ЭТИКА ТВОРЧЕСТВА И ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНАЯ ДИАЛЕКТИКА (О поздних произведениях Бердяева)

Русский экзистенциализм. Философское творчество Н.А. Бердяева

ЭТИКА ТВОРЧЕСТВА И ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНАЯ ДИАЛЕКТИКА (О поздних произведениях Бердяева)

Николая Александровича Бердяева (1874-1948) по праву можно считать вторым, после Владимира Соловьёва, систематиком русской философии.

Он эволюционировал в своих философских симпатиях от марксизма к религиозному экзистенциализму.

Ему принадлежат работы «Смысл творчества», «Смысл истории», «О назначении человека», «Судьба человека в современном мире», «Дух и реальность», «Экзистенциальная диалектика божественного и человеческого», «Самопознание» и др.

Две книги Бердяева – «Философия свободы» (1911) и «Смысл творчества» (1916) – символически обозначили духовный выбор философа. Ключевая роль этих идей – свободы и творчества – в философском миросозерцании Бердяева определилась уже в годы, предшествовавшие Октябрьскому перевороту 1917 г. Творчество Бердяева делится на два периода: российский и зарубежный.

Первый, российский период деятельности философа, характеризуется работой по пропаганде марксизма, а в начале века – активным участием в работе Религиозно-философского собрания в Санкт-Петербурге. Уже в десятых годах ХХ в. появляются первые труды, свидетельствующие о переходе Бердяева на позиции экзистенциализма.

После высылки из России в 1922 году, Бердяев пишет ряд трудов, сделавших его известным.

Объектом пристального внимания русского мыслителя был человек.

Но его волновала не столько трагедия человеческого существования, сколько свобода творчества человека, его способность к проектированию и самопроектированию.

Человек — микрокосм, малое подобие вселенной, путем непосредственной интуиции схватывающий бытие. Поэтому человек есть и макрокосм. В нем дана разгадка тайны бытия, в нем есть все от камня до божества.

Человек может прорваться через природную и социальную необходимость к универсальному бытию. Так как он создан по образу и подобию божества, поэтому является творцом. Смысл его жизни — творить новое в мире.

Творчество — это эманация (истечение, проявление) свободы. Творчество человека — это продолжающееся вместе с Богом творение. А творчество возможно только при допущении свободы, не детерминированной бытием и не выводимой из бытия.

Философия Бердяева — это оправдание человека в творчестве и через творчество.

С точки зрения Бердяева, личность это понятие религиозного сознания, и, следовательно, мы в состоянии постичь проявление человеческой сущности, её специфику лишь посредством ей отношения к Богу.

Мыслитель полагал, что есть два пути самореализации личности: первый – «объективация» или принятие «общеобязательных форм жизни», второй предполагает непринятие их, «жизнь в свободе».

Объективация связана с «антиперсоналистичностью», так как она обезличивает человека, создает психологию раба, лишает его свободы. Личность одарена огромной творческой мощью и в то же время стеснена неотвратимой и роковой объективацией

Философию Бердяева считают экзистенциально заострённой из-за того, что главной её проблемой он объявил выяснение смысла бытия в перспективе человеческого существования. Мир имеет смысл лишь постольку, поскольку есть человек.

экзистенциальная категория у Бердяева – свобода, которую он понимает достаточно оригинально. Свобода имеет вне-бытийную природу: она существовала ещё до самого бытия, до Бога, вообще – до разделения мира на определённости.

Бердяев различал три вида свободы:

– первичную иррациональную свободу, то есть чистую произвольность; – рациональную свободу, то есть исполнение морального долга;

– свободу в Боге.

Свобода – это то, что в конечном счете, на онтологическом уровне определяет содержание «царства духа», смысл его противостояния «царству природы».

Фундаментальной установкой духа является объективация – одна из центральных категорий философии Бердяева. Объективация – это отчуждение духа от самого себя, «выбрасывание» его вовне, в мир пространственно-временной и причинной детерминации.

Объективация – это характеристика духа в его падшем состоянии. Признаки мира объективации по Бердяеву:

– отчуждённость субъекта от объекта;

– растворение индивидуального, личного, в общем, универсальном;

– господство необходимости, внешней детерминации, подавление свободы;

– «усреднение» человека, приспособление его к конкретности мира, к истории.

Н.А. Бердяев называл себя «философом свободы». И если говорить о соотношении свободы и творчества в его метафизике, то приоритет здесь принадлежит именно свободе.

Свобода – можно сказать, не только его основная, но и единственная философская идея, – единственная в том смысле, что все прочие понятия, символы, идеи философского языка Бердяева не просто ей «подчинены», но к ней сводимы.

Свобода признается им фундаментальной онтологической реальностью, куда надо стремиться уйти из нашего мира, мира «мнимостей», где нет свободы и, следовательно, нет жизни.

Бердяев отрицал коммунизм, считая его духовным рабством, извращенной религией, подчиняющей личность коллективу, лишающей человека духовной свободы. Защищая права и свободу личности, Бердяев как бы готовил ее к абсолютной стойкости перед невиданным еще врагом — тоталитаризмом. «Свободу нельзя ни из чего вывести, в ней можно лишь изначально пребывать», — писал он.

В политике Бердяев часто менял свои взгляды. Приветствовал Февральскую революцию, так как считал ее возмездием. Принципиальный противник коммунизма, в 20-х годах XIX в. подчеркивал положительные последствия Октября, так как он приобщил к активной исторической деятельности новые слои русского народа. В войну видел в СССР спасителя народов. Надеялся на перемены и возвращение на Родину.

Идеи экзистенциализма звучат в творчестве Льва Исааковича Шестова (Шварцмана) (1866–1938).

В молодости он прошел через увлечение «левыми» идеями, занимался проблемами экономического и социального положения пролетариата.

В дальнейшем (по крайней мере, уже в 1890-е годы) Шестов ушел в мир литературной критики и философской эссеистики. Большая часть эмигрантского периода его жизни (в эмиграции – с 1919 г.) прошла во Франции.

Бердяев был склонен считать, что «основная идея» Шестова заключалась в самой борьбе последнего «против власти общеобязательного» и в отстаивании значения «личной истины», которая есть у каждого человека. В общем плане это, конечно, так: экзистенциальный опыт («личная истина») значил для Шестова неизмеримо больше любых универсальных истин.

Но при таком взгляде шестовская позиция утрачивает своеобразие и, в сущности, мало чем отличается от позиции самого Бердяева. Шестов расходился с Бердяевым в самом важном для последнего метафизическом вопросе – вопросе о свободе.

Для Шестова учение Бердяева о духовном преодолении необходимости и духовном же созидании «царства свободы» – это не более чем обычный идеализм, причем идеализм как в философском, так и в житейском смысле, т.е. нечто возвышенное, но не жизненное. Бердяевскому тезису о несотворенной свободе Шестов противопоставляет собственное ее понимание.

«Вера есть свобода», «свобода приходит не от знания, а от веры…» – подобные утверждения постоянно встречаются в поздних произведениях Шестова.

Именно идея веры-свободы дает основание рассматривать Шестова как религиозно-экзистенциального мыслителя.

Критикуя любые попытки умозрительного отношения к Богу (философские и богословские в равной мере), Шестов противопоставляет им исключительно индивидуальный, жизненный (экзистенциальный) и свободный путь веры. Шестовская вера свободна вопреки логике и наперекор ей, вопреки очевидности, вопреки судьбе.

Разоблачая рационализм в его претензиях на универсальность, Шестов «освобождал место вере»: только Бог может, уже не в мысли, а в реальности, «исправить» историю, сделать бывшее не бывшим. То, что абсурдно с точки зрения разума, возможно для Бога, – утверждал Шестов.

Источник: https://studopedia.su/14_129854_russkiy-ekzistentsializm-filosofskoe-tvorchestvo-na-berdyaeva.html

Российское гуманистическое общество

ЭТИКА ТВОРЧЕСТВА И ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНАЯ ДИАЛЕКТИКА (О поздних произведениях Бердяева)

Валерий Кувакин

Размещая текст о философии Н. Бердяева на сайте Российского гуманистического общества, я вполне отдаю себе отчет в том, что он может показаться неуместным или даже не совместимым с идеей светского гуманизма и его духом. Тем не менее, я делаю это, принимая во внимание ряд соображений.

Первое – это то, что Бердяев – самая яркий представитель христианского гуманизма в России, борец за новый, христианский гуманизм, основанный на свободе, творчестве и достоинстве человека. Его переосмысление христианства проходило в русле либерализма и защиты прав человека.

Это дорогого стоит, поскольку в России гуманизму при встрече с православием очень не везло.

Ригоризм православной веры, сковывание ее обрядами и послушанием, жертвенностью и смирением были несовместимы с оптимизмом гуманизма, а союз православной церкви с государством существенно сужал возможности всякой реформации и открытости православия, интеграции в нее ценностей и достижений светской культуры.

Не случайно гуманизм и религия встречались по преимуществу вне церкви – в художественной культуре, в среде светских богословов и публицистов. Достаточно назвать в этой связи имена А. Пушкина, Ф. Достоевского, Л. Толстого, В. Соловьева, Н. Бердяева, Д. Мережковского. В целом это обогащало традиции гуманизма в русской культуре.

В этом случае не имело значение, являются ли мировоззрения идеалистическими или материалистическими, ориентированными на ценности христианства или научного метода и научной картины мира. Да и реальный историко-философский процесс полон многочисленных примеров «гуманистической солидарности» между мыслителями разных философских школ: Н. Бердяев мог высоко ценить идеи Н. Михайловского, В. Соловьев – некоторые концепции Н. Чернышевского и т.д.

Делая шаг в сторону, важно заметить, что гуманизм – это одна из древнейших и самых широких культурных и мировоззренческих традиций.

Современные российские гуманисты не могут себе позволить перечеркивать или игнорировать ту или иную бытовавшую в нашей стране гуманистическую идею по идеологическим или специфически философским соображениям. Мы должны уважать и придерживаться принципа историчности.

Лично я считаю, что мы должны собирать и сохранять эту традицию буквально по крошкам, а не только “краюхами” (Толстой, Достоевский, Бердяев и др.). Историзм – существенный методологический принцип научного мышления, столь же важен он и для мышления гуманистического.

***

Наиболее ярко усилие гуманизировать православие как одну из христианских конфессий в России проявилось в начале прошлого века, когда родилось «новое религиозное сознание», переросшее в духовный ренессанс первой четверти XIX в.

Его духом была свобода, либерализм, реформация церкви, ее «разгосударствление», открытость ценностям культуры и правам человека. Об этом много и талантливо говорили многие мыслители. Даже консервативно настроенные публицисты и философы выступали за модернизацию православия (например, В.

Розанов), восстановление и укрепление власти права и закона (например, Б. Чичерин).

Ядром христианского гуманизма Бердяева была концепция богочеловечности [1], которую он разработал путем дальнейшего осмысления феномена Богочеловека и концепции богочеловечества В. Соловьева.

Нас в данном случае будет интересовать только одна сторона стремления Бердяева обосновать богочеловечность и определить пути ее реализации – его процессуальность, цель и путь, каким возможно созидание нового, христианского гуманизма, который, по его убеждениям, только и может быть последовательным гуманизмом, его высшей формой.

Общим и всеобъемлющим условием бытия человека является в философии Бердяева дуализм двух миров – подлинного и неподлинного. Человек находит себя в точке пересечения этих миров и потому все его существование пронизывает дуализм, двойственность, разорванность, оно окрашено драматизмом и даже трагизмом: «Человек —точка пересечения двух миров.

Об этом свидетельствует двойственность человеческого самосознания, проходящая через всю его историю. Человек сознает себя принадлежащим к двум мирам, природа его двоится, и в сознании его побеждает то одна природа, то другая. И человек с равной силой обосновывает самые противоположные самосознания, одинаково оправдывает их фактами своей природы.

Человек сознает свое величие и мощь и свое ничтожество и слабость, свою царственную свободу и свою рабскую зависимость, сознает себя образом и подобием Божьим и каплей в море природной необходимости. Почти с равным правом можно говорить о божественном происхождении человека и о его происхождении от низших форм органической жизни природы» [2, 57 – 58].

Чтобы преодолеть это состояние необходимо совершить какие-то действия, реализовать некоторые процедуры. Коротко говоря, необходимо, полагает Бердяев, во-первых, изменить установку духа (сознания), во-вторых, преодолеть экзистенциальные противоречия.

Первое дает возможность увидеть существование в должной перспективе, второе – способы и процедуры опознания и разрешения этих противоречий как экзистенциальных. За счет ресурсов особого рода установки духа преодолевается метафизический дуализм двух миров, деобъективируется бытие и тем самым совершается персоналистическая революция или революция духа.

Финальным результатом внедрения подлинной направленности духа в экзистенциальную диалектику будет восстановление человечности на уровне богоподобия. Бог и человек становятся соразмерными в точке соединения двух откровений: Бога – человеку и человека – Богу.

Детальный анализ концепции установки духа Бердяева дан мною в работе «Критика экзистенциализма Бердяева» (М. 1976. С. 31 – 51).

Поэтому в данном случае я остановлюсь на втором аспекту проблемы, на экзистенциальной диалектике как определяющей черте метафизического дуализма человека и мира, и как способе преодоления заключенной в нем противоречии.

Диалектика экзистенциальной ситуации – это такой дуализм, который открывается как граница между подлинным и неподлинным, полная напряжений, драматизма, борьбы, пафоса и отчаяния, героизма и трагедии, творчества, поражения и преодоления.  

Экзистенциальная диалектика понимается Бердяевым как особый вид противоречия, которое проявляется во всех областях человеческого существования. Особенно остро оно переживается как противоречие между Богом и человеком [3], человеком и природой, человеком и историей, человеком и обществом, между свободой и рабством, творчеством и объективацией.

Перечислим вкратце основные характеристики экзистенциальной диалектики Н. Бердяева.

(1) Прежде всего, эта диалектика метафизическая, поскольку она имеет дело с дуализмом подлинных фундаментальных реальностей и псевдореальностей, чудовищных искажений первых; в этом разломе противоположностей открывается ландшафт экзистенциальных глубин, первооснов человека и мира.

(2) Не менее важно и то, что она экзистенциальная.

Экзистенциальной диалектика Бердяева называется потому, что это диалектика существования человека в средоточии пересечения двух миров – истинного и ложного, злого и благого, справедливого и несправедливого, свободного и рабского, морального и аморального, прекрасного и безобразного, божественного и безбожного… Это средоточие размещено в самых глубоких основаниях человека. И от того, сумеет ли он разрешить эти противоречия зависит судьба и человека, и мира, и Бога.

 (3) Это диалектика не логическая, поскольку сама логика – не более чем продукт застывшего духа, умерщвленного законами мышления и железными правилами логики.

В экзистенциальной диалектике над рациональным доминирует иррациональное, это обостренного состояние всего существа человека, состояния физического, психического, интеллектуального, морального, эстетического и всякого иного.

Вот почему она фиксируется в дискурсе по преимуществу в формах интуиций и экспрессий, догадок и прозрений, метафизических вопрошаний, упований и скорбей, надежд и дерзновений.

(4) Экзистенциальная диалектика не материалистична и не идеалистична, это не диалектика вещей или законов развития природы и общества, подобная материалистической диалектике, и не гегелевская диалектика понятий.

В человеке в порыве преодолеть всякое зло и неподлинность экзистирует все без изъятия – его тело, сознание, психика, чувства и эмоции…

Таким образом, это диалектика состояний, всегда экстатических, предельных, трагических, пророческих и исповедальных, когда дуализм подлинного и неподлинного мира становится в человеческом существовании особенно напряженным и острым.

(5) Формулируя эту характеристику экзистенциальной диалектики несколько иначе, можно сказать, что она интегральная, «синтетическая», поскольку в нее втягиваются все основополагающие качества и дарования человека, его моральные, умственные, волевые, эмоциональные, интеллектуальные, религиозные и другие характеристики и дарования.

(6) Экзистенциальная диалектика предполагает изменение установки сознания и «метафизический сдвиг» (С. Франк) в самом существе человека, его углубление до первых и последних оснований мира, истории и его самого.

(7) Эта диалектика во многом иррациональная, ввиду уже сказанного выше.

Но, более того, она превозмогающая и преодолевающая диалектика, она претендует не «снять» дуализм и противоречия в каком-то высшем синтезе, а преодолеть противоположность логического и иррационального в экстатическом усилии связать воедино подлинность человека с подлинностью мира и подлинностью Бога. Строго говоря, она претендует быть выше, по ту сторону и рационального, и иррационального, добра и зла, истины и заблуждения, прекрасного и безобразного, поскольку означает преображение и человека, и всех «планов» бытия. Это означает, что экзистенциальная диалектика сугубо творческий процесс, в ней рождаются небывалые реальности. В этом смысле она эсхатологична, поскольку разрушает старые и созидает новые миры: «В каждое мгновение жизни нужно кончать старый мир, начинать новый мир. В этом дыхание Духа». [4. С. 219].

(8) Это объясняет, почему среди наиболее выразительных черт экзистенциальной диалектики Бердяева выделяются профетизм (пророческий пафос преодоления экзистенциальных противоречий), наивысший уровень эмоциональной и интеллектуальной напряженности, эсхатологизм, ожидание и жажда конца, усилие по его приближению, установка на тотальное спасение (сальвеционизм), трагизм ввиду страха и ужаса перед возможностью невозможности метафизического прорыва, неудачи, срыва в обыденность,  максимальная искренность и исповедальность, достигающая уровня откровения человека во имя прорыва вместе с Богом в новое небо и новую землю, героизм прометеевского типа, когда дерзновение и воля к преображению себя и мира достигает наивысшего накала и решимости.

Таковы в общих чертах наиболее существенные характеристики того, что сам Н. Бердяев называет экзистенциальной диалектикой.

Добавлю в заключении, что сколь бы экзотической и мистической ни представлялась позиция Н. Бердяева, он остается в истории мировой мысли как выдающийся философ и гуманист, рыцарь свободы, бескомпромиссный защитник человека, глашатай неисчерпаемых ресурсов его внутреннего мира и творческих возможностей.

Примечания

1. «…Парадокс в том, что высшая человечность божественна и вместе с тем это есть обнаружение человека и человечности… Можно было бы сказать, что Бог человечен, человек же бесчеловечен.

Поэтому по-настоящему существует только богочеловеческая человечность» (Бердяев Н.А. Царство Духа и царство кесаря / Бердяев Н.А. Судьба России. – М.: «Советский писатель», 1990. С. 240).

Подробный анализ концепции богочеловечности Бердяева дан в работе А.А. Кудишиной «Экзистенциализм и гуманизм в России» (М. 2007).

2. Бердяев Н.А. Смысл творчества. Опыт оправдания человека. М.: АСТ, 2004.  Здесь Бердяев следует за Соловьевым, который дал ряд определений человека, явно указывающих на трагическое и исключительно важное место человека в бытии.

В аспекте мирового развития «человек есть некоторое соединение Божества с материальною природою, что предполагает в человеке три составных элемента: божественный, материальный и связующий оба, собственно человеческий…») (Соловьев В.С. Чтения о богочеловечестве, чтение восьмое http://lib.ru/HRISTIAN/SOLOWIEW/chteniya.txt).

И ещё: «Человек совмещает в себе всевозможные противоположности, которые все сводятся к одной великой противоположности между безусловным и условным, между абсолютною и вечною сущностью и преходящим явлением или видимостью. Человек есть вместе и божество и ничтожество» (там же).

Соловьев также указывал на то, что положение человека между «небом» и «землей» накладывает на него исключительно ответственную и трудную миссию связать эти миры, быть звеном их сопряжения.

3. Этому посвящена работа Бердяева «Экзистенциальная диалектика божественного и человеческого».

4. Бердяев Н.А. Опыт эсхатологической метафизики. Париж: YMCA-press, 1937.

Источник: http://www.humanism.ru/professors/41-vakuvakinarticles/838-dialektika-berdyaeva.html

Экзистенциализм Н. А. Бердяева

ЭТИКА ТВОРЧЕСТВА И ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНАЯ ДИАЛЕКТИКА (О поздних произведениях Бердяева)

Основная статья: Николай Александрович Бердяев

Важнейшее место в русской философской мысли первой половины XX века занимает творчество Николая Александровича Бердяева (1874—1948), наиболее яркого представителя русского экзистенциализма.

В начале своего пути Бердяев придерживался марксистских взглядов, участвуя в антиправительственных демонстрациях и ведя переписку с одним из лидеров германской социал-демократии Карлом Каутским.

Однако вскоре молодой философ и мыслитель отошел от марксизма, став одним из наиболее обстоятельных критиков этого учения.

Бердяев называет основной противоположностью, которая должна развиваться в мировоззрении философа, противоположность между духом и природой.

Дух есть субъект, жизнь, творчество и свобода, природа — объект, вещь, необходимость и неподвижность. Познание духа достигается посредством опыта. Бог есть дух.

Те из людей, кто имел духовный опыт и опыт творчества, не нуждаются в рациональном доказательстве существования Бога. По своей сути божество иррационально и сверхрационально.

Развивая в своем учении тему творчества и духовности, Бердяев уделяет огромное внимание идее свободы, в которой раскрывается связь между Богом, Вселенной и человеком.

Он различает три вида свободы: первичную иррациональную свободу, то есть произвольность; рациональную свободу, то есть исполнение морального долга; и, наконец, свободу, проникнутую любовью Бога. Он утверждает, что свобода не создается Богом, и поэтому Бог не может быть ответственным за свободу, которая породила зло.

Первичная свобода обуславливает возможность как добра, так и зла. Таким образом, действия человека, обладающего свободной волей, не может предвидеть даже Бог, он выступает помощником, чтобы воля человека становилась добром.

Экзистенциальные воззрения в творчестве Бердяева проявляются в его мыслях о проблеме личности. По Бердяеву, личность — не часть космоса, напротив, космос — часть человеческой личности. Личность — не субстанция, она — творческий акт, она неизменна в процессе изменения. Личность, проявляющая творческую деятельность, тем самым находит в себе божество.

Бердяев пытается сформулировать так называемую «русскую идею», в которой выражается характер и призвание русского народа. “Русский народ есть в высшей степени поляризованный народ, он есть совмещение противоположностей, ” — считает мыслитель.

В русском народе сочетаются жестокость и человечность, индивидуализм и безликий коллективизм, искание Бога и воинственное безбожие, смирение и наглость, рабство и бунт. В истории проявились такие черты национального характера, как покорность власти, мученичество, жертвенность и склонность к разгулу и анархии.

Говоря о событиях 1917 года, Бердяев подчеркивает, что либерально-буржуазная революция в России была утопией. Революция в России могла быть только социалистической. По мнению философа, русская идея коренится в идее братства людей и народов, ибо русский народ по своей душевной структуре религиозен, открыт и коммунитарен.

Тем не менее, напоминает Бердяев, не стоит забывать о поляризованности природы русского человека, способного к состраданию и возможности к ожесточению, стремящего к свободе, но порой склонному к рабству.

В числе главных трудов Бердяева «Философия свободы» (1911), «Смысл творчества. Опыт оправдания человека» (1916), «Философия неравенства. Письма к недругам по социальной философии» (1923), «Истоки и смысл русского коммунизма» (1937), «Русская идея. Основные проблемы русской мысли XIX—XX века» (1946).

Советская философия

Еще до начала Октябрьской революции в России получила развитие философия марксизма (Георгий Плеханов). Основным в ней считался вопрос о соотношении материи и сознания, а основным методом – диалектика, в которой выделялось три закона. Структурно философия делилась на диалектический и исторический материализм, т.е. философию природы и философию истории.

Природа, трактуемая как материя и объективная реальность, считалась вечной и бесконечной в пространстве и времени. Сознание интерпретировалось как “свойство высокоорганизованной материи”. В рамках ленинградской онтологической школы предпринимались попытки разработки содержания понятия материи.

В теории познания господствовала ленинская теория отражения.

Исторический процесс воспринимался через призму соподчиненного отношения базиса (экономика) и надстройки (культура), который проходил через последовательно сменяющие друг друга формации: первобытнообщинный строй, рабовладельческий строй, феодализм, капитализм и социализм (как первой стадии коммунизма). Допускалась возможность “социализма в одной отдельно взятой стране” и “развитого социализма”.

В советские годы приобрели популярность дискуссии о природе идеального (только “в голове” или нет? Давид Дубровский – Эвальд Ильенков), а также споры о природе информации.

В позднесоветский период получили распространение идеи тартуской семиотической школы

Не нашли то, что искали? Воспользуйтесь поиском:

Источник: https://studopedia.ru/19_423375_ekzistentsializm-n-a-berdyaeva.html

Этика творчества и экзистенциальная диалектика (О поздних произведениях Бердяева)

ЭТИКА ТВОРЧЕСТВА И ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНАЯ ДИАЛЕКТИКА (О поздних произведениях Бердяева)

Необходимо подчеркнуть, что между работами, написанными в России, и произведениями философа, которые были созданы в эмиграции в 20—40-х годах, существует связь и преемственность. Проблемы свободы, творчества, человека, человеческой личности в философии Бердяева всегда оставались на переднем плане.

Постоянно сохранялось и религиозно-идеалистическое основание его антроподицеи. Найденные уже в ранних работах экзистенциально-персоналистские акценты тоже были сохранены и в значительной степени усилены.

Этому способствовали те процессы, которые в 20—40-х годах произошли в западной философии: экзистенциалистская, персоналистская философская мысль именно тогда приобрела более ясные очертания и стала если не единым , то во всяком случае заметным в философии и культуре направлением. Иногда философы этого направления признавали, что испытывали влияние идей Бердяева.

В основном же российские предвосхищения экзистенциалистской и персоналисткой философии жизни — прежде всего учения Бердяева и Шестова, малоизвестные западным философам, не оказывали прямого и определяющего воздействия на формирование экзистенциалистских концепций. А сам Бердяев с большим интересом наблюдал за оформлением экзистенциализма и персонализма на Западе.

Отстаивая в книге “О назначении человека” свою давнюю идею, согласно которой “математическая физика, самая совершенная из наук, дальше всего отстоит от тайн бытия, ибо тайны эти раскрываются только в человеке и через человека”, — Бердяев делает примечание: «Так, Гайдеггер в “Sein und Zeit”, самой замечательной философской книге последнего времени, всю свою онтологию строит на познании человеческого существования. Бытие, как забота (Sorge) открывается лишь в человеке». Из всего предшествующего рассмотрения ясно, какой большой вклад в обоснование идеи человеческого существования как бытия и открытости бытия как такового именно через человеческое бытие внес Бердяев уже в своих ранних работах. Поэтому он имел все основания увидеть в экзистенциализме если не прямое развитие, то известное подкрепление идей своей экзистенциальной, персоналистской философской антропологии. Экзистенциализм, как и другие новейшие тогда течения западной философии (например, психоанализ), Бердяев использует также и для того, чтобы вновь и вновь утвердить важнейшую для него идею о необходимости постоянно реформировать христианскую мысль. “История европейской души была очень динамична, и в ней происходили большие изменения. Совсем не та уже душа стоит ныне перед христианством, какая стояла перед христианством средних веков или первохристианством, совсем иная чувствительность в ней раскрылась… Нельзя не считаться с опытом, который раскрывается в наиболее показательных умственных течениях нашей эпохи. Таковы Гейдеггер и экзистенциальная философия, Фрейд и психоанализ, К. Барт и диалектическая теология, Гуссерль и феноменология, расизм и тоталитаризм, марксизм и коммунизм. Властителями душ, оказывающими наибольшее влияние, являются Ницше, Маркс, Киркегард. На новую проблематику, на новое беспокойство не могут дать ответа старые христианские катехизисы”.

И все-таки симпатии Бердяева — не на стороне хайдеггеровского экзистенциализма, пусть он и истолковывается как одно из философских знамений времени. Более сочувственно относится он к религиозному экзистенциализму К. Ясперса. Но еще важнее для него философское учение Кьеркегора. «Киркегард — один из истоков экзистенциальной философии.

Это видно из того, что для него человек и его существование не могут быть объектом. Экзистенциальная философия связана с религиозным беспокойством, и у самого Киркегарда она определяется христианским опытом…

Сам Киркегард имел христианский опыт, но это был опыт религиозной натуры, проходящей через раздвоение, через разрыв богочеловечности, через богоотставленность. У Гейдеггера, самого сильного из современных “экзистенциальных” философов, мы видим уже иное состояние.

Киркегард имел влияние на его проблематику, но Бог заменен у него миром, и безнадежность не прорывается ни к чему иному. Он хочет построить онтологию, и построить ее таким же путем, каким строит ее рациональная академическая философия.

Это противоречит коренным образом экзистенциальной философии, которая не допускает возможность онтологии, всегда основанной на объективации и рационализации». В экзистенциалистской философии Хайдеггера Бердяев, правда, находит ценные идеи — например, указание на обезличивающую силу повседневности, das Man.

Но его решительно не устраивает безысходность атеистического экзистенциализма. “Мысль Гейдеггера подавлена объектным миром заботы. У него нет духа, нет свободы, нет личности… Метафизика Гейдеггера связана с конечностью человеческого существования… Пессимизм Гейдеггера более последовательный и страшный, чем пессимизм Шопенгауэра, который знал утешение”.

Но самым главным возражением против хайдеггеровского экзистенциализма, как, впрочем, и против гуссерлевской феноменологии, и в поздних работах Бердяева остается привычный тезис о несостоятельности всякой философии, прибегающей к объективации. “Гуссерль хочет исследовать феноменологическим методом эссенции.

Гейдеггер хочет исследовать методом экзистации. Но экзистации при этом исчезают, и происходит объективация, которая закрывает тайну жизни человека, мира и Бога”. Борьба с философией объективации в поздних работах Бердяева приобретает поистине программное значение.

Мыслитель исследует (например, в работе “Опыт эсхатологической метафизики”, 1947) глубинные истоки “раздвоения” духа и находит их в его способности и обращаться на самое себя (интериоризация), и порождать внешние объективации (экстериоризация).

Результат интериоризации — рождение духовного царства подлинной свободы; результат экстериоризации — порождение неподлинного “падшего” мира объективаций, мира необходимостей.

«Характеризуя мир объективации, Бердяев устанавливает такие его признаки: “1) отчужденность объекта от субъекта; 2) поглощенность неповторимо-индивидуального, личного общим безлично-универсальным; 3) господство необходимости, детерминации извне, подавление и закрытие свободы; 4) приспособление к массивности мира и истории, к среднему человеку, социализация человека и его мнений, уничтожающая его оригинальность”… Общество как объективация предстает господством коллектива, где положение человека опосредовано безличными нормами и законами, исключающими “свободную интимность”, а отношение человека к человеку определяется через его отношение к коллективу. Высшим проявлением антиперсоналистского духа общества является государство, занявшее место субъекта социальной жизни».

Бердяев развертывает столь широкое полотно критики объективизма, философии объективации, что подавляющее большинство философских учений прошлого, как и новых концепций XX в., попадают под стрелы его критики.

Внимательно отнесясь к новой философской антропологии (например, высоко оценив анализ любви у Макса Шелера), Бердяев и в ней обнаружил принижение свободы духа и неумение вскрыть активность жизни, пробужденную именно духом.

Не составляет исключения и христианская мысль, в том числе и современная Бердяеву христианская философия (неотомизм, религиозный экзистенциализм), которые обвинены не просто в забвении, но даже в “уничтожении” человека, в ослаблении веры в него.

“Как сын свободы, — писал Бердяев в Предисловии к книге “Экзистенциальная диалектика божественного и человеческого”, — я признаю свободную критику исторического христианства и свободную критику откровения, которая должна быть подобна критике чистого разума”. (Мыслитель посвятил этим темам свою книгу “Истина и откровение.

Пролегомены к критике откровения”, опубликованную на французском языке после смерти автора в 1954 г.) Характерно, что поздний Бердяев ополчается даже на… некогда излюбленную категорию бытия. «Бунт против всего, что не есть Я, — пишет П. Гайденко, — принимает у Бердяева форму афоризма: “Рабство у бытия и есть первичное рабство человека”, — пишет Бердяев в работе “О рабстве и свободе человека”».

Поздние работы Бердяева замечательны не только яркой и бескомпромиссной критикой традиционной и новейшей тогда философии, обвиненной в грехе объективизма и объективации, а также критикой всех социальных, нравственных, духовных устоев, помогающих утвердить “неправедное”, “неподлинное”, “греховное” господство над личностью изобретенных людьми порабощающих “объективаций”.

Бердяев продолжает дальнейшую разработку позитивной, религиозной, персоналистской по своему характеру концепции свободы и творчества. В частности, он уделяет особое внимание разработке этики творчества, основанной на защите, переосмыслении и обновлении принципа свободной личности, творческой индивидуальности.

“Этика творчества, — пишет Бердяев, — утверждает ценность индивидуального и единичного. И это есть новое явление в нравственном мире. Ценность индивидуального и индивидуальности этика раскрывает с большим трудом, и только в сознании XIX века все это было завоевано. Тут огромную роль сыграли такие люди, как Достоевский, Ницше, Ибсен, Киркегардт.

И христианская этика долго не понимала значение индивидуального, ей нравственная жизнь представлялась подчиненной общеобязательному закону. Индивидуальное и единичное имеет двоякое значение для этики.

Прежде всего нравственная оценка и нравственный акт должны исходить от конкретной, единичной личности и быть индивидуальными и неповторимыми в своей индивидуальности нравственными актами и оценками. Каждый индивидуальный человек должен нравственно поступать, как он сам, а не как другой человек, его нравственный акт должен вытекать из глубины его нравственной совести, …

индивидуальное и индивидуальность должны быть признаны нравственной ценностью высшей иерархической ступени. Личность, неповторимая, единичная личность, есть высшая ценность, она не есть средство для торжества общего, хотя бы это общее было обязательным нравственным законом”.

Апофеоз личностного начала тем более важен, что Бердяев писал эти строки в начале 30-х годов, когда на его родине уже утвердился, а в Германии поднимался тоталитаризм, идеология которого неизменно требовала и требует подчинить личность государству, обществу.

Впрочем Бердяев отнюдь не отрицал, что творческая свободная личность, ведущая борьбу за свое “первородство”, должна уметь “пребывать в духе соборности”. Но и здесь решающими принципами должны стать свобода и добровольность.

“Через свободу своей совести личность связана с соборным духом, а не через общественное принуждение и общественный авторитет. Этика творчества есть всегда профетическая, обращенная к будущему этика и потому идущая от личности, а не от коллектива, но направленная социально”.

(Нацеленность этики творчества на проблему будущего Бердяев подробно проанализировал в книге “Философия свободного духа. Проблематика и апология христианства” 1927-1928, ч. I, II.)

Этика творчества, согласно Бердяеву, своим главным измерением полагает не конечную жизнь человека, а вечность, которая должна одержать победу над временем. Но здесь заключена “трагедия творчества”: оно стремится к вечному и к вечности, но создает “культуру во времени, в истории”.

В этом пункте Бердяев снова полемизирует с Хайдеггером. Последний видит только одно: творческий акт связан с заботой, страхом смерти в “падшем” мире, мире времени и необходимости. А вот выход к свободе и вечности атеистическому экзистенциализму объяснить не под силу.

Тем не менее именно экзистенциализм побуждает Бердяева глубоко и по-новому проанализировать феномены и проблемы страха (ужаса), тоски, заботы, страдания, смерти, “падения” в обыденность, создания бессознательным “фантасмагорических” миров.

В ходе этого анализа неоднократно воздается должное Хайдеггеру, Ясперсу, Фрейду, Юнгу, Адлеру, Сартру и др.

Важнейшим звеном метафизики и этики позднего Бердяева становятся новые размышления над извечной проблемой зла, в центре которых снова оказывается отстаивание свободы. Еще в книге “Миросозерцание Достоевского” Бердяев наметил тему, стержневую и для поздней этики творчества.

“Достоевский не может примириться ни с тем раем, который еще не знает испытания свободы, не прошел еще через свободу, ни с тем раем, который после всех испытаний будет организован принудительно, без свободы человеческого духа… Ибо Христос есть прежде всего свобода. Но так бросается новый свет на сказание о грехопадении.

Дьявольский соблазн не есть соблазн свободы, как нередко думали, а соблазн отречения от свободы, соблазн блаженства принудительного и насильственного”.

Исследователи философии Бердяева не без оснований обращают внимание на противоречивость его понимания свободы, подчас предстающей в негативном обличье хаоса, ничто, дьявольской (“люциферической”) свободы, граничащей с чистым произволом. Но у Бердяева были свои возражения на подобную линию критики.

Он полагал, что философия и этика, верные классическим традициям, из-за благодушия недооценивают дьявольскую силу зла, а также изначальную и грозную противоречивость свободы. Заимствуя у Я.

Бёме термин “Ungrund” (его можно перевести как “безосновность”, “бездна” — в метафизическом смысле этого слова), Бердяев стремится приподнять завесу над мистически тревожной, давящей сферой изначального зла, предшествующего бытию, творчеству, добру.

Постигнуть угрозу зла человек может через страдание, мучение, которому придается поистине метафизическое, экзистенциальное значение. “Я страдаю значит, я существую. Это вернее и глубже декартовского cogito. Страдание связано с самым существованием личности и личного сознания. Я.

Бёме говорит, что страдание Qual, Quelle, Qualitat есть источник создания вещей”. Страдание — следствие и низшей, животной, и духовной природы человека, его свободы и осознания им личностного начала.

Бердяев посвящает многие страницы поздних работ “сложной экзистенциальной диалектике добра и зла”. Он уверен, что философия, этика никак не должны преуменьшать силу, размеры угрозы зла. Призвание этики — не быть “нечувствительной” к вселенскому злу, страданиям и смерти, что, по мнению Бердяева, случилось с этикой XIX и XX в.

“Этика должна стать эсхатологической”, — утверждает философ. Это значит, что центральной темой философии нашего времени должен быть “апокалиптический опыт” (переживание близкого конца мира), требующий, однако, не пассивности и смирения, а активности, творчества, ответственности, небывалого напряжения всех созидательных сил человека и человечества.

“Нельзя пассивно, в тоске, ужасе и страхе ждать наступления конца и смерти человеческой личности и мира.

Человек призван активно бороться со смертоносными силами зла и творчески уготовлять наступление Царства Божьего”, — эти слова выдающегося русского мыслителя Николая Бердяева можно считать его духовным завещанием нам, его потомкам, которым приходится бороться с невиданно грозными “смертоносными силами зла”.

В предшествующих разделах уже достаточно подробно разбирались социально-философские, социально-политические идеи Бердяева, его взгляд на специфику русской истории, культуры, философии. Их также важно учесть для того чтобы составить целостное представление о громадном вкладе русского мыслителя в историю философской мысли.

Источник: http://filosof.historic.ru/books/item/f00/s00/z0000007/st099.shtml

Book for ucheba
Добавить комментарий