Философия как форма познания и как деятельность: позиция М. Фуко

Мишель Фуко: философия дискурсивных практик

Философия как форма познания и как деятельность: позиция М. Фуко

Мишель Фуко (1926-1984), французский философ, теоретик культуры и историк, которого часто относят и к структуралистам и постструктуралистам, хотя сам он структуралистом себя не считал («Структурализм и постструктурализм»,1982).

Мишель Фукопрожил сравнительно короткую, но насыщенную яркими биографическими и философскими событиями жизнь.

Ему довелось быть преподавателем психологии, врачом в психиатрической поликлинике, членом компартии, заведующим кафедрой истории мыслительных систем в знаменитом Коллеж де Франс; кроме Франции работал в Германии, Тунисе, Швеции, США.

Он мог позволить себе не откликнуться на приглашение к разговору со стороны французского президента, выступить в защиту заключенных. Наконец, знатоку истории безумия и сексуальности суждено было умереть от синдрома приобретенного иммунодефицита.

Крайне необычайно формировалась философская позиция Фуко. Критический талант оставляет его равнодушным к часто постулируемому превосходству науки над другими, ненаучными видами знания.

Не теряя из вида перспективу философии и науки, он решительно сдвигается от них в сторону не-философии и не-науки, обращается к анализу таких малоизученных феноменов, как безумие, медицина, сексуальность. Более того, он ищет разгадку интересующих его проблем отнюдь не в достижениях 20 века, а в предшествующих ему периодах.

В начале своей философской деятельности Фуко чаще всего обращался к материалам 16-19 веков, позднее он стал вовлекать в сферу своего анализа материалы античности и средневековья.

Следует подчеркнуть особую заинтересованность Фуко в реальной работе историков.

В фундаментальном труде «Слова и вещи» (1966) он предпринимает попытку «археологии» знания, что означает попытку реконструкции социально-исторических форм существования, организации распространения знаний (главным образом в рамках западноевропейской культуры). В центре археологии знания и культуры Фуко – четыре базовых термина: структура опыта, дискурс, историческое a priori, эпистема.

Структура опыта – культурные ситуации, охватывающие объекты познания и познающего субъекта.

Дискурс – это структурированное поле высказываний, содержащие правила, воздействующие на оформление познавательного опыта.

Историческое a priori – это совокупность правил, характеризующих дискурсивную практику, наиболее существенные принципы организации познания.

Эпистема – это совокупность отношений, которые в данное время могут определять дискурсивные практики, это своего рода культурно-исторические образования, причем качественная характеристика той или иной эпистемы зависит от соотношения «слов» и «вещей», которое как историческое пространство знания определяет мировоззрение, теоретическую и практическую ориентацию в определенный культурно-исторический период. Он выделяет три эпистемы:

4) ренессансную (16 в.);

5) классическую (17-18 вв.);

6) современную (с началом 19 в.).

В центре внимания Фуко – проблема субъекта. Это не субъект классической философии, но существо, возникшее в результате игры тождеств – различия слов и вещей. Это некое поле, являющееся результатом воздействия сил знания и власти.

Он говорит о власти-знании, которое понимается не как нечто репрессивное: власть отождествляется со знанием. Субъект предстает как событие.

Стратегия субъективации – это не только формы власти общества над субъектом, но и власть над самим собой, это контроль и самоконтроль одновременно, и в этом смысле субъект в рамках современной эпистемы – это эффект знания и эффект власти.

Основные сочинения: «Душевная болезнь и личность», «Безумие и неразумие: история безумия и классический век», «Генезис и структура антропологи Канта», «Реймон Руссель.

Опыт исследования», «Рождение клиники: археология взгляда медика», «Предисловие к трансгрессии», «Отстояние, вид, первоначало», «Слова и вещи: археология гуманитарных наук» (1966, к концу 1980-х было продано более 110 тысяч экземпляров на франц.

Языке), «Мысль извне», «Археология знания», «Что такое автор», «Порядок речи», «Предисловие к логической грамматике», «Философский театр», «Ницше, генеалогия, история», «Это не трубка», «Я, Пьер Ривер …», «Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы», и т.д.

Жак Деррида (1930-2004) – философ, которого можно считать и структуралистом, и постструктуралистом, и философом постмодерна.

Преподавал в Сорбонне (1960 – 1964), Высшей нормальной школе, сотрудничал в литературно-критическом журнале “Тель Кель”, организовал “Группу исследований в области философского образования”, один из инициаторов создания Международного философского колледжа (с 1983 г.).

В последние годы преподает в Высшей школе исследований в социальных науках (Париж), читает лекции в ряде европейских и американских университетов.

Оказал большое воздействие на современное американское литературоведение в его постструктуралистском варианте (Миллер, де Ман, Блум). Испытал влияние Гегеля, Ницше, Гуссерля, Хайдеггера, Фрейда, представителей литературного авангарда (Арто, Батай, Бланшо, Клоссовски и др.).

Основные сочинения: «Нечто, относящееся к грамматологи» (1967), «Голос и явление» (1967), «Письмо и различие»(1967), «Поля философии»(1972), «Рассеивание»(1972), «Позиции»(1972), «Похоронный звон»(1974), «Шпоры. Стили Ницше»(1978), «Почтовая открытка.

От Сократа к Фрейду и далее»(1980), «Психея: изобретения другого»(1987), «И подписано Понж»(1988), «Призраки Маркса»(1993), «Хора»(1993), «Сила закона»(1994), «Монолингвизм другого»(1996), «Прощайте – Эммануил Левинас» (1997), «Местопребывание. Морис Бланшо» (1998) и др.

(всего около 40 книг).

Одной из основных установок является «деконструкция» текстов культуры, т.е. выявление в них внутренних противоречий.

Согласно его концепции, философия должна сконцентрироваться на теме различий (нельзя сводить одно явление к другому, сглаживать противостояния и различия). Он выступает против философской метафизики логоцентризма, против ее претензий на универсальность и всеобщность.

Суть деконструкции – это критическое преобразование метафизического мышления. Согласно Деррида, любое толкование текста не ведет ни к раскрытию смысла, ни к расшифровыванию текста, что делает процедуру интерпретации бесконечной.

В результате исчезает идея истины, истинного толкования. Т.о., делается шаг к философии постмодерна, которая, не ориентирована на использование таких терминов как истина, сущность, цель.

Термин “постструктурализм” достаточно условен.

Интеллектуальное течение, названное этим словом (и объединявшее весьма разнящихся между собой авторов) было вызвано к жизни осознанием ограниченности структурализма, в том виде, как он сложился в этнологии, литературоведении и искусствознании в 60 – 70-е годы.

Суть структуралистской доктрины – поиск в любых областях реальности устойчивых порядков (структур), обнаружение которых дает ключ к познанию самых разных явлений природы и социальной жизни.

Выявить структуру того или иного феномена означает выявить тайну его устройства и соответственно алгоритм функционирования. Уже в конце 60-х годов саморефлексия структуралистского движения приводит к тому, что его виднейшие представители (Ж. Деррида, Ж. Делез, Ж. Лакан) отходят от установок структурализма (бесспорным классиком которого является К. Леви-Строс).

Не нашли то, что искали? Воспользуйтесь поиском:

Источник: https://studopedia.ru/3_109164_mishel-fuko-filosofiya-diskursivnih-praktik.html

Философия как форма познания и как деятельность: позиция М. Фуко

Философия как форма познания и как деятельность: позиция М. Фуко

Философию часто определяют как форму познания.

Если принять этот тезис, то следовало бы прояснить, в чем состоит специфика философского познания по сравнению с другими видами познания — научным, художественным, религиозным и т.д.

?

Среди современных философов нет единства в понимании предмета и методов философии, и каждому, кто прикасается к философии, приходится выбирать наиболее близкую именно ему традицию.

Один из самых известных философов второй половины ХХ-го века — Мишель Фуко (1926-1984). Начнем с написанного Фуко незадолго до смерти Введения к книге «Использование удовольствий». Фуко поясняет здесь общую направленность и вытекающую из нее методологию своих исследований последнего десятилетия своей жизни — и, ретроспективно, всей своей интеллектуальной работы. В приводимом ниже фрагменте Фуко говорит о том, как он видит традицию европейской философии в целом и чем философское творчество является именно для него: «Что касается мотива, который двигал мной, то он очень прост. Надеюсь, что, с точки зрения если не всех, то, по крайней мере, некоторых, его одного было бы уже достаточно. Это — любопытство, или, по крайней мере, тот единственный вид любопытства, который стоит практиковать с определенной долей упорства. Речь идет не о том любопытстве, которое направлено на усвоение того, что положено знать, но о том, которое дает возможность отстраниться от самого себя. Чего стоило бы познание со всем присущим ему упорством, если бы оно должно было обеспечить всего лишь количественное усвоение знаний и не предполагало бы освобождение — особого рода и в той мере, в какой это возможно, — от автоматизма сознания для того, кто познает? В жизни бывают такие моменты, когда необходимо ставить вопрос о том, возможно ли мыслить иначе, чем мы мыслим, и видеть иначе, чем мы видим, если только мы хотим продолжать думать и смотреть. Мне могут возразить, что эти игры с самим собой должны, вообще говоря, оставаться за кулисами, что они, в лучшем случае, есть часть той предварительной работы, от которой не должно оставаться следов, после того как достигнуты нужные результаты. Но что же представляет собой сегодня философия — я хочу сказать, философская деятельность, — если она не является критической работой мысли над самой собой? Если она не есть попытка узнать на опыте, как и до какого предела возможно мыслить иначе, вместо того, чтобы заниматься легитимацией того, что мы уже знаем? В философском дискурсе всегда есть нечто смехотворное, когда он хочет извне навязывать непреложные законы другим, указывать другим, где находится их истина и как ее обрести, или берется рассудить все их дела в наивной позитивности; но исследовать, что в его собственном мышлении может быть изменено благодаря упражнению, в которое он превращает чужое для него знание — здесь философский дискурс в своем праве. Проба, опыт, «эссе» [«essai»] — что надо понимать как преобразующее испытание самого себя в игре истины, а не как основанное на примитивизации присвоение другого в целях коммуникации — это живое тело философии, по крайней мере, если сегодня она все еще продолжает оставаться тем, чем была когда-то, то есть определенной «аскезой», упражнением себя в движении мысли»[1]. Отметим три тезиса из этой цитаты: Во-первых, философом движет любопытство, но это любопытство — особого рода. Оно не является просто страстью к накоплению знаний. Философское любопытство дает возможность «отстраниться от самого себя», освободиться от «автоматизма сознания», взглянуть на собственный стиль мышления как бы со стороны. Во-вторых, философия есть не набор метафизических систем, но деятельность, предполагающая критическую работу мысли над самой собой. В-третьих, чужое знание, иные формы мысли, для подлинно философского мышления есть возможность упражнения, возможность практической проверки того, что в нем самом может быть изменено. Философская мысль не должна претендовать на то, что она открывает для других некий окончательный закон истины, и не должна навязывать другим «единственно правильные» законы. Философия есть «преобразующее испытание самого себя в игре истины», «упражнение себя в движении мысли». Фуко употребляет здесь термин «аскеза», отсылая к античному значению этого термина и к античному пониманию философии как постоянного упражнения самого себя, постоянного самосовершенствования через критическую работу мысли. В античной Греции слово «аскеза» означало просто «упражнение» (как физическое, так и духовное) и лишь позднее, в христианстве, оно обрело коннотации «отрешения от мира», добровольного отказа от мирских радостей и удовольствий. Цель философского упражнения, философской аскезы — состояние мудрости, к которому философ стремится, но которое, впрочем, никогда не может быть достигнуто и гарантировано окончательно, раз и навсегда, как некая собственность.

С точки зрения Фуко, такое понимание философии соответствует изначальному значению этого греческого слова — philosophia (от греч. philia, любовь, и sophia, мудрость). 

Источник: https://bookucheba.com/osnovyi-filosofii-knigi/filosofiya-kak-forma-poznaniya-kak-deyatelnost-59976.html

:

Философия как форма познания и как деятельность: позиция М. Фуко

Автор(ы) публикации: Г. А. БЕЙСЕНОВА →

с друзьями в соцсетях

М. Фуко – оригинальный, выдающийся философ XX в., проблематизировавший “изнанку западной мысли, создавший историю безумия” [1. С. 181], неразумия, разработавший концепцию “власти-знания” и “био- власти”.

Фуко, кроме того, оставил в ряде своих трудов идеи своего понимания проблем образования, роли системы образования в обществе, которые неразрывно связаны с общей темой всех его работ – статус, смысл и генезис современного человека.

Труды Фуко – это своего рода “опыты”, “проекты”, предположения, далекие от того, чтобы быть рупором должного, Фуко скорее стремится наметить контуры вероятного, мысленного. По свидетельству современного исследователя структурализма Ф.

Досса, “он будет философом путешествий, философом изнанки разума, неким “скрупулезным исследователем падений” нашей цивилизации, на манер Ницше” [1. С. 183]. Во многом автобиографичное творчество Фуко все время как бы подчеркивает, что дискурс о “смерти” субъекта, болезни, безумии, неразумии, является и дискурсом об онтологических основаниях жизнедеятельности человека.

Первой работой по теме, столь необычной для интеллигенции современности, по истории безумия, была диссертация М. Фуко “Безумие и неразумие. История безумия в классическую эпоху” (1961), которая позже была переиздана под названием “История безумия в классическую эпоху” (1972).

“За торжествующим разумом он усматривает подавленные проявления неразумия. Умело владея отцовским скальпелем, в плане идей, философ сразу же находится в границах западной мысли, в пределах ее собственной истории” [1. С. 181]. Поставленная М.

Фуко задача создания “антропологии конкретного человека” становится особого рода задачей провести обстоятельный исторический анализ и осуществить критику мыслительного и культурного материала. Действительно, Фуко “более охотно определяется как историк мысли (или “дискурса”), чем как профессиональный философ” [2. С.

27]. Задача эта не могла не привести к формулировке философской субъективности, задач “критической истории” или “археологии”.

Первым таким объектом, взятым не только как равный самому себе объект, в наличии, а рассматриваемый в историческом ракурсе своего конституирования, как феномен различных практик (недееспособность, отчуждение, интернирование, дисциплинарный контроль) и дискурсов (знаний, институций) и было безумие.

стр. 59

В диссертации Фуко исследует образование медицинских, психиатрических понятий, в частности нормальности и безумия, последнее не было объектом науки, а скорее служило фоном некоего молчаливого допущения. М.

Фуко исследует социальные, экономические, политические, мировоззренческие условия преобразования взгляда медика, отрицает внутреннюю логику науки.

В эпоху Возрождения, рассуждает Фуко, облик безумца был неразрывен с обликом разума, Эразм открывает имманентное разуму безумие, Паскаль пишет: “Люди настолько необходимо безумны, что было бы полнейшим безумием другой стороны безумия не быть безумным” [3. С. 47]. В XVIII в.

, напротив, рационализм утверждает свою претензию на разграничение этих объектов и раздвигает безумие, отправляя обратно его в сторону ужаса, отрицания, обманчивой мечты, в определение новых правил метода, такими, какими их определил Декарт.

Безумие, исключенное из рациональной территории, рождается как образ, за исключением, негативный. Безумие даже становится решительным местом раздела между миром разума и неразумия, приобретая (продолжая) начатое со старинного разделения между Добром и Злом.

XVII век, век Разума, вынужден был реагировать заточением этого безумия (безумцев), так как оно становилось угрозой: исчезновение безумцев (сумасшедших) стало условием царства Разума. М. Фуко фиксирует 27 апреля 1656 г. (день выхода королевского эдикта), как дату начала большого движения заточения, когда был учрежден Общественный Госпиталь, принимавший нищих, предоставляя им работу. “Стены помещения психиатрической больницы прикрывали некоторым образом негативное этого морального города” [3. С. 87].

Фуко исследует властные отношения между врачом и пациентом (в клинике), родителями и детьми (в семье), учителем и учеником (в школе). Выделяя разные науки – психиатрию, педагогику, историю, Фуко подчеркивал их связь с человеком; единство в последнем темных, глубинных слоев подсознания и высоких устремлений.

Фуко считал, например, что “медицина не должна больше быть лишь корпусом техник врачевания и необходимых умений; она станет развиваться так же, как знание о здоровом человеке , то есть одновременно об опыте не больного человека и определении идеального человека ” [4. С. 68].

Эти идеи перекликаются с теорией древнегреческой пайдейи как образом и идеалом человека, ее связи с медициной и пропагандой здорового образа жизни (здоровый дух в здоровом теле) [5. С. 14]. Позднее тема связи медицины с пайдейей развивается Фуко в третьем томе “Истории сексуальности” [17. С. 62-67].

Фуко подчеркивал особый характер наук о человеке, в том числе педагогики, “неспособных оторваться от негативности, где они появились, но связанных также и с позитивностью, которую они имплицитно включают как норму” [4. С. 70].

стр. 60

Разрабатываемая М. Фуко философия образования включает собственную позицию автора по проблеме пространства, языка и смерти, проблеме взгляда. Нас интересует второй раздел III главы “Рождения клиники. Археология взгляда медика” (1963) о практике и организации медицинского образования в Европе XVIII в.

Фуко отмечает, что медицинских школ для обеспечения достаточно высокого уровня обучения было много, но “в них царило взяточничество (кафедры добывались как посты; профессора давали платные курсы; студенты покупали экзамены и заказывали свои диссертации неимущим врачам), что делало медицинское обучение крайне дорогим” [4. С. 81].

Фуко, используя огромный библиографически-справочный материал, подробно анализирует проблемы реформирования и преобразования системы школьного, университетского медицинского образования времен Французской революции.

Возникают проблемы в сфере образования, требующие своего незамедлительного разрешения: отделение практического образования от теоретического и университетского обучения, проблема реорганизации медицинского знания на государственном уровне без увлечения “эзотеризмом знания и жесткостью социальных привилегий” [4. С. 82-85]. М.

Фуко приходит к выводу: “структура образования инвертирована: оно следует обязательному и публичному пути в Университете, в больнице же становится частным, конкурентным и платным” [4. С. 86].

В системе образования не сложилось единства и рядоположенности норм получения знаний и правил их восприятия, или, говоря современным языком, отсутствует развитая методология и методика усвоения и приобретения знания – “способ, которым наблюдают, и способ, которым этому обучают, не сходятся” [4. С. 86].

Пространство (поле) ученичества разделено между закрытой областью передаваемого знания и открытой, где истина говорит о самой себе. Больница, отмечает М. Фуко, играет двойную роль: места систематизации истин для взгляда, с помощью которого наблюдает врач, и места свободного опыта для знания, которое формулирует учитель.

Тогда образование в условиях экономического либерализма и конкуренции “восстанавливает старую греческую свободу: знание спонтанно передается словом, и последнее чествует того, кто внес в него новую истину” [4. С. 88].

Но в условиях бурно меняющихся на политическом небосклоне событий, в результате которых были закрыты Университеты и медицинские школы, были нарушены принципы обучения, отсутствовала структура, которая могла бы придать единство формам опыта, наблюдения над больными субъектами, разборам случаев и форме обучения. Отсюда, считает Фуко, было неясно, “как можно давать с помощью слова то, что умели делать лишь взглядом. Видимое не было ни говорящим , ни сказанным ” [4. С. 90]. То есть позиция, роль познающего и наблюдающего субъекта оставалась той же, знание остается “буквально…слепым, так как оно лишено взгляда. Это знание, ко-

стр. 61

торое не всегда видит, и есть источник всех иллюзий” [4. С. 95]. В XVIII в., считает Фуко, не существует иной клиники, кроме как педагогической в плане передачи знаний и опыта от учителя, профессора своим ученикам, студентам “вне самих слов”.

Рождение самой клиники стало позитивным временем знания, когда медицина оказывается на одном уровне со своей истиной.

Если в больнице имеют дело с индивидами как безличными носителями той или иной болезни, и роль врача заключается в открытии болезни в больном, и эта интернальность болезни делает ее всегда скрытой в больном, спрятанной в нем как криптограмма, то в клинике, наоборот, озабочены болезнью, носитель которой безразличен.

Здесь болезнь существует сама по себе, “в присущем ей теле, принадлежащем не больному, но истине; это “разнообразные болезни, обслуживающие текст”; больной – это лишь то, посредством чего текст, иногда сложный и туманный, дан для чтения”. Фуко заключает: “в больнице больной – только субъект своей болезни, то есть речь идет о случае.

В клинике, где речь идет лишь о примере, больной – случай своей болезни, транзиторный объект, которым она овладевает” [4. С. 101]. Это так называемое “идеальное повествование” сопровождалось явной институционализацией медицинского знания, т. е. появлением учреждений и разработкой клинических методов.

Это достижение идеала придает им одновременно и всеобщий, и исторический статус. Фуко подробно останавливается, используя свой археологический метод, на хронологической последовательности появления институтов, учреждений медицинского образования и обучения [4. С. 97-98].

Он отмечает тщательные методы наблюдения, необходимость обучения с помощью практики: посещение больниц начинающими врачами, ведение особого образа жизни врачами. Клиника XVIII в., таким образом, служила образцом “дидактической тотальности идеального опыта” [4. С. 100]. Но институт клиники был еще далек от уже установленных форм знаний, чтобы обладать собственной динамикой и влечь единственно собственной силой к общей трансформации медицинского сознания, он не изобретал новой совокупности дискурсов и практик [4. С. 104- 105].

Интересны обобщающие мысли автора: “В конце XVIII века педагогика в качестве системы норм образования прямо артикулируется как теория представления и последовательности идей.

Детство и юность вещей и людей обличены двусмысленной властью: объявить рождение истины, но также подвергнуть испытанию отсталую человеческую истину, очистить ее, приблизиться к ее обнаженности. Ребенок становится непосредственным учителем взрослого в той мере, в какой истинное образование идентифицируется с самим рождением истины.

В каждом ребенке мир бесконечно повторяется, снова возвращаясь к своим исходным формам: он никогда не взрослеет для того, кто смотрит на него впервые. То, что позволяет человеку возобновлять отношения с детст-

стр. 62

вом и следовать за постоянным рождением истины – это ясная, отчетливая, открытая наивность взгляда. Рассуждение о мире идет с открытыми глазами, открытыми в каждый момент как в первый раз” [4. С. 106-107].

Вслед за гуманистами Нового времени, Фуко ратует не за то, чтобы учреждения образования становились местом эзотерического и книжного знания, а “храмом природы”[4. С. 115].

Ведь согласно идеалу природо- и культуросообразности педагог выводит ученика за пределы “растительной” и “животной” жизни в жизнь духовных ценностей, познания, творчества.

Тогда налаживается диалог человека с культурой, накопленной человечеством, как диалог индивида с себе подобными, от первой улыбки и удивления до последнего вздоха. В этом “храме природы”, новой школе “совсем не будут учить тому, во что верили стародавние учителя, но это будет формой истины, открытой всему, что проявляет ежедневный опыт” [4. С. 115].

Анализируя творчество М. Фуко, нужно учитывать следующие моменты: во- первых, проблемы образования поднимаются Фуко в связи с анализом таких общественных понятий и установлений, как безумие, неразумие, власть, знание, дисциплинарная структура власти, “био-власть”, сексуальность, “забота о себе” и др.

; во-вторых, темы книг Фуко не дают готового метода, рецепта, название их не обязательно соответствуют содержанию, последнее склонно к изменению, подвижно, это своего рода “опыты”. Как отмечает Н. С.

Автономова, поиск форм и методов концептуализации социального опыта человека вовсе не означает разрушения принципа исторического детерминизма, а говорит лишь о том, что выдвигается на передний план социально-историческая обусловленность предпосылок научного познания, совокупность условий, при которых “знание выступает именно в данном месте, в данное время и в данной форме” [6. С. 55]. В трудах М. Фуко поиск единой концептуальной основы для историко-научного исследования осуществляется на разных основаниях: в диссертации – на феноменологическом уровне “опыта переживания”, в “Словах и вещах” его место занимают особые структуры – эпистемы, в “Археологии знания” таким основанием является дискурс [6. С. 57].

В период, когда сам Фуко относил себя к структуралистам, он писал, что “структурализм не есть новый метод, он есть пробужденное и беспокойное осознание современного знания”[7. С. 221]. Симптоматично, но первоначально работа “Слова и вещи.

Археология гуманитарных наук” должна была носить название “Археология структурализма”, что было подтверждено во время телевизионной литературной передачи “Lecture pour tous” (1966) самим Фуко [1. С. 401].

Кроме того, исследователи отмечают явную методологическую наглядность и связь трех “археологий” (“Рождение клиники”, “Слова и вещи”, “Археология знания”), что позволяет называть их трилогией [6. С. 35].

стр. 63

В “Археологии знания” (1966) Фуко критикует исторический подход, принятый в теории исторического материализма, когда история понимается как переход на более высокие уровни развития устойчивых систем знания.

Фуко заметно уклонился от примата субъективности ради невидимых объективных отношений, уровней архивов и институтов, от того, что он назовет “диспозитивами” и приматом истории, как развертывание кумулятивного сознания, в 60-е годы формулируемого как “историческое a priori”. На деле в истории существуют прерывности, смещения, трансформации.

Место “эпистемы”, своеобразного поля-системы классификации и порождения высказываний, занимает “дискурс” (высказывание, речь, говорение), “дискурсивная практика”. “Дискурсивное событие” разворачивается в пространстве дискурса как связи и отношения между высказываниями, означающими правила и закономерности “архива”.

Последний содержит в себе, таким образом, закон функционирования высказывания (“историческое a priori”) и ограниченное поле высказываний (“позитивность”), а не совокупность документов и текстов, как воспринимается на обыденном уровне.

Для Фуко в понятии “архива” важны структуры, законы, лежащие в его основе и управляющие появлением высказываний, как единичных событий. Кроме того, “археология описывает дискурсы как частные практики в элементах архива”[8. С. 132]. По мнению Ф.

Досса, путь Фуко, определяемый им как “археология”, может быть представлен как “возможный третий путь между способами лингвистической формализации: семиотика, с одной стороны, философская интерпретация, герменевтика – с другой. Археологический путь находится также на полпути между структурализмом, чьим теоретическим обрамлением он является, и историческим материализмом” [9. С. 305].

“Дискурсивные практики”, а археология Фуко это и есть философия дискурсивных практик, проходят через конкретные науки и дисциплины, не совпадая с ними, но придают им единство, создают знания. Как отмечал М. Фуко, “задача состоит не в том – уже не в том, чтобы рассматривать дискурсы как совокупность знаков (т. е.

означающих элементов, которые отсылают к содержаниям или к представлениям), но в том, чтобы рассматривать их как практики, которые систематически образуют объекты, о которых они говорят” [10. С. 66-67]. Описательный (дескриптивный) уровень остается первой задачей археологии, которая не должна устанавливать систему каузальности между словами и вещами.

Излагаемые правила такие же неосознанные, как и эпистемы, но их позитивность более исторична; она соотносится с пространством, данным временем, с социальной, географической, экономической или лингвистической средой.

Дискурсивная деятельность больше вписывается в интерьер социальных реальностей своим органическим отношением к общественному установлению, который ее формирует и разграничивает

стр. 64

одновременно. Археология, следовательно, должна устанавливать единство высказываний, поскольку они зависят от той же дискурсивной формации. Последняя есть высказывание вместе с присущими ему принципами, закономерностями.

Пространство говорения, по Фуко, предполагает некое количество правил, и Ж.

Делез различает последовательность трех кругов высказываний: коллатеральное пространство, прилегающее, коррелятивное пространство, которое организует, намечая место и точки видения, и, наконец, комплементарное пространство, пространство недискурсивных практик: общественные институты, политические события и экономические процессы. Третье пространство, ни коим образом не составляющее у Фуко причинный уровень, представляет собой важный этап для выхода из несомненного структурализма, замкнутого на концепции, закрытой для речи [9. С. 307].

М. Фуко вопрошает, определяя место говорящего: кто говорит? кто есть в штате? “Тогда медицинское знание не действует неизвестно как и не соотносится только с логикой интерна. Статус врача заключает в себе критерии компетенции.

Профессор или терапевт, интерн или экстерн, доктор или чиновник министерства здравоохранения: каждый статус соответствует применяемому знанию или знаниям-действиям в медицинской иерархии, которая в то же время является иерархией социальной” [9. С. 308].

Так конструируется пространство мысли и действия (эпистемы, дискурсивные практики, диспозитивы). Но у Фуко человек – субъект своей истории, деятельный, осознающий свои действия, исчезает. Его облик появляется только в недавнее время и его открытие объявит о его близком конце.

Это сообщение Фуко о “смерти” человека может показаться парадоксальным, в час бурного роста гуманитарных наук, тем более удивительно, что именно этнология и психоанализ, занимающие предпочтительное место в современном знании, разрушают, по мнению Фуко, человека, становясь “contre-науками” [7. С. 391].

Парадоксальность заключена в общем структуралистском выводе Фуко: “науки о человеке” отказываются от человека ради науки.

Следует брать широкий контекст данностей – до и над-индивидуалистических детерминаций; именно таким образом человек “появился во всей своей обнаженности в XIX веке, в соединении трех форм знания, как конкретный объект, ощутимый с появлением филологии Пропа, политической экономии Смита и Рикардо, биологии Ламарка и Кювье.

Появляется тогда особенная фигура живого, говорящего и работающего субъекта. Человек мог бы быть, таким образом, рожденным от этого тройного результата, занимая центральное место в этих новых науках как личность, вынужденная свои приспособления знания строить как общее означаемое. Он смог бы тогда восстановиться на высшей позиции по отношению к природе” [1. С. 405].

стр. 65

Опрокидывание исторической преемственности есть необходимое завершение децентрации субъекта, Фуко при этом не уклоняется от историчности, которая часто не рациональна, а берет ее в качестве особого поля анализа, прежде всего из-за приверженности археологическому расследованию, идее прерывностей, переломов. Субъект архива включает все исследуемое.

Завершается самая структуралистская фаза Фуко, фаза науки систем символов, где за описательной сменой противоположных эпистем он исследует немысленное каждого из этапов западной культуры, их историческое a priori. Сам Фуко в беседе с Ф.

Эвальдом подчеркивал, что идею структуры как формы великого исторического субъекта, великой идентичности, проходящей через историю, он хотел разрушить [1. С. 403].

И все же – в фокусе внимания М. Фуко появляется, точнее, развивается тема “субъекта”. Влияние Ф. Ницше становится всеобъемлющим. У Ницше он заимствует идею генеалогии морали как исторической формы опыта субъекта.

С точки зрения генеалогии, знание не является основанием объективного и субъективного, и необходимо об этом спрашивать науку, чтобы задаться вопросом, как эффекты истины науки являются в главном эффектами власти [9. С. 314].

В методологическом плане, следовательно, Фуко дополняет археологию генеалогией. Как отмечает В. А. Канке, философствование Фуко реализует триаду: критика – генеалогия – археология [11. С. 101]. Не это ли дань уважения к Гегелю через своего учителя Ж.

Ипполита, тем более, что Фуко писал свою дипломную работу в Эколь Нормаль по “Феноменологии духа” Гегеля?

Принцип единства логического и исторического пронизывает все творчество М. Фуко; мы находим здесь широкий охват медицинских и культурологических аспектов философского анализа науки, практики, знания.

Общий фон философского рассуждения о предмете, объектах дискурса, меняющихся от ранних работ к поздним, остается непрерывным, даже оригинальным.

Осмысление социальных отношений между врачом и пациентом, учителем и учеником, тюремщиками и заключенными как властных, мы находим именно в трудах Фуко.

Основными темами, разрабатываемыми М. Фуко в последующих работах – “Порядок дискурса” (1971), “Надзирать и наказывать.

Рождение тюрьмы” (1975), три тома “Истории сексуальности”: “Воля к знанию”, “Пользование удовольствиями”, “Забота о себе” (1976, 1984, 1984) – являются, во-первых, вопросы формирования классического субъекта и как альтернативы современного человека, во-вторых, сексуальность и безумие как производные социальных сил и отношений, в-третьих, концепция “власти-знания” и “био- власти”. То, что Фуко формулирует в “Археологии знания” есть “общее благо всякой мысли этого периода” (Б. Сишер), освещенного одновременно ницшеанским проро-

стр. 66

чеством и некоторой историей наук, которая способна разоблачить для нас местные генезисы и прерывности истории разума. Именно таким образом можно понять причину, которая подтолкнула Фуко написать “Историю безумия”.

Восставшая мысль Фуко, “мысль, которая параллельно со спокойствием знания структур (этому ” счастливому позитивизму “)” утверждает, что “надо думать по-другому о человеке, понимать, каким образом современный индивид производится в недрах многообразных сил…

а также для морали и для разума” [2. С. 47,51].

Источник: https://libmonster.ru/m/articles/view/%D0%A4%D0%98%D0%9B%D0%9E%D0%A1%D0%9E%D0%A4%D0%98%D0%AF-%D0%9E%D0%91%D0%A0%D0%90%D0%97%D0%9E%D0%92%D0%90%D0%9D%D0%98%D0%AF-%D0%9C-%D0%A4%D0%A3%D0%9A%D0%9E

Фуко – Порядок дискурса кратко. Анализ

Философия как форма познания и как деятельность: позиция М. Фуко

М.Фуко – Порядок дискурса. Конспект, цитаты: https://anchiktigra.livejournal.com/2508601.html«ПОРЯДОК ДИСКУРСА» («Ordre du discourse». P., 1971; рус, пер. в сборнике: Фуко М. Воля к истине: По ту сторону знания, власти и сексуальности. М., 1996. С. 47—96) — инаугурационная речь французского философа и историка науки Мишеля Фуко, произнесенная 2.12.

1970 и ознаменовавшая его вступление в должность профессора кафедры истории мысли в Коллеж де Франс. В ней содержится новая программа исследований, сформулированная Фуко как раз на переломе между периодом «археологии знания» (1960-е) и периодом генеалогии «власти-знания» (1970-е).

Отправным пунктом рассуждения служит внутренне противоречивая очевидность: для западной культуры характерна одновременно логофилия (подчеркнутая любовь к слову) и логофобия — страх перед той непредсказуемой силой, которая таится в произносимом слове, в массе сказанных вещей и самих высказываниях как о событиях, нарушающих привычные формы мысли и бытия.

Дискурсы, по Фуко, — это совокупность речевых практик данного общества в данном историческом контексте; это социальные способы расчленения мира, которые мы навязываем вещам.Это — не нейтральная среда: дискурс необуздан, нескончаем, наделен собственной властью; он порождается социальными порядками, но может им противостоять.

А потому общество устанавливает особые процедуры контроля — прежде всего в тех областях дискурса, где задействованы власть и желание. Это, прежде всего, механизмы запрета: говорить можно не все, не обо всем, не всем и не всегда (все это, в свою очередь, определяет табу на объекты, ритуалы обстоятельств, привилегии тех или иных групп говорящих субъектов).

В некоторых исторических ситуациях в дело вступают и более общие процедуры, напр. расчленение и отторжение: так, в истории европейской культуры безумие было отторгнуто от разума и стало восприниматься либо как нечто социально незначимое, либо, напротив, как нечто сверхзначимое (пророческое).

Даже в самой фундаментальной оппозиции истинности и ложности можно увидеть определенные механизмы сортировки дискурсов, а также определенные формы «воли к истине». Эти формы определяются социальными институтами — особыми практиками, системой педагогики, издательского дела, организации библиотек, построения научного сообщества и проч.

В осмыслении дискурса аналитик призван отказаться от традиционных опор мысли, таких как основоположный субъект или изначальный опыт, от таких понятий, как автор или дисциплина: они не самодостаточны, но определяются игрой дискурсов.

Стало быть, нет смысла искать за внешней стороной дискурсов скрытое ядро истины: отвергая как механическую причинность, так и идеальную необходимость, исследователь изучает констелляции событий, которые складываются на пересечениях дискурсов в тех или иных конкретных обстоятельствах.

Среди примеров, интересующих Фуко, — участие медицинского, психиатрического, социологического дискурсов в уголовных (психиатрических) экспертизах или же формирование отношения к сексуальности на пересечении литературного, религиозного, этического, биологического, медицинского и ряда других дискурсов.

Программа Фуко предлагает изучать те или иные срезы истории как образцы разных форм «воли к знанию»: это ритуалы доказательства во времена Сократа и Платона, процедуры наблюдения и установления фактов в 16— 17 вв., момент рождения современной науки в индустриальном обществе начала 19 в. и др. Энциклопедия эпистемологии и философии науки. М.

: «Канон+», РООИ «Реабилитация». 2009.

“ПОРЯДОК ДИСКУРСА” – инаугурационная лекция Фуко в Коллеж де Франс, прочитанная 2.12.1970; текст опубликован в 1971, считается одной из программных работ в рамках постмодернистской парадигмы. Основная проблема, анализируемая Фуко в “П.Д.

“, – это проблема соотношения дискурсивности как свободной процессуальности дискурса, с одной стороны, и социокультурных механизмов регламентации и контроля над дискурсом, придающих ему – посредством нормирования и ограничения – определенный “порядок”.

Избрание в Коллеж де Франс реально означало для Фуко возможность адаптации антитрадиционных и в этом плане неакадемических идей в академический культурный контекст (в Сорбонне это было невозможно – не только в силу того, что она репрезентирует собой идеал классицизма, но, по оценке Арона, и в силу “деятельной враждебности коллег, которых приводит в дурное расположение слишком блестящие таланты и успех” Фуко). В 1969 Коллеж де Франс (после смерти Ж.Ипполита) объявляет конкурс проектов реорганизации возглавлявшейся им кафедры “Истории философской мысли” (стандартная практика Коллеж де Франс; кандидатура Фуко была в свое время предложена Ж.Ипполитом); из трех предложенных проектов (одним из которых был проект кафедры “Философии действия”, предложенный П.Рикером) победил проект Фуко: кафедра “Истории систем мысли”. Лекции Фуко в Коллеж де Франс имели не только общеевропейский, но в полном смысле этого слова мировой успех (среди слушателей были К.Леви-Стросс, Делез, Ф.Бродель, Ж.Дюмезиль и др.), сыграв существенную роль в процессе социальной институциализации постмодернистского типа философствования в целом. Постмодернизм [Энциклопедия]

ПОРЯДОК ДИСКУРСА – понятие постмодернистской философии, фиксирующее конкретно-историческое состояние дискурсивной среды, конституирующееся в качестве результата социокультурной детерминации (регуляции, контроля и ограничения) дискурсивных практик.

Введено в одноименной работе Фуко (1970), посвященной осмыслению сущности и механизмов социокультурной детерминации и контролирования дискурса.

Фуко осуществляет сравнительный анализ дискурсивных практик, культивируемых в контексте современной культуры, и дискурсивных практик классической европейской традиции, что позволяет ему как выявить специфику культурного статуса дискурса, так и сформулировать интегральные закономерности социокультурной детерминации дискурсивной сферы.

Прослеживая историческую эволюцию дискурса, Фуко начинает его историю с античного периода, в рамках которого дискурс принадлежал к доминантным и привилегированным феноменам культурного пространства, “вершил правосудие и присуждал каждому его долю”.

Подобный его статус был обеспечен общими метафизически артикулированными основаниями античной культуры, задающими пространство мышления, в рамках которого бытие предполагалось пронизанным единым универсальным логосом, постигаемым в рациональном усилии.

Дискурс, который конституировался в культуре подобного типа, “это был дискурс, который, предсказывая будущее, не только возвещал то, что должно произойти, но и способствовал его осуществлению, притягивал и увлекал за собой людей и вступал, таким образом, в сговор с судьбой. Такой дискурс, по Фуко, оказывается не только “облеченным полномочиями”, но и весьма “небезопасным”, поскольку обладает по отношению к культурному пространству акцентированным потенциалом доминации, персонифицированно репрезентированной в социально значимой для античного полиса фигуре софиста.

«Порядок дискурса» Мишеля Фуко: кто управляет знаниями, управляет всем

В 1960-е Мишель Фуко поставил перед собой задачу: описать то, что не сформулировано в истории культуры — историю безумия, наказаний, сексуальности, тюрем. И ему это удалось. Но к описанию этих пробелов он приходит через исследование власти и того, как в общественном сознании сменяются парадигмы знания, дискурсы и практики управления ими.

 Как в процессе эволюции культуры мы пришли к тому, что в наш век стала главенствовать парадигма контроля и манипуляции информацией?Эта речь стоит в центре мысли и творчества Фуко. 1970-й – самый центр его карьеры. Фуко отсылает к тому, что уже сделал в 60-е. «История безумия» и «Слова и вещи» написаны.

И говорит о том, что намерен делать в будущем.

У Фуко было, можно сказать, четыре главных слова: знание, власть, практика, дискурс.Они на протяжении всего его творчества именуют практически одно и то же – то, благодаря чему культура существует и развивается. Иногда они отождествляются, иногда сближаются.

Иногда Фуко говорит о том, как эти вещи взаимосвязаны.

Знание – первое слово, которое он акцентировал в середине 60-х. Говорит о том, что развитие культуры зависит от того, какие формы познания действительности устанавливают для себя человек и общество.

В книге «Слова и вещи» речь идет о некоем наброске истории европейской культуры от Возрождения до середины ХХ века. Эволюция культуры предстает как последовательная смена парадигм знания. Их Фуко называет эпистемами. Эпистема по-гречески – знание, познание. У Фуко это система представлений о том, что и как нужно и можно познавать. Это движущая сила культуры, если не самое ее существо. Начинает он с Возрождения. Хотя имеется в виду и фундамент этой эпохи – Средневековье. Фуко считает, что это время определяет эпистема сходства или подобия. Вся система средневекового и возрожденческого знания была основана на принципе подобия. Это означает, что человек ищет в мире сходства и подобия между вещами. Мир устроен не как попало. Если отдаленные друг от друга вещи в чем-то обнаруживают сходства, то значит, они тесно или тайным образом связаны, и это цель познания и одновременно истина. Это хорошо проявляется на примере медицинского знания Средневековья. Если травка желтого цвета, ею можно лечить желтуху. Если цветок орхидеи по форме напоминает яичко, то ее цветками можно лечить венерические болезни. Если есть легенда, что пеликан кормит детенышей кровью, значит здесь прямая связь с Христом и его искупительной жертвой на кресте. Богословские темы пронизаны идеей сходства и подобия. Формирование образов, их использование для иллюстрации философских и богословских тем. Когда Леонардо да Винчи изобретает летательные аппараты, он исходит из принципа подобия – из структурного подобия между существами, которые летают, и теми аппаратами, которые он изобретает. А изучение законов, которые позволяют летающим существам преодолевать силу тяготения, используя воздух, само по себе как бы второстепенно. Во всем человек стремится увидеть принцип всеобщей взаимосвязи, великой цепи бытия, которой все сцеплено. Этому принципу и стремлению подчинена мысль Средневековья и Возрождения.
В эпоху Просвещения приходит эпистема различия. Теперь эта эпоха «культа разума» проповедует разум как возможность отличать одно от другого, разлагать на элементы, анализировать – выделять какие-то компоненты и пытаться установить отношения между ними, классифицировать. Сам принцип Энциклопедии свидетельствует об этом. Знание обо всем, представленное в виде каталога. Этот принцип сохранился до сих пор. Энциклопедия как каталог всех вещей – образ эпистемы различий.В XIX веке, ближе к концу его, утверждается эпоха третьей эпистемы – она существует до нашего времени: эпистема систем и организаций. Значит, были различения, реестры – после них теперь нужно вернуться к идее целого и научиться всем этим многообразием знания как-то управлять. Возникает эпистема систем и организаций. Эпоха философии систем в немецком идеализме, эволюционная теория Дарвина – системные связи между видами, типы взаимодействия. Человек начинает видеть мир как систему взаимодействий. До сих пор это многое определяет в науке. До сих пор мы еще до конца не вышли из этой конфигурации мысли.
Фуко, уже застав век нарастания информационных технологий, предполагает, что человечество находится на пороге новой, четвертой эпистемы. Свидетелями ее формирования, возможно, являемся мы. Что может прийти на смену эпистеме систем и организаций? Примером которой является любое научное знание сейчас. Отдельно взятая наука существует, чтобы из наблюдений строить системы. Будь то система Менделеева или системы в экономике или политологии. В век информации может установиться что-то вроде эпистемы контроля. Человек сначала все уподоблял – потом разделял – затем собрал в систему – что теперь с этим делать? Человек теперь хочет контролировать мир, себя и других. И тут видна взаимосвязь между некоторыми из основных слов Фуко. Знание. Весь культурный процесс замешен на знании, на воле к знанию. Мы знаем, что знание – сила. Фуко понимает власть как силу. (В отличие от Ханны Арендт.) Знание дает власть над собой и другими. И путь к этому пролегает через историю. Фуко этого в полной мере не застал. Эпистема контроля проявляется в том, что над всеми представлениями о системах и организациях главенствует возможность доступа к информации. Власть дает доступ к информации и возможность манипулировать ею, а через нее манипулировать людьми.Всегда это было на периферии культуры, а сейчас это сама реальность культуры. Индустрия культуры – манипулирование досугом. Знание – обладание информацией, которую можно эффективно использовать. Фуко впервые озвучил эту тему как предмет специального исследования.

Практика – то, что человек делает. Обращение с вещами, делание. И добывание знания – практика, и власть – то, что практикуется. Слово «практика» становится с середины 70-х у Фуко часто употребляемым. Культуру можно представить как систему практик.

Не в смысле занятий, дел, которыми занимается человек. А в смысле того, что что бы человек ни делал, это то, посредством чего он создает себя и пространство своего существования. Речь идет и о власти над собой.

В довольно поздний период Фуко обратится к истории форм самопознания. Как практики, которая вплетена в повседневный быт человека.

Начнет он с античности, когда будет говорить об эллинизме, стоицизме и эпикурействе – они из философских систем для многих превратились в руководство для жизни: по обретению самодостаточности, покоя, контроля над собой.

Дискурс. Речь. Тоже практика. Дело, деятельность. Дело, которое имеет свои эффекты. Воздействие. Дискурс как речь – то, благодаря чему человек становится собой. Это слово выходит на первый план и становится определяющим. От идеи дискурсивности Фуко не отойдет. Поэтому можно еще по-другому определить сущность культуры – совокупность дискурсов.В этом – основная проблематика текста «Порядок дискурса».Дискурс – речь, не обязательно даже словесная. Для Фуко это прежде всего, конечно, дискурс языковой. В широком смысле, это станет ясно потом, дискурсом может быть любое дело, поступок, речь, которая имеет воздействие. Ограничиться можно и лингвистическим пониманием дискурса. Культура – прежде всего пространство дискурса. Но точно так же и пространство производства знания, и власти, и практики.Люди говорят много и все время. Не важно, устно или письменно. Уже очень рано они начинают зависеть от того, что говорят. И от того, как говорят. Каждый отдельный человек начинает зависеть от того, что и как говорят вокруг него. Человек может быть объектом манипуляции со стороны людей, управляющих дискурсом. Одна из главных проблем культуры заключается в управлении дискурсами: что, когда и кем говорится. Если дискурсом не управлять, то он будет хаотичным. И множественные дискурсы будут образовывать хаос, в котором люди начнут просто тонуть. В котором будет невозможна артикуляция знания. Будет невозможно для отдельных людей достичь власти и осуществлять силу. Если позволить всем говорить, что хотят и когда хотят, не будет ни знания, ни власти. Аристотель писал: все люди от природы стремятся к знанию. От какой природы? Хотят обладать властью. Но если не контролировать то, что люди говорят, – все практики культуры обернутся хаосом. Фуко подчеркивает, что надо исследовать культуру под этим углом зрения. Исследовать процедуры контроля над дискурсом и дискурсами. Выделяет три группы таких процедур.
Внешние процедуры контроля. Кто-то их устанавливает: один человек, группа людей, могут установиться стихийно. Дальше у Фуко начинается речь, непривычная по стилю. Изобретает необычные употребления слов, новые слова. Возникает необычная оптика, которую Фуко очень последовательно описывает. Из названий процедур многое понятно. Процедуры внешнего контроля это прежде всего процедуры исключения:● разделение и отбрасывание;● оппозиция истинного и ложного.Ещё раз подчеркнём, что это именно процедуры контроля над дискурсами, то есть над речью. Через речь только и возможно получить доступ к человеку и человеческой практике. Запрет – можно запретить что-то говорить на какие-то темы силовым установлением. Запрет – то, что в глубокой древности практиковалось как система табу. Табу – запрет на определенного рода действия. Но недаром слово закрепилось и стало означать запрет вообще. Запрет производит одну из наиболее эффективных форм отбора дискурса. Чтобы управлять людьми во всевозможных ситуациях, нужно ограничить область, о которой нельзя говорить. О Ленине и Сталине в определенный период было нельзя плохо говорить. О гомосексуальности в 60-е – 70-е было запрещено говорить столь открыто, сколь ныне. Запрет на дискурс о сексуальности был еще более широким в XIX веке. Фактически запрещено всерьез говорить об абсолютной монархии в демократических обществах в эпоху либерализма.Процедура разделения и отбрасывания существеннее. Это отсылает к работе Фуко о безумии – «История безумия в классическую эпоху». Тема безумия и разума. Один из ярчайших образцов этой процедуры – процедура отбрасывания: когда безумца отделяют от разумного человека. Это важная тема в истории европейский культуры.
Мудрость не от мира сего, юродство. Это один из примеров того, как работала процедура разделения (скорее, без отбрасывания). Поэтому речь безумца имела особый статус внутри всего пространства дискурсов и могла пониматься так, а не иначе. В определенных привилегированных ситуациях безумец фактически становится пророком истины, которая недоступна разуму. Разум и безумие отделены друг от друга, но сохраняют глубинную, иногда парадоксальную, связь. Часто в основе – христианская идея мудрости не от мира сего. Связь между знанием и властью. Безумец знает либо то, чего не знает разумный, либо прекрасно знает то, на что другие предпочитают закрывать глаза. Речь идет о знании и о том, как это знание соотносится с властью и силой. Шут может обладать большей властью, чем король. Ему, как безумцу, который осуществляет дискурс другого, даровано право говорить в другом режиме. Говорить то, что другие не могут сказать. На других наложен запрет. Безумцу разрешено говорить некоторые вещи в лицо королю – процедура разделения.

На смену средневековой конфигурации разделения разума и безумия в эпоху Просвещения приходит такая парадигма торжества знания, которая именно отбрасывает безумца. Безумец признается недостойным войти в круг нормальных людей. Возникает изоляция сумасшедших.

Лет через шесть после смерти Декарта (с которого во многом берет начало «культ разума»), в 1656 году в Париже открывается первый общественный госпиталь для умалишенных, преступников и нищих.

функция такого института (это модель для мест изоляции – связана с другой важной темой Фуко – темой наказания и тюрем) в том, что сумасшедшим отказывалось раз и навсегда во всяком праве на истинный дискурс. Их изолируют. Пытаются лечить, но это не выходит на первый план. Только в XIX веке (и это соотносится со сменой эпистем) начинают активно лечить безумцев.

Когда появляется психоанализ, намечается другой принцип работы процедуры разделения. Значит, с безумцами можно говорить. Психоанализ – лечение словами. Через слово можно получить доступ к душе человека. Включение дискурса сумасшедших в круг дискурса нормальных людей. Безумцы уже не изолированы, а вновь интегрируются в общество.

Это популярная и по сей день идея о социальной адаптации «умственно неполноценных» людей – безумцев. Возвращение их к «нормальному» образу жизни. Последняя на данный момент стадия работы процедуры различения, которая немногим отличается от эпохи изоляции, когда умалишенных держали в изоляции и подвергали всяческим экспериментам.

Отношение к тем, кому отказано в разуме, остается уничижительным и лицемерным, считает Фуко. Современный психиатр работает с сумасшедшим вроде бы как с нормальным человеком. На самом деле, пациент для него – объект наблюдения, изучения, экспериментирования. По-настоящему никакой адаптации быть не может. Вернуться к нормальной жизни безумный человек не может.

Тогда для него открывается другая возможность – перспектива ухода в себя. Раньше изолировали и держали в заключении. Теперь возможно уйти в себя, например, в творчество. Фуко говорит о том, что это надо внимательно изучить. По тому же принципу может вестись анализ отношения к преступникам. В разные эпохи процедура разделения и отбрасывания работала по-разному, но сходным образом.

Два основных принципа противопоставлены: принцип изоляции и наказания, с одной стороны, и принцип  социальной адаптации под надзором, с другой. Тюрьмы будут сохраняться и должны. Речь теперь о том, как улучшить условия содержания в тюрьмах – весь этот широкий дискурс культуры ХХ века (включая дискурс об отмене смертной казни) основывается на процедуре разделения и отбрасывания. С переходом от одного принципа к другому связана у Фуко и важнейшая, всеобъемлющая политическая тема – появление и развитие полицейского государства, тема политики как полиции.

Ещё одна процедура исключения: противопоставление истинного и ложного дискурса. Все это в чистом виде, может быть, никогда не выступает, все это не всегда строгие термины, а некие наброски того, каким взглядом можно и нужно посмотреть на культуру как результат того, что человек делает с собой, с другими и со своей речью.

Источник: https://anchiktigra.livejournal.com/2508942.html

Book for ucheba
Добавить комментарий