеримская философия: «любовь к судьбе» (стоицизм). Неоплатонизм и закат античной традиции мысли

Стоицизм — пожалуй единственная философия созданная специально для тех кто живет в реальном мире.

Стоицизм был основан в Афинах Зеноном Китийским в начале 3-го века до н.э., но стал широко известен благодаря таким фигурам, как Эпиктет, Сенека и Марк Аврелий.

Стоицизм утверждает, что добродетель (например, мудрость) — это счастье, а наши суждения должны основываться на поведении и поступках, а не на словах. По определению стоиков, мы не контролируем, а значит и не можем полагаться на внешние события.

Контролировать мы можем только себя и свои реакции а значит, и полагаться следует только на них.

В Стоицизме немного основных постулатов. Он напоминает нам о том, каким непредсказуемым может быть мир. Как коротка наша жизнь. Как быть стойким, сильным и контролировать себя. И, наконец, то что источник нашей неудовлетворенности кроется в нашей импульсивной зависимости от чувств, а не от логики.

Стоицизм не беспокоится о сложных теориях мироустройства, но помогает нам преодолевать разрушительные эмоции и действовать в соответствии с тем, что можно предпринять. Он создан для конкретных действий, а не для бесконечных дебатов и споров.

У Стоицизма было три главных лидера. Марк Аврелий — император Римской империи, самый могущественный человек на земле, садился каждый день, чтобы написать себе заметки о сдержанности, сострадании и смирении.

Эпиктет — перенес ужасы рабства, чтобы основать собственную философскую школу, где он обучал многих величайших умов Рима.

Сенека — когда император Нерон отвернулся от него и потребовал самоубийства философа, Сенека беспокоился только о том, чтобы утешить свою жену и друзей.

На протяжении всей последующей истории, Стоицизм практиковали короли, президенты, художники, писатели и предприниматели. Для многих из них стоицизм стал не просто философией, а настоящим образом жизни.

Говорят, что прусский король Фридрих Великий путешествовал с работами стоиков в своих седельных сумах, потому что эти труды, по его словам, могли «поддержать вас в беде». Мишель Монтень — политик и публицист, вырезал любимую цитату из Эпиктета на деревянной балке своего рабочего кабинета, в котором он проводил большую часть времени.

Стоицизм также оказал значительное влияние на теории экономиста Адама Смита о капитализме. С философией его познакомил школьный учитель, переводивший работы Марка Аврелия.

Политический мыслитель Джон Стюарт Милль написал о Марке Аврелии и стоицизме в своем знаменитом трактате «О свободе», назвав эту философию «высочайшим этическим продуктом античного разума».

Стоицизм — это не чисто интеллектуальное предприятие. От большинства философских учений его отличает то, что целью Стоицизма является практическое применение.

Это инструмент, который мы можем использовать, чтобы стать лучше в своем ремесле, быть лучшими родителями, друзьями и в конечном счете — лучшими людьми.

Для развития полезных способностей, Стоики практиковали так называемые «духовные упражнения».

Давайте же рассмотрим девять важнейших упражнений стоиков.

1. Практика Несчастья

«Во времена безопасности дух должен готовиться к трудным временам; пока переменчивая Фортуна благоволит вам, используйте это время для подготовки к ее грядущей неблагосклонности».

Сенека

Сенека, пользовавшийся огромным богатством и влиянием как советник императора Нерона, предлагал отводить определенное количество дней каждый месяц, чтобы практиковать бедность.

Возьмите немного еды, наденьте свою худшую одежду, покиньте комфорт и удобства своего дома, и постели. Поставив себя лицом к лицу с нуждой, говорил он, задай себе вопрос: «И это то, чего я раньше так боялся?»

Важно не забывать, что это именно упражнение, а не чисто риторический прием. Это не просто «думать о» несчастье, а именно прожить и пережить его.

Комфорт — худший вид рабства, потому что вы всегда боитесь, что что-то или кто-то отнимет его.

Но если вы сможете не только предвидеть, но и практиковать несчастье, тогда досадные случайности потеряют способность разрушать вашу жизнь.

Монтень любил древнюю игру, участники которой по очереди держали в руках картину трупа в гробу и произносили тост: «Пей и веселись, ведь когда ты умрешь, то будешь выглядеть так же».

Негативные эмоции, такие как беспокойство и страх, порождаются неопределенностью, и очень редко реальным опытом. Любой, кто давал волю таким эмоциям, знает, как много энергии они могут потреблять. Решение состоит в том, чтобы сделать что-то с этим невежеством. Познакомьтесь ближе с теми вещами и наихудшими сценариями, которых вы так боитесь.

Практикуйте то, чего боитесь, будь-то в вашем воображении или в реальной жизни. Неприятности, пугающие вас, почти всегда бывают обратимым или мимолетными.

2. Тренировка восприятия, чтобы избегать добра и зла

«Реши для себя, что тебе не причинили вреда, и ты не почувствуешь его. Ты не чувствуешь вреда, а значит тебе его не нанесли».

Марк Аврелий

У стоиков было упражнение «Перевернуть препятствие вверх ногами». Это делалось для того, чтобы сделать невозможным не практиковать искусство философии.

Потому что, если вы можете правильно перевернуть проблему с ног на голову, то каждое «плохое» становится новым источником хорошего.

Представьте, что вы пытаетесь помочь кому-то, а он реагирует на это без должного энтузиазма, или просто отказывается сотрудничать.

Вместо того, чтобы усложнять свою жизнь расстраиваясь или злясь, представите, что эти люди фактически направляют вас к новым добродетелям — например — терпению или пониманию.

И даже такой экстремальный факт, как смерть близкого человека — это ваш шанс проявить силу духа и стойкость.

Марк Аврелий описывал это так:

«Препятствие к действию продвигает действие. То, что стоит на пути, само становится путем».

Одно из определений предпринимателей заключается в том, что они пользуются имеющимися возможностями, и даже создают их. Для стоиков — все является возможностью.

Досадный случай, когда ваша помощь остается недооцененной, смерть любимого человека — ничто из этого не является «возможностью» в привычном смысле этого слова. Это скорее препятствия.

То, что делает стоик — это превращает каждое препятствие в возможность.

Для практикующих стоиков нет ничего хорошего или плохого. Есть только восприятие. И вы контролируете свое восприятие.

Вы можете выбрать какие выводы делать на основании первого впечатления (например «X произошло.» -> «X произошло, и теперь моя жизнь окончена»).

И если ваш первый ответ на случившееся будет бесстрастным и объективным, то вы обнаружите, что все происходящее — просто возможность.

3. Помни, что всё эфемерно

«И Александр Великий и его погонщик мулов умерли… с ними обоими случилась одна и та же вещь». —Марк Аврелий

Марк Аврелий написал для себя простое и эффективное напоминание, чтобы помочь себе восстановить перспективу и сохранить равновесие:

«Вспомни всех тех, кто сильно злился на что-то: кто-то самый известный, самый несчастный, самый ненавистный, какой-угодно…где все они сейчас? Дым, пыль, легенда… или даже не легенда. Подумай обо всех примерах. И пойми как незначительно то, чего мы так страстно хотим».

Важно отметить, что «страсть» здесь используется не в современном значении, как энтузиазмом или забота о чем-то.

Как объясняет Дон Робертсон в своей книге — когда стоики обсуждают преодоление «страстей», они говорят об иррациональных, нездоровых и чрезмерных желаниях и эмоциях. Гнев является хорошим примером.

Что важно помнить, и это ключевой момент — стоики стремятся заменить эти страсти на здоровые эмоции, такие как, например радость вместо чрезмерного удовольствия.

Возвращаясь к сути данного упражнения, все довольно просто: Кем бы ты ни был, вспомни, сколь мал и незначителен ты на самом деле. И в связи с этим, помните, какими ничтожными являются большинство вещей и событий, окружающих нас.

Помните, что любые достижения и успехи могут быть эфемерными, и что ваше обладание ими длится лишь мгновение.

Если все эфемерно, то что же имеет значение? Прямо сейчас имеет значение. Быть хорошим человеком и делать правильные вещи прямо сейчас — вот что важно для нас, и вот что было важно для стоиков во все времена.

Возвращаясь к Александру Македонскому, покорившему весь известный тогда мир и назвавшему города в свою честь. Это знают все.

Стоики же напоминали что, будучи однажды пьяным, Александр подрался со своим лучшим другом Клитом и случайно убил его. После этого он был настолько подавлен, что не мог есть и пить три дня.

Софистов вызывали со всей Греции, чтобы посмотреть, что они могут сделать с его горем, но все безрезультатно.

Это ли признак успешной жизни? С личной точки зрения, не имеет большого значения, будет ли ваше имя отмечено на карте, если вы потеряли перспективу и наносите вред окружающим.

Учись на ошибках Александра. Будь скромным, честным и осознающим. Это то, что ты можешь делать каждый день своей жизни. И тебе никогда не придется бояться, что кто-то заберет это у тебя или, что еще хуже, что это поработит тебя.

4. Взгляд с высоты

«Как красиво это сказал Платон.

Всякий раз, когда вы хотите поговорить о людях, лучше всего взглянуть с высоты птичьего полета и увидеть все сразу: людные собрания, армии, фермы, свадьбы и разводы, рождения и смерти, шумные залы суда и тихие безлюдные места, все иностранцы, праздники, поминки, рынки — все смешано и объединено в единстве противоположностей». —Марк Аврелий

Марк Аврелий часто выполнял упражнение, называемое «взгляд сверху» или «взгляд Платона». Он предлагает и нам сделать шаг назад, уменьшить масштаб, и увидеть жизнь с более высокой точки зрения, чем наша. Это упражнение, охватывающее все миллионы и миллионы людей, все «армии, фермы, свадьбы и разводы, рождения и смерти», побуждает нас смотреть в будущее и, подобно предыдущему упражнению, напоминать нам о том, насколько мы малы. Это переориентирует нас, и, как сказал ученый-стоик Пьер Адо:

«Взгляд сверху меняет наши ценностные суждения о вещах: роскошь, власть, война… и заботы повседневной жизни становятся просто смешными.»

Видеть, как мы малы в великой схеме вещей, — это только одна часть упражнения. Второй, более тонкий момент, — это использовать то, что стоики называют симпатией, или взаимозависимостью со всем человечеством. Как сказал астронавт Эдгар Митчелл, один из первых, кто действительно испытал реальный «взгляд сверху»:

«В космическом пространстве вы моментально обретаетеглобальное сознание, ориентацию на людей, сильное недовольство текущим состоянием мира и непреодолимое желание что-то с этим сделать».

Отойдите от своих собственных забот и напомните себе о вашем долге перед другими. Посмотрите на все взглядом Платона.

5. Memento Mori: Размышляйте о своей смертности

«Давайте подготовим наш разум так, как будто мы подошли к самому концу жизни. Давайте не будем ничего откладывать. Давайте сводить баланс жизни каждый день. … Тот, кто каждый день наносит последние штрихи на свою жизнь, никогда не теряет времени».

Сенека

Цитата Сенеки, приведенная выше, напоминает нам о «Memento Mori» — древней практике размышлений о смертности, восходящей к Сократу, говорившему, что надлежащая практика философии — «ни о чем ином, кроме умирания и смерти». В своих «Размышлениях» Марк Аврелий писал, что «Ты можешь оставить жизнь прямо сейчас. Пусть это определит, что ты делаешь, говоришь и думаешь». Это было напоминанием самому себе продолжать жить добродетельной жизнью сейчас, а не ждать подходящего момента в будущем.

Размышления о вашей смертности удручают, только если вы упускаете суть. Стоики считают эту мысль бодрящей и смиряющей. Неудивительно, что одна из биографий Сенеки называется «Умирать каждый день».

В конце концов, именно Сенека побуждал нас говорить себе: «Ты можешь не проснуться завтра», когда ложишься спать, и «Ты можешь не заснуть больше никогда», когда просыпаешься, как напоминание о нашей смертности.

Или, как еще один стоик, Эпиктет, призывал своих учеников:

«Ежедневно держите перед глазами смерть и изгнание, вместе со всем, что кажется вам ужасным — делая это, вы никогда не будете иметь ни подлую мысль, ни чрезмерно желать чего-либо».

Используйте эти напоминания и размышляйте о них каждый день — пусть они станут строительными блоками полнокровной жизни, и помогут вам не терять ни секунды.

6. «Контролирую ли я это»

« задача в жизни заключается просто в том, чтобы идентифицировать и разделить дела, чтобы я мог четко сказать себе, какие внешние факторы не находятся под моим контролем, а какие связаны с выбором, который я фактически контролирую.

Где тогда мне искать добро и зло? Наверняка — не в неконтролируемых внешних воздействиях, но внутри меня, в том выборе, который принадлежит только мне…» —Эпиктет

Пожалуй, самая важная практика в философии стоиков — это различие между тем, что мы можем изменить, и тем, что не можем. На что мы имеем влияние, а на что нет.

Рейс задерживается из-за погоды — никакие крики на представителя авиакомпании не прекратят грозу. Сколько бы вы не желали, это не сделает вас выше или ниже или позволит вам быть рожденным в другой стране. Независимо от того, как сильно вы стараетесь, вы не можете сделать кого-то, таким же как вы.

И вдобавок ко всему, время, потраченное на безнадежные попытки изменить то, что нам не под силу — это то время, которое вы могли бы потратить на вещи, которые можно изменить.

Возвращайтесь к этому вопросу ежедневно — в каждой трудной ситуации. Размышляйте об этом постоянно. Если вы сможете четко определить, какие части вашего дня находятся под вашим контролем, а какие нет, вы не только станете счастливее, у вас будет явное преимущество перед другими людьми, которые не осознают, что сражаются в битве, в которой невозможно победить.

7. Журнал

Эпиктет — раб. Марк Аврелий — император. Сенека — влиятельный политик и драматург. Три этих абсолютно разных человека вели совершенно разные жизни. Но, не смотря на это, у них была одна общая привычка: журналирование.

В той или иной форме каждый из них сделал это. Был ли это Эпиктет, наставлявший своих учеников, что философия — это то, что они должны «записывать изо дня в день», и что именно записывая они «должны тренироваться». Любимое время, когда Сенека писал свой дневник, было по вечерам. Когда наступала темнота и его жена засыпала, писал он другу:

«Я вспоминаю весь свой день и возвращаюсь к тому, что я сделал, ничего не скрывая от себя, и ничего не пропуская.»

Затем он шел в кровать, отмечая, что «сон, который следует за этим самоанализом» бывал особенно сладким. Марк Аврелий был самым потрясающим журналистом и нам очень повезло, что его труды сохранились для потомков, с соответствующим названием, Τὰ εἰς ἑαυτόν — «для себя».

В стоицизме искусство журналирования — это не просто ведение дневника. Сама эта ежедневная практика — и есть философия. Подготовка к предстоящему дню. Размышления о прошедшем дне.

Напоминание о мудрости, которую мы узнали от наших учителей, из прочтенного, из нашего собственного опыта.

Недостаточно просто услышать эти уроки один раз, необходимо практиковать их снова и снова, переворачивая их в уме и, самое главное — записывая их, буквально чувствуя, как они текут сквозь пальцы.

Таким образом, ведение журнала — это стоицизм. И почти невозможно иметь одно без другого.

8. Практика Негативной Визуализации

Premeditatio Malorum («Предвосхищение Зла») — это стоическое упражнение, заключающееся в воображении вещей, которые могут пойти не так или быть отняты у нас. Это помогает нам подготовиться к неизбежным жизненным неудачам.

Мы не всегда получаем то, что по праву принадлежит нам, даже если мы и заслужили это. Все не бывает так просто и понятно, как нам часто кажется. Психологически мы должны готовиться к этому.

Это одно из самых мощных упражнений из набора инструментов стоиков, для повышения устойчивости и силы.

Сенека например, собираясь в путешествие, начинал с пересмотра или репетиции своих планов. А затем, в своей голове (или в журнале, как мы уже говорили выше), он рассматривал вещи, которые могли пойти не так и то, как не допустить этого — мог возникнуть шторм, капитан мог заболеть, корабль мог быть атакован пиратами и т.д.

«Ничего не происходит с мудрецом вопреки его ожиданиям», — писал он другу, — «… и не все случается с ним так, как он того хотел, но так, как он рассчитывал, и прежде всего, он рассчитывал, что что-то может помешать его планам»

Выполняя это упражнение, Сенека всегда был готов к неприятностям и старался включать эти препятствия в свои планы. Он был готов как к поражению, так и к победе.

9. Amor Fati: Любить все, что происходит

Великий немецкий философ Фридрих Ницше назвал свою формулу человеческого величия «Amor Fati» -Любовь к Судьбе.

«Когда ты желаешь, чтобы ничто не было по другому, ни до, ни после, ни во всей вечности. Не просто переносить то, что необходимо, не пытаться уклониться от этого … но — любить это».

Стоики были не только знакомы с таким отношением, но и полностью принимали его.

Две тысячи лет назад, записывая в своем личном дневнике, ставшем известным как «Размышления», император Марк Аврелий говорил: «Пылающий огонь создает пламя и свет из всего, что в него брошено».

Другой стоик, Эпиктет, искалеченный рабством, постоянно сталкивающийся с трудностями и несчастьями, повторял то же самое:

«Не жди, что все будет происходит так, как ты хочешь; лучше желай, чтобы то, что происходит, происходило именно так, как оно происходит: тогда ты будешь счастлив».

Вот почему Amor Fati — это упражнение и образ мыслей стоиков, которое вы можете применять для извлечения максимальной пользы из всего, что происходит: рассматривая каждый момент, независимо от того, насколько он сложен, как что-то, что нужно принять, а не избежать. Чтобы не только принимать происходящее, но любить то что происходит и стараться становиться лучше благодаря случившемуся. Тогда, как кислород для огня, препятствия и невзгоды будут становиться топливом для вашего развития.

Стоицизм идеален для реального мира

Стоики писали честно и зачастую самокритично, о том, как они могут стать лучшими людьми, стать счастливее и справляться с неизбежными проблемами на своем пути.

Вы также можете почувствовать, как «Практика Несчастий» делает вас сильнее перед лицом бедствий; как переворачивание препятствия с ног на голову превращает проблемы в возможности; и как ваше понимание того, насколько вы малы и незначительны, поддерживает ваше эго под контролем, и помогает видеть истинную суть вещей.

В конечном счете, в этом и заключается стоицизм. Это не какое-то отвлеченное обсуждение того, почему или как существует наш мир. Это серия напоминаний, советов и пособий помогающих жить, и жить хорошо.

Стоицизм, напоминал себе Марк Аврелий, — это не какой-то великий Наставник, а бальзам, мазь снимающая боль от травмы, когда бы мы ее не получили.

Эпиктет был прав, когда сказал, что «жизнь — тяжелая, жестокая, изматывающая, незначительная и ограниченная… смертельно опасное дело».

Нам стоит принимать любую помощь на этом сложном пути, и бывает, как в случае Стоицизма, что эта помощь может прийти от нас самих.

Практикуйте эти добродетели

Источник: https://zen.yandex.ru/media/id/5d5820a2e3062c00ac63c0f7/5d998f86a660d700ad0f0187

История стоицизма

Древнеримская философия: «любовь к судьбе» (стоицизм). Неоплатонизм и закат античной традиции мысли

Студенты, аспиранты, молодые ученые, использующие базу знаний в своей учебе и работе, будут вам очень благодарны.

Размещено на http://www.allbest.ru/

1. Истоки стоицизма

Стоицизм возник в III в. до н.э. и просуществовал до III в. н.э. В русском языке слово «стоик» прочно ассоциируется с глаголом «стоять». «Стоик» – это тот, кто «стоит», хотя бы и рушилось все вокруг. «Стоик» – это тот, кто выполняет свой долг до конца, хотя бы и не было никого, кто бы спросил с него. Основатель школы стоицизма Зенон, сын Мнасея из Кития, что на Кипре.

Чему учил Зенон? Трудно ответить на этот вопрос однозначно. Из сочинений Зенона до нашего времени не дошло ни одного. Исследования античной философии обычно излагают и анализируют учение стоиков раннего периода «в целом», и сказать что, именно из этого учения принадлежит Зенону, а что его последователям, – в большинстве случаев невозможно.

Вот то немногое, что известно достоверно. Зенон первым ввел разделение философского учения на три части: физику, этику и логику. При этом сам он, в отличие от некоторых своих последователей, логику ставил на первое место, физику на второе, этику на третье.

На первый взгляд такая иерархия наук может показаться странной: ведь всем известно, что именно этика стоиков представляет собой то центральное ядро их учения, которое вот уже больше двух тысяч лет привлекает к себе внимание и «обычных» читателей, и профессионалов.

И быть стоиком – это, по-видимому, быть прежде всего носителем стоической морали.

Правда, такое представление о стоиках сложилось уже в более позднюю эпоху благодаря «популярному» направлению в римском стоицизме (сочинения трех представителей которого – Сенеки, Эпиктета, Марка Аврелия – собраны в этой книге).

Что касается ранних греческих стоиков, то их учение, имея своей задачей ответить на вопрос о смысле и цели жизни, складывалась именно философская система, в рамках которой ответ на любой конкретный вопрос возможен только в том случае, если он хорошо обоснован.

Зенон, например, учил, что конечная цель человека жить в «согласно с природой». Но что же такое природа? Жить согласно с природой продолжает Зенон, это то же самое, что жить с добродетелью – это значит то же, что жить по опыту всего происходящего в природе, потому что наша природа есть лишь часть целого.

Стало быть, конечная цель определяется как жизнь, соответствующая природе, – жизнь, в которой мы воздерживаемся от всего, что запрещено общим законом, а закон этот – верный разум, всепроникающий и тождественный с Зевсом, направителем и распорядителем всего сущего.

Это и есть добродетель и ровно текущая жизнь счастливого человека, в которой все совершается согласно с божеством каждого и служит воле всеобщего распорядителя».

Даже и при поверхностном анализе этого отрывка нельзя не увидеть, как органично и неразрывно соединены в этом рассуждении физика, натурфилософия, логика, и собственно этика.

И это присуще любому положению стоической философии. Такому единству трех частей философии в немалой степени способствовала особая система категорий, разработанная стоиками.

Некоторые из этих категорий получили широкую известность и прочно вошли в историю мировой философии.

Пожалуй, самая известная и самая замечательная из них – категория Логоса, заимствованная стоиками из философии Гераклита. У него же стоики переняли учение о происхождении мира из огня и о периодически повторяющемся возвращении мира в огонь.

Вообще физика стоиков представляет собой сочетание физики Аристотеля с элементами учения Гераклита. Мир, согласно учению стоиков есть единое тело – живое и расчлененное, насквозь пронизанное одушевляющим его телесным дыханием («пневмой»).

Вместе с тем мир отождествляется стоиками с богом, и поэтому все, что в нем или с ним происходит, происходит логично, то есть в соответствии с необходимостью и целесообразностью. В отличие от эпикурейского космоса мир стоиков лишен пустоты, и в нем поэтому нет и не может быть никакой свободы.

А то, что в обыденном общечеловеческом смысле понимается как свобода (или, точнее, произвол), – это всего лишь «заблуждения сердца и ума»»: «согласного судьба ведет, а несогласного тащит».

Судьба у стоиков тождественна Логосу. «Судьба есть Логос космоса». Поэтому стоика судьба ведет, а не тащит. Стоик понимает и любит свою судьбу, какая бы ни выпала на его долю. Любовь к судьбе, любовь к року – одно из самых знаменитых понятий стоицизма.

Итак, Логос – это не только Слово, это еще и Закон, это еще и Судьба, и Необходимость, и – Справедливость.

Стоический мудрец отчетливо понимает, что один и тот же Логос правит миром и разумным поведением человека. Мудрец поэтому живет добродетельной жизнью, то есть в соответствии с законами природы, и это обеспечивает ему безмятежность существования, которая и есть высшая цель жизни.

Не упустим при этом, что стоический мудрец живет в согласии и с собственной философией, которая, по его мнению, есть тоже Логос в приложении на общедоступный человеческий язык.

Именно по этой причине афиняне о Зеоне особо отмечаются, что он «и в собственной жизни являл для всех пример согласия с учением, которое проповедовал» и поэтому «народ почел за благо Зенона, сыну Мнасея, воздать хвалу и законным чином увенчать его золотым венком за добродетель и здравомыслие; а гробницу его поставить на Керамике за народный счет».

После смерти Зенона его школой – в строго ортодоксальном духе учителя – руководил Клеанф затем, Аристон Лысый из Хиоса.

В Рим стоицизм был перенесен Панецием из Родоса. Панеций и его младший современник Посидоний из Апомей по историко-философской традиции считается представителями так называемой Средней Стои.

В Риме стоицизм обрел свою вторую родину. Здесь он и умер. И здесь обрел свое бессмертие. История стоицизма на римской почве на первый взгляд может показаться историко-философским парадоксом. Во-первых, начиная уже с Панеция, стоицизм все чаще входит в самые разнообразные связи с другими учениями (начинает «смягчаться»).

Во-вторых, весьма проблематично говорить и о творческом развитии стоицизма в Риме: каждый из поздних стоиков, если оценивать его учения строго академически, не может быть признан вполне оригинальным мыслителем; каждый из них усиливает ту или иную стоическую категорию, сторону учения всего при этом, вслед за Аристоном Лысым, физику и логику, мало и почти не изменяет его в целом.

Кроме того, римские стоики не столь последовательно, как Зеон придерживались принципов собственного учения. Иногда их жизненное поведение лишь слегка и не в главном расходилось с теми принципами, которые они проповедовали, но случалось – и Сенека тому примером, – что оно полностью им противоречило.

И, тем не менее, стоит только произнести слово «стоик» или «стоицизм», и в сознании у большинства людей возникает образ Рима, образ того же Сенеки или Марка Аврелия…

Историческое значение римских стоиков вообще находится вне этой сферы, «по ту сторону» вопроса о традиционализме, новизне и новаторстве. Римские стоики прежде всего и главным образом – «учители жизни», «вечные спутники человечества», точнее, той его части, которая по складу ума и характера близка к стоикам. Короче говоря, стоики – для стоиков.

Эпикурейцу стоики покажутся чересчур суровыми, скептику – слишком фаталистичными и целеустремленными.

Либо наши души настроены в унисон со стоиками, и тогда там, строго говоря, ни какие аргументы и доказательства вовсе не нужны и мы, едва только открыв «размышления» Марка Аврелия, понимаем, что это «наше», либо – нет, и тогда уж ни какие аргументы нам не помогут.

Всем этим объясняется столь значительный успех стоицизма на римской почве. Римляне были по преимуществу стоическими. Они легко уступали пальму первенства в различных областях жизнедеятельности другим народам, особенно грекам. Кроме одной. Классическая цитата из Вергилии лучше всего объяснит, что это за область:

Смогут другие создать изваянья живые из бронзы

Или обличье мужей повторить во мраморе лучше;

Тяжбы лучше вести и движение неба искусней

Вычислят иль назовут восходящие звезды не спорю:

Римлянин! Ты научись народами править державно –

В этом искусство твое! – налагать условия мира,

Милость покорным являть и смирять войною надменных!

Римляне – воины, «мужи», «государственники» и завоеватели – были стоиками чуть ли не от рождения.

Их не интересовал вопрос, «оригинальна или неоригинальна» та или иная философия, их волновало лишь одно: насколько она созвучна их умонастроению, может ли она помочь в их нелегкой жизни, насквозь пронизанной идеей государства и права, насколько она к ней «приложима». Стоицизм «приложился» прекрасно.

Философия «героического пессимизма» (именно так можно охарактеризовать стоицизм) была очень созвучна мировосприятию римского народа. Тем более, что в Рим стоицизм проник в то время, когда тот по своему историческому возрасту соответствовал Греции эпохи Зенона: исторические сумерки сгущались уже и над ним.

Еще далеко не все это видели и ощущали, но «предчувствия и предвестия» (если воспользоваться формулой Вячеслава Иванова) были уже налицо.

Как капитан должен покинуть тонущий корабль последним, так и стоику-римляну предстояло в ближайшей исторической перспективе продемонстрировать «городу и миру» свою абсолютную выдержку и доказать свою неколебимую верность вскормившей его империи.

Роптать ему было не на кого, надеяться не на что, нужно было только молча и с достоинством умереть, дабы не уронить себя перед лицом Вечности… Разумеется, сказанное относится не ко всем римлянам поголовно, а лишь к сознательным носителям «римской идеи».

В Риме, как и повсюду в мире, полно было своей «черни» – «черни» и в буквальном, и в метафорическом смысле. Но стоик всегда должен знать (и он знал это), что каждый его поступок встречается скептической ухмылкой циника и что плодами его трудов воспользуется не он сам, а некий «эпикуреец»… Вот те причины, в силу которых философия стоиков оказалась для римлян в буквальном смысле слова «философией жизни».

Была и еще одна причина счастливой судьбы стоицизма в Риме (точнее было сказать: «посмертной судьбы стоицизма в Риме»):это особые отношения, которые сложились здесь между умирающим стоицизмом и нарождающимся христианством.

Многие идеи и образы Нового Завета почти дословно совпадают с цитатами из сочинений Сенеки.

Эта близость идей Сенеки христианству уже в древности породила легенду о его христианстве (якобы в христианство обратил Сенеку апостол Павел), что дало повод к составлению мифической переписки между ним и апостолом Павлом.

Много родственного с христианством и у Эпиктета, который к тому же и по своему социальному положению был близок членам раннехристианских общин.

«Родство» между стоицизмом и христианством не стоит, конечно, преувеличивать: стоики все же, несмотря на целый ряд своих созвучных христианству идей, оставались язычниками, например Марк Аврелий, хотя и «по долгу службы», все-таки организовал гонение на христиан. Но это родство следует и игнорировать. И может быть, самое глубокое родство между стоицизмом и христианством следует искать не в совпадении отдельных мыслей и высказываний, а в том самоуглублении личности, на котором история стоицизма закончилась и история христианства началась.

Переворот, совершенный стоиками в философии, можно назвать, если воспользоваться современным термином, «экзистенциальным»: чем безразличнее становился стоический мудрец к окружающему его миру, тем он сильнее проникал в сокровенные глубины собственного Я, обнаруживая в своей личности целую вселенную, ранее ему совершенно неведомую и недоступную.

В «Размышлениях Марка Аврелия достигнута, по-видимому, предельная глубина самопознания и исповедальности, доступные античному человеку. Без этого открытия «внутреннего мира» человека, совершенного стоиками, едва ли была возможна победа христианства.

Поэтому римский стоицизм можно, рассматривать как «подготовительную школу» христианства, а самих стоиков (Сенеку, Эпиктета, Марка Аврелия) – как «искателей Бога».

зинон стоик римский философия

2. Поздние стоики

Предыдущие разделы эллинистической эстетики, существовавшей под знаком борьбы за последний универсализм, уже вполне определенно показали как передовую, так и весьма недостаточную позицию эстетики данного времени.

Принцип субъективизма, с огромной силой, выдвинутый в начале раннего эллинизма и давший замечательные плоды стоической, эпикурейской и скептической эстетики, уже во 2 в. до н.э. начинаем трещать по швам.

Да и мог ли какой бы то ни было субъективизм в течение более или менее долгого времени прельщать античные умы? Уже в самом начале мы находим в раннеэллинистической эстетике весьма яркие и даже художественные картины космической жизни, которые, правда, характеризовались теперь, в период субъективизма, при помощи проецирования внутренних переживаний человека на весь космос, но которые, тем не менее, не переставали быть грандиозными и возвышенными. Но и этот космологизм, как мы видели, вролне сознательно порвал со старым и суровым стоицизмом и стал наполнять его более мягкими элементами, заимствованными из арсенала классического платонизма. Получилась стоически-платоническая эстетика, следы которой мы могли замечать во всех тех попытках сближения разных философских направлений ради достижения всеобщего универсализма, который мы находили в дальнейшем. Такое же положение стоических концепций на язык платонизма, аристотелизма и пифагореизма, мы находим и в эту последнюю перед неоплатонизмом эпоху, о которой нам придется сказать несколько слов.

Поздних стоиков отличают как от ранних стоиков III-II вв. до н.э. Зенона, Хрисиппа и Клеанфа (ими мы занимались выше, ИАЭ V, с. 83-178), так и от средних стоиков II-I вв. до н.э. во главе с Панецием и Посидонием, которые были создателями так называемого стоического платонизма (ими мы тоже занимались выше, ИАЭ V, с. 661-724).

Поздние стоики, если миновать менее известные имена, – это Люций Анней Сенека из Кордубы в Испании (ок. 4 г. до н.э. – 65 г. н.э.) и Марк Аврелий Эпиктет (121-180 гг. н.э.), римский император с 161 по 180 г. н.э.

Эта группа поздних стоиков продолжает нести на себе особенности древнего стоицизма и в то же время обладает большой если не историко-философской, то, во всяком случае, историко-культурной новизной.

а) Морализм здесь остается на первом плане. Настоящее подлинное произведение искусства – это сам человек в его внутреннем состоянии. Старая стоическая теория мудреца если в чем-нибудь и смягчается, то, во всяком случае, остается у поздних стоиков на первом плане.

Человек является не только произведением природы, но и произведением божества, которое трактуется и как создатель человека, и как промысел всех его деяний, и как их фаталистическая предопределенность. Только божество это мало чем отличается от космоса вообще, а космос трактуется как универсальное государство.

Тот, кто понял свое подлинное положение в мире, тот обязательно чувствует себя гражданином неба; но – космополит. Во всех этих отношениях провести какую-нибудь заметную разницу между поздними стоиками, с одной стороны, и средними и ранними стоиками, с другой стороны, очень трудно.

Все стоики любых античных эпох презирали внешние блага, не стремились к богатству и даже к обыкновенному достатку, вместе с киниками имели своим идеалом Геракла, который прославился своей трудовой жизнью, подвигами и повиновением своему отцу Зевсу, а также Диогена Синопского, который, живя в своей бочке, тоже прославился своим презрением ко всему внешнему и своим постоянным стремлением выработать у себя абсолютную невозмутимость и безмятежный покой.

б) Вместе с тем поздние стоики внесли как в свой стоицизм, так и вообще в историю античной культуры некоторого рода новшество, которое едва ли где-нибудь раньше осуществлялась в такой последовательной и ясно выраженной форме.

Это новшество заключалось в том, что человеческая личность теряла здесь не только то гордое величие, с которым она выступала в период классики, когда вечность, красота и постоянство движений небесного свода были идеалом также и для внутренней жизни человеческой личности; но она теряла и ту если не гордую, то, во всяком случае, огромную силу внутренней морали, когда внутренняя жизнь человека объявлялась наивысшим и максимально достойным произведением искусства. Поздние стоики первых двух веков нашей эры удивляют чувством чрезвычайной слабости человеческой личности, ее полного ничтожества, ее безвыходности, ее неимоверной покорности судьбе. Древние стоки в случаях запутанности жизненной ситуации еще рекомендовали самоубийство для прекращения борьбы с бесконечными пустяками человеческой жизни и ряди презрения к ним. Самоубийство как моральный выход для гордого мудреца до некоторой степени допускали еще и Сенека, и знаменитый историк Тацит. Однако совсем другую моральную картину мы находим, когда читаем о предписаниях человеческого поведения вообще у поздних стоиков. Это – с одной стороны.

С другой стороны, у поздних стоиков мы замечаем неимоверно большую повышенность интереса к интимным религиозным переживаниям. Дело доходит до того, что эти наивные мудрецы начинают жаждать какого-то искупления свыше, какого-то спасения от мучительных противоречий жизни, которое даст им божество ввиду их слезных молений.

Все кругом только зло, все кругом только буря мучительных и неодолимых противоречий, все кругом – ничтожно, несчастно, бессильно. Человеку остается только быть покорным судьбе и молится о даровании какого-то чудотворного спасения, об искуплении несчастного человеческого существа. Космос со своим Логосом, конечно, остается на месте.

Объективная красота мироздания, конечно, остается так же, как она была у древних стоиков. Но все дело заключается теперь в том, что на эту космическую красоту стало некогда даже и взирать.

Какая уж там красота космоса, когда человеку буквально некуда деться ни внутри себя, ни вне себя! И какие там еще могут быть искусства, когда человеческая личность запуталась сама в себе и ей теперь уже не до красоты и не до искусства! Вся красота и все искусство, вообще говоря, структурно остаются теми же самыми, какими они были в древнем стоицизме, но, конечно, вся эта эстетическая и художественная область у поздних стоиков неимоверным образом морализуется. Конечно, хорошо быть скульптором. Но зачем же тебе учится скульптуре, когда сам ты безобразен и ничтожен, когда сам ты так далек от красоты статуй. Нет, уж лучше вырабатывать свою внутреннюю статую, Лукше вырабатывать красоту своей внутренней и внешней жизни, чем заниматься скульптурой и прочими искусствами, которые сами по себе не имеют ровно никакого значения. Науки, искусства ремесла могут быть полезны в практической жизни человека, и в этом смысле поздние стоики никогда их не отрицали, и, в частности, не отрицали они и пользы искусства. Однако, запомним раз навсегда: дело вовсе не в красивых статуях, а в красивой человеческой личности; и дело вовсе не в прекрасной постройке, осуществленной искусным архитектором, а в том, что сам-то ты должен быть прекрасным домом добродетели, сам ты должен уметь построить свою моральную жизнь в виде красивейшего и искуснейшее продуманного архитектурного строения.

Поскольку вовсе не история этики является здесь нашим предметом, но история эстетики подробное изложение позднестоической морали никак не может входить в нашу задачу.

Но анализ древнего стоицизма уже показал нам с полной очевидностью, что стоицизм никогда не был просто учением о морали и что, проповедуя наивысшее произведение искусства в виде морального совершенства человека, оно волей-неволей вторгался в область эстетики, и не только вторгался.

Она-то и оказывалась высшим достижением морального совершенства. В структурном и методологическом отношении эта концепция древних стояков осталась и у поздних стоиков.

Но только что указанные нами особенности позднего стоицизма, несомненно, деформировали этико-эстетическую позицию древнего стоицизма, лишивши ее силы, энергии, гордости и величавости самосознания.

Внутренний человек у поздних стоиков, произведение это создавалась среди несложных мелочей жизни, создавалось в слезах, в сознании бессилия перед общим грехопадением и с жалобной надеждой на божью помощь. Все это было свидетельством того, что античная эстетика в своих поисках последнего универсализма уже проходила все эти внутренние состояния субъекта вплоть до – их полного ничтожества.

в) Иначе и не могла быть исчерпана та позиция субъективизма, которую мы постулировали выше как основание всей эллинистически-римской эстетики. И только после исчерпания всех возможностей субъективного понимания красоты становилась ясной вся недостаточность этой позиции субъективизма, с которой началась эллинистическая эстетика.

И только после исчерпания всех возможностей позиции изолированного субъективизма стала ясной необходимость покинуть эту позицию и перейти к такой эстетике, которая уже больше не будет зависеть от ограниченности человеческой субъективности и которая создаст такую концепцию, когда человеческая субъективность, как, впрочем, и надчеловеческая объективность, станет только частным, хотя и необходимым, принципом.

Очень велико историко-культурное историко-эстетическое значение позднего стоицизма, невзирая на то, что он был только продолжением древнего стоицизма, и несмотря на ту малую роль, какую играла в нем эстетика. Между прочим, это и делало поздних стоиков прямыми предшественниками будущего неоплатонизма.

г) Необходимо заметить, да из предыдущего это должно быть ясным и само по себе, что одной из самых ярких особенностей позднего стоицизма является полное пренебрежение проблемами логики. Читатель хорошо помнит, какое огромное место занимала логика в системе раннего стоицизма.

Это место настолько велико и настолько глубоко определяется им вся стоическая система, в том числе и эстетика, что значительную часть нашего специального изложения стоической эстетики мы посвятили проблемам чисто логическим (ИАЭ V, с. 86-138).

Нечего и говорить о том, сто у поздних стоиков логика вообще перестала быть одной из трех философских дисциплин (логика, физика, этика). Поздние стоики мокли бы и без логики как специальной дисциплины, ни в виде отлетных логических проблем мы у поздних стоиков не находим.

Само слово «логос» древние стоики, развивая и углубляя общегреческое понимание этого термина, положили в основу всей своей и логики, и физики, и этики. Оно действительно для них – и логическое построение, и языковая структура.

Стоики начального периода стоицизма тончайшим образом разработали такие категории, как лактон 2 или телесное и бестелесное, систематически разработали теорию логического суждения и грамматического предложения, дали целую систему, как логических категорий, так и грамматических частей.

Они глубоко и весьма ловко оперировали такими моментами и всякого языкового, и всякого логического построения, как иррелевантная значимость. А, перенося свою теорию логоса на объективный мир, они рисовали замечательную по своей торжественности и мрачному величию картину мироздания в виде огненного Слова, которое было для них одновременно и приведением, и безликой судьбой.

Все эти элементы старого стоицизма почти целиком отсутствуют у поздних стоиков. К логике у них, как сказано, нет совершенно никакого интереса.

Правда, некоторые результаты раннестоического учения о логосе, вроде учения о добродетели, о мудреце, о внутреннем человеке как о наивысшем произведении и фатализма, – все это у поздних стоиков осталось нетронутым. Однако все эти проблемы решались у них совершенно другом стиле.

А стиль этот, как мы сказали, определялся чувством полного ничтожества человеческого субъекта, его неспособностью стать на собственные ноги и его зависимостью от божественных милостей, доходящей до какой-то почти христианской потребности в искуплении. Христианства здесь не было.

Но формально и структурно, не по своему содержанию и не по сущности своего морализма, а скорее чисто методически поздние стоики, несомненно, уже приближались к христианству, хотя сами они и были его противниками, даже ненавистниками.

В качестве императора Марк Аврелий даже известен своим специально учрежденным гонением против христиан, в результате которого появлялись все новые и новые мученики, не желавшие признавать императора богом. Поэтому о внутреннем родстве поздних стоиков с христианством не может быть и речи.

Тем не менее, повторяем, такой своей оценкой человеческой личности как греховной, падшей и ничтожной и такой жаждой вырваться из оков злого мира, которая была почти воплем об искуплении, – такого рода проблемами поздние, несомненно, близко подходили к христианству и к неоплатонизму, наглядным образом свидетельствуя уже об исчерпании той позиции субъективизма, на которой стояла вся эллинистически-римская эстетика и этика.

Размещено на Allbest.ru

Источник: https://otherreferats.allbest.ru/philosophy/00222593_0.html

Book for ucheba
Добавить комментарий