Глава І. РОЖДЕНИЕ ФИЛОСОФИИ

1 . . 2 Введение. 3 Глава I. Рождение философской мысли – утрата Абсолютного как начало познания. 6 Глава II. История философского познания Абсолютного – основные стратегии. 14 §1

Глава І. РОЖДЕНИЕ ФИЛОСОФИИ

Все книгиPages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   …   | 6 | 2 Введение. 3 Глава I. Рождение философской мысли – утрата Абсолютного как начало познания. 6 Глава II. История философского познания Абсолютного – основные стратегии. 14 §1. Познание – верование.

(Как познать желаемое познаваемое?) 14 §2. Познаниепредставление (Как познать желаемое представляемое?). 19 §3. Познаниеволение. (Как познать желаемое непознаваемое?) 23 §4. Познание вне познания. (Как познать нежелаемое познаваемое?) 26 Глава III.

Философская мысль – возможность познать Абсолютное или необходимость познавать непознанное для человека. 31 Заключение. 45 Список использованной литературы 49 Введение.

Данная работа представляет собой небольшое исследование того, что же такое философская мысль как один из способов познания Абсолютного Бытия.

Поскольку автор работы говорит о философской мысли из самой философской мысли и посредством философской мысли, то, определяя Абсолютное Бытие в данном исследовании, автор ничего не может сказать о том, что же такое Абсолютное Бытие.

Автор может только показать в своей работе – первое: то, что оно познается; второе: то, что оно непознанное; третье: то, что неизвестно познаваемо ли оно в принципе. Констатация того, что Абсолютное Бытие познается необходимо влечет вопросы.

Первый вопрос таков: откуда оно познается, то есть, что лежит в основе причины познания? Ведь если познание существует, значит, был момент, когда его не существовало.

Но даже если мы какимто образом уловим тот момент, когда философская мысль еще не существовала, мы уже не сможем выразить его посредством философской мысли, в поле которой пребывает данное исследование.

Тогда, может быть, мы сможем поймать тот конечный момент, когда мысль доходит до предела своего существования, где и существует ее начало? Но как только мы это сделаем, мысли о начале будет новой мыслью о новом начале. А потому вопрос: когда родилась мысль, не имеет смысла для мысли вне мысли, мыслящей мыслью.

Значит, нужно довольствоваться смыслом внутри самой мысли, мыслящей о Первоначале. Так и поступает автор данной работы: следует за мыслью, мыслящей о своем Первоначале, о том месте, когда ее (мысли) не было. Мысли кажется, что ее не было в какойто период истории. Тот момент, когда философская мысль как мысль познающая уже чтото могла заявить о себе и уже чтото могла заявить о том моменте, когда ее еще не существовало, моменте, который, как ей кажется, последний в ее фиксировании своего перехода от несуществования к существованию, и будет прослежен в первой главе.

Вторая глава будет отвечать на второй вопрос, вытекающий из самого факта существования познания Абсолютного Бытия философской мыслью.

Этот вопрос предполагает историю этого познания, где рассматриваются стратегии познавания, как попытки изменить отношение к Абсолютному, что является невозможным, так как ведет к утрате самой сущности философского познания.

И, потому, во второй главе будет разъяснен второй пункт заявленной в начале задачи автора – то, что все существующие в истории западнофилософской мысли тактики познания Абсолюта – остались в итоге своем неудовлетворены (Бытие осталось непознанным).

Наконец, третья глава повествует о том, как мысль, сама приходит к осознанию этой неудовлетворенности непознанного Абсолютного своего существования, что в итоге приводит к новой попытке изменить само отношение к Абсолютному Бытию, дабы его познать.

Здесь основной тематикой современной философии, о которой пойдет речь, является не метод познания, а само познание, не познание Бытия, а само Бытие.

Автором будет показано, как подмена старого отношения к Абсолютному новым, в результате являет новую стратегию познания старого отношения к Абсолюту, в основе которой опять же лежит сущность философской познающей мысли.

И, наконец, последнее, что может сказать мысль о самой себе и, что надеется выразить автор данной работы – это то, что пока мысль является мыслью, она не может выйти за рамки самой себя, и потому не может познать Абсолютное Бытие (иначе она прекратит свое существование), но она всегда будет его познавать, так как она (в силу того, что она мысль) ничего не знает о том, познаваемо ли то, к чему она стремится.

И потому, автор задается вопросом, что такое западная философская мысль – возможность познать Абсолют или необходимость познавать непознаваемое? Вопрос остается без утвердительного ответа, так как сам автор задает его из мысли, ничего не знающей о будущем, забывающей свое прошлое, и теряющей свое настоящее.

Глава I. Рождение философской мысли – утрата Абсолютного как начало познания.

Жили те люди, как боги, с спокойной и ясной душой Горе не зная, не зная трудов…

И печальная старость К ним приближаться не смела…

А умирали, как будто объятые сном…

Если бы мог я жить с поколением пятого века?… [1 Гесиод. Работы и дни. /Эллинские поэты. М., 1963.

] Сама философия начинает свою историю с того момента, как только появились какието представления о первопричине мира.

Такими первопричинами были вода (Фалес), апейрон (Анаксимандр), воздух (Анаксимен), огонь (Гераклит). И здесь берет начало философское познание мира, поскольку желание познать уже родилось.

Но это первое натурфилософское познание находило первопричины мира в том, что само уже не требовало познание, не нужно было создавать знания о том, что уже существует как наличное, которого можно коснуться, совершить с ним какоелибо действие: «Знание является аномальным продуктом существования человека в тех условиях, когда действие, поступок становится невозможным»… [2 Невважай И.Д. Свобода и знание. Саратов., 1995., с. 112.] «Для осуществления присвоения вовсе не обязательно знать предмет. Если я хочу прикоснуться к этому предмету, то вообще говоря, я не нуждаюсь в знании того, что это за предмет» [3 Там же.]. Из этого видно, что юная философия все еще пребывала в границах гармонической телесности мира, в том месте, где отсутствует желание познать то, чего нет, потому что то, что необходимо уже существует. Здесь нет представления о недостигаемом, об Абсолютном, о совершенном, потому что это совершенство еще пребывало внутри человека. Боги были людьми, а люди богами.

Философское познание милетской школы было «познанием самого себя», познанием окружающего мира, познанием космоса – но все это познание пребывало внутри самого познающего и потому не нужно было расчленять, уподоблять или «извращать» познаваемые вещи. Все существовало во всем: «…все вещи превращаются друг в друга» [4 Анаксимен. Антология мировой философии. Т. 1, Ч. 1. М., 1969, с. 274.].

Пожалуй, Гераклит Темный первый заявляет нам об «отрешенной от всего мудрости» [5 Гераклит. Антология мировой философии. Т. 1, Ч. 1. М., 1969, с. 278.

]: «Признак мудрости – согласиться, не мне, но логосу внемля, что все едино» [6 Там же, с. 279.]. «Ведь существует единственная мудрость: познать замысел, устроивший все через все» [7 Диоген Лаэртский.

О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. М., 1979.].

Гераклит был одним из первых, кто увидел «просвет в туннеле из лона матери». Но заплатил он за это сиянием «утробы».

Его даже можно назвать жертвой, которой пришлось ослепнуть, ради того, чтобы увидеть то, что находится за границами «тела матери».

И его «ошалевший», но полный тоски образ оставил нам следующее: «Хотя этот Логос существует вечно, недоступен он пониманию людей, ни раньше, чем они услышали его, ни тогда, когда впервые коснется он их слуха» [8 Гераклит. Ук. соч., с. 279.].

Время, разделяющее высказывание Гераклита от современности не заполнило пространства между реальностью и видимостью, а еще больше смешало карты: «Каждая конкретная, то есть уже выполненная в высказывании внешне или про себя мысль – это форма пустоты, а никак не содержание того, в материале чего она выполнена» [9 Пятигорский. Мысль держится пока мы… // Вопросы философии. 1991, №5.].

Кто такой Гераклит: счастливый безумец Хаоса или несчастный юродивый гармонии? Где истина: в безмятежном сне или в тяжком пробуждении, и сон ли это был, и пробуждение ли это есть? «Все несостоявшееся тянется за нами» [10 Мамардашвили М.К. О философии.

// Вопросы философии. 1991, №5.], говорит один философ. Но откуда нам подлинно известно состоялось оно или нет.

Может то, что не состоялось в мысли, давно состоялось гдето в другом месте, а как только оно состоится в долгожданной мысли, оно перестанет быть состоявшимся.

«Можно вспомнить только то, что было, но не разрешилось до конца. Вспомнить, то, чего не было, то есть, что никогда не было настоящим, не получило форму макроязыка или получило в принципе инородную форму своему действительному смыслу» [11 Там же; с. 6.].

Непонятно, что такое «действительный смысл» и «не действительный смысл», где «инородная», а где «не инородная» форма этого смысла.

И потом, то, «что никогда не было настоящим», может быть потому и не оставило следов (памяти), что она было чистым настоящим:

Не возникает оно (бытие), и не подчиняется смерти.

Цельное все, без конца, не движется и однородно.

Не было в прошлом оно, не будет, но все – в настоящем. [12 Парменид. О природе. / Антология мировой философии. Т. 1, Ч. 1, М., 1969, с. 295.] «Актуальная бесконечность» юной античности, о которой говорит Лосев А.Ф.

, вечный экстаз и вечное мгновение, недоступное уже ощущению средневековья, и только средневековье и последующие эпохи могли выразить (уже не музыкой поэзии, а категориями ума) вечное мгновение акта, потому что видели его смутный образ, но не пребывали в нем: «…

все же прошедшее и все будущее творится из настоящего, всегда сущего, для которого нет ни прошедшего, ни будущего, что мы называем вечностью» [13 Августин Аврелий. Исповедь. / Августин Аврелий. История моих бедствий. М., 1993.]…

«Вечность же не имеет «прежде» и «после» и не терпит их рядом с собой» [14 Фома Аквинский. Сумма теологий.].

Но может ли акт быть актом, если не имеет «прежде» себя потенции, томления и, если не имеет «после» себя припоминания, которое опять обещает потенцию следующего акта? Мы можем выразить союз античности и Абсолюта как «актуальную бесконечность», но сама античность так бы не выразилась.

Когда античность заговорила о себе как о «самом обладании, нежели способности к нему» [15 Аристотель. Метафизика. кн. 12, гл. 7.], она уже не обладала в полном смысле этого слова Бытием, также как и оно (Бытие) античностью.

Если было время, когда античность пела о том, что «одно и то же есть мысль и бытие», то настало время для серьезного утверждения того, что «существо мысли и предмета мысли не одно и то же» [16 Там же.].

Андрогины оказались рассечены, но почему это случилось? Ответив на этот вопрос, может быть, мы могли бы разгадать и загадку самого античного андрогина. Что это была за целостность, от которой у нас остались только слова, «коды» и т.п.

, что это была за бесконечная конечность или конечная бесконечность, от которой у нас остались лишь воспоминания и тоска.

Или тоска – это иллюзия иллюзии! Глупо обвинять Платона за его участь «разверзающего ложесна»? Не Платон заявил о времени и пространстве, а само время и пространство заявило о себе. Пришла пора «родить» чудовище (крылья остались в утробе).

А вместе с крыльями вечный экстаз: «заутробный смех» отсутствия страданий и смерти сменился плачем Гераклита; познаниевидение сменилось познанием – желанием увидеть; красота, как таковая, почемуто становится красотой дня и ночи, красотой Мадонны и красотой Содомской.

Верно ли думать, что Платон и другие (христианство) наложили «вето» некоей выдуманной полярностью на прекрасность жизни? Достаточно ли думать, что «Отец эдипизовал Эдипа» [17 Делез Ж. Гаттари Ф. Капитализм и шизофрения. Том 1. АнтиЭдип. М., 1989.

], также как то, что Эдип – это болезнь? Конечно же, Делез прав, говоря о том, что «запрещенную вещь» вовсе не желали. Эдип не желал свою мать, он желал жену, и познал он свою мать, вовсе не как мать, а как жену.

Другое дело, что познал он жену в настоящем, которое заявило о себе как прошлое в образе матери.

Не Эдип захотел вернуться в неудовлетворенное прошлое, а само прошлое заявило о себе в неудовлетворенном настоящем. Слепой случай поглотил Эдипа, и с этих пор античность оказалась ослепшей сама.

Не Отец явился границами времени, а время само вовлекло Отца в свои границы. Отец сам стал жертвой прошлого. А Эдипсын был изгнан из настоящего прошлым в будущее.

(Сами поиски виноватого (деспота) уже вводят современную мысль в поле полярности, от которой они открещиваются). Сам Эдипотец оказался Эдипомсыном не ведая того (единое протяженное тело).

Сама нерасчлененность, безответственность и непорочность мгновения настоящего в образе матери, явилась причиной болезненной протяженности времени. Вечность разложила карты времени.

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   …   | 6 | Все книги

Источник: http://knigi1.dissers.ru/books/library3/4829-1.php

Глава 2. философия древнего мира (рождение

Глава І. РОЖДЕНИЕ ФИЛОСОФИИ

ФИЛОСОФИИ)………………………………………………………………………… 26

§2.1. Философия Древнего Китая………………………………………………….. . . 26

§ 2.2. Философия Древней Индии…………………………………………………………. 30

§ 2.3. Античная философия до Сократа……………………………………………….. 34

§ 2.4. Классическая феческая философия……………………………………………. 38

§2.5. Послеклассический период в античной философии………………….. 44

ГЛАВА3. РАЗВИТИЕ ЗАПАДНОЕВРОПЕЙСКОЙ ФИЛОСОФИИ

(ОСНОВНЫЕ ЭТАПЫ)…………………………………………………………….. 51

§3.1. Философия Средневековья. ……;………. 51

§ 3.2. Философия Возрождения…………………………………………………………….. 55

§ 3.3. Философия Нового времени (XVII-XVIII вв.)…………………………….. 59

§ 3.4. Немецкая классическая философия. Марксизм…………………………. 63

§ 3.5. Западноевропейский иррационализм………………………………………… 68

ГЛАВА 4. РАЗВИТИЕ РУССКОЙ ФИЛОСОФИИ (ОСНОВНЫЕ

ЭТАПЫ)……………………………………………………………………………………. 72

§ 4.1. Рождение русской философии…………………………………………………….. 72

§ 4.2. Русская религиозная философия XIX в. . ………………………………… 76

Оглавление

Оглавление

§ 4.3. Традиции западничества в философии XIX в.'………………………….. 80

§ 4.4. Философия начала XX в……………………………………………………………… 85

§ 4.5. Русская философия XX в……………………………………………………………… 89

ГЛАВА 5. ОНТОЛОГИЯ (УЧЕНИЕ О БЫТИИ)……………………………………….. 94

§5.1. Категория бытия в философии…………………………………………………….. 94

§ 5.2. Материальный мир (материя)…………………………………………………….. 98

§ 5.3. Духовный мир (сознание)………………………………………………………….. 102

§ 5.4. «Третий мир» (объективное содержание мышления)……………… 107

§ 5.5. Основные категории философии………………………………………………. 112

ГЛАВА 6. ГНОСЕОЛОГИЯ (ТЕОРИЯ ПОЗНАНИЯ)……………………………….. 117

§6.1. Познание мира…………………………………………………………………………….. . И?

§ 6.2. Структура познания…………………………………………………………………… . 121

§6.3. Основные направления в теории познания………………………………. . 125

§ 6.4. Истина, ложь, заблуждение………………………………………………………. . 129

§6.5. Методология научного познания………………………………………………. 134

ГЛАВА 7. ФИЛОСОФСКАЯ АНТРОПОЛОГИЯ (УЧЕНИЕ О

ЧЕЛОВЕКЕ)…………………………………………………………………………… 138

§7.1. Представления о человеке в философской мысли……………………. . 138

§ 7.2. Происхождение человека………………………………………………………….. . 143

§ 7.3. Определения человека………………………………………………………………. . 148

§7.4. От индивида к личности…………………………………………………………….. . 153

§ 7.5. Смысл жизни………………………………………………………………………………. 157

ГЛАВА 8. СОЦИАЛЬНАЯ ФИЛОСОФИЯ (ФИЛОСОФИЯ

ОБЩЕСТВА)………………………………………………………………………….. 162

§8.1. Природа общества………………………………………………………………………. . 162

§ 8.2. Сферы общественной жизни……………………………………………………… . 167

§ 8.3. Социальная онтология и гносеология……………………………………… . 171

§ 8.4. Развитие общества…………………………………………………………………….. . 175

§ 8.5. Гражданское общество……………………………………………………………… . 180

ГЛАВА 9. АКСИОЛОГИЯ (ТЕОРИЯ ЦЕННОСТЕЙ)………………………………. 184

§ 9.1. Основания ценностей…………………………………………………………………. •

Источник: https://megalektsii.ru/s162911t5.html

Вопрос 1. Рождение философии

Глава І. РОЖДЕНИЕ ФИЛОСОФИИ
⇐ ПредыдущаяСтр 2 из 7Следующая ⇒

Философия – однаиз самых древних областей человеческого знания, она возникла около 2,5 тысячи лет назад. Это – примерный возраст относительно зрелой человеческой цивилизации.

Появление философии было связано с разложением мифологического сознания, существовавшего в родовом обществе, накоплением определенной суммы знаний о мире и развитием абстрактного мышления.

Мифология сформировала мировоззрение, в котором отражаются в чувственно-наглядной форме фантастические образы действительности (боги, легендарные герои, знаковые события), с помощью которых человек пытался обобщить и объяснить природные и социальные явления.

На смену фантастическому отражению действительности приходит принципиально новое отношение человека к миру – его сознательное, рациональное освоение: появляется философское мышление.

По авторитетному мнению выдающегося историка философии Карла Ясперса (1883-1969), первые философские школы возникли более или менее одновременно и независимо друг от друга в древних культурах Индии, Китая и Греции.

И это примечательно: там, где человечество достигает определенного уровня развития, люди переходят на новую более высокую ступень освоения мира, к его философскому пониманию, без которого невозможно дальнейшее развитие духовной культуры и появление конкретных наук.

Само понятие «философия» возникло в античности (В Древней Греции). В переводе с греческого, философия – это любовь к мудрости (phileo –«люблю», Sophia – «мудрость»).

Мудрость же древние греки понимали как универсальное и совершенное знание – т.е. знание наиболее полное и глубокое, а также благоразумие в человеческих поступках.

Однако это первое определение философии во все последующие эпохи постоянно дополнялось, конкретизировалось, изменялось. Каковы же современные представления о философии?

Изучение любой дисциплины начинается с определенияее предмета, но достаточное и конкретное знание об этом предмете возникает только в результате полного освоения данной науки.

Как известно, предметом науки является та область действительности, которую она исследует.

Что же является предметом философии? Этот вопрос обсуждался на протяжении всей истории философской мысли и сегодня остается дискуссионным (вызывающим споры).

Почему же трудно определить предмет философии? Это связано не с недостатком, а скорее с достоинством философского знания, его постоянным развитием, обновлением, проникновением во все новые и новые области человеческого бытия.

Предмет философии никогда не оставался неизменным – с развитием цивилизации, духовной и материальной культуры человечества возникали новые сферы философских исследований. Ярким примером является эволюция античной философии. Она возникает как натурфилософия, устремленная к познанию первопричин возникновения природы.

Затем, начиная от софистов и Сократа, ее предметом становится человек, позже появляются философские системы Платона и Аристотеля, в которых рассматриваются и природа, и человек, и проблемы познания, и формы организации общественной жизни. Таким образом, история философии – это, прежде всего, изменение, развитие ее предмета.

Именно в связи с изменением предмета философии возникают проблемы в его определении: каждая философская школа стремится выделить свою область для философского исследования, и имеет, как правило, свое представление о предмете философии.

Вопрос 2. Основные подходы к определению предмета философии.Какие же основные подходы существуют к определению предмета философии? В этой связи, систематизируем различные определения предмета философии и выделим различные подходы к его пониманию:

· онтологический (от греч. ontos – «сущее», logos – «учение») – философия как система универсальных, общих представлений о мире. Это наиболее распространенное определение философии, встречающееся в трудах известных философов: Аристотеля, Спинозы, Гольбаха, Гегеля и др.

Понятие «мир» в данном определении используется в предельно широком объеме – как мир природы, человека, общества.

Примером такого определения философии может служить высказывание Аристотеля о том, что философия – это наука, исследующая первые начала и причины;

· антропологический (от греч. antropos – «человек», logos – «учение») – основным предметом философии является человек. Он берет свое начало от древнегреческих софистов, которые рассматривали человека как меру всех вещей, как центр, вокруг которого возникают все другие проблемы бытия в мире. Поэтому, не познав человека нельзя познать окружающий его мир.

Существенную роль в развитии антропологического взгляда на предмет философии сыграла христианская религия, выдвинувшая человеко-центристскую идею земной жизни, в которой человек рассматривается как венец творения, а Земля как обустроенная Богом обитель для его существования. Философская антропология представлена в трудах Л. Фейербаха, К Лоренца, Н. Бердяева, С. Франка, Н.

Лосского и др.;

· этический (от греч. ethos – «нрав», «обычай») – философия как наука о добре и зле, как жизненная мудрость, жизнепонимание. Такой подход к пониманию философии характерен для Сократа, Эпикура, Монтеня, Канта, современной религиозной и экзистенциалистской философии.

С точки зрения философии морали – центральной проблемой человеческого знания является нравственность, ибо без нее все происходящее в мире человеческой ценности не имеет. Как утверждал французский философ эпохи Возрождения М.

Монтень, «человеку, не познавшему что такое добро все другие науки бесполезны»;

· эстетический (от греч. aisthetikos – «чувствующий») – философия как наука о красоте, преодолевающей мораль (этику). Ключевыми здесь являются категории «прекрасное» и «безобразное», и все жизненные формы и проявления (как в природе, так и в обществе) оцениваются с позиций этих понятий.

Яркими представителями эстетического подхода в философии являются К. Леонтьев и Ф. Ницше.

Оба философа, например, считали, что современное западное общество – более морально по сравнению со Средневековьем, но эстетически – «безобразно» (отсутствие «героического», диктатура мещанства, усредненность и понижение человеческих качеств и т.д.).

· гносеологический (от греч. gnosis – «знание», logos – «учение») – философия как теория познания, основной задачей которой является исследование логики и языка науки. Этот взгляд на предмет философии характерен для позитивизма (О. Конт, Г. Спенсер), неопозитивизма, постпозитивизма.

· мировоззренческий – философия как мировоззрение, система общих теоретических взглядов на мир.

Таковы основные подходы к пониманию предмета философии. Каждый изних является важнейшей характеристикой этого предмета, но не исчерпывает его содержание полностью.

Попытка ограничить философию какой-либо одной областью исследования всегда оказывалась несостоятельной.

Мир философии в определенном смысле безграничен, философская мысль стремится проникнуть и в тайны Вселенной, и в сущность человеческого бытия. «Постичь то, что есть – вот в чем задача философии» – писал Гегель.

Итак, предметом философии может быть и мир в целом, и отдельные стороны человеческого бытия. Об этом достаточно убедительно свидетельствует многообразие философских систем, школ и направлений. И все-таки можно выделить три важнейших признака присущие предмету философии:

1). изменчивость на протяжении всей истории развития философской мысли (релятивность);

2) универсальность, «включенность» в предмет философии всего мира человеческого бытия;

3) фундаментальность, основательность проблем, составляющих предмет философии.

Вопрос 3. Специфика философского знания.Попытаемся разобраться:достаточно ли указать на предмет философии, чтобы выяснить ее своеобразие и уникальность?

Нет, предмет философии указывает лишь на область ее исследований, но не раскрывает в полной мере специфику этого учения. Для более обстоятельной характеристики философии обратим внимание на характер философских знаний, способ философского мышления и духовно-практическую направленность философии.

Во-первых, философия представляет собой систему предельно широких и глубоких знаний о мире. Все науки устремлены к истине, и каждая из них открывает свою истину.

Но философия, как писал средневековый философ Фома Аквинский, «есть знание не какой угодно истины, а той истины, которая есть источник всякой истины и которая относится к первоначалу бытия».

Действительно, философами стали называть тех людей, которые начали рассуждать о том, как возник мир, как он устроен, какое место в нем человека, в чем сущность и смысл его бытия. Эра философствования началась с выяснения вопроса о началах бытия, с осознания того, что лежит в основе всего сущего.

Список семи мудрецов Древней Греции возглавлял Фалес – родоначальник европейской философии, который первый поставил вопрос о первопричине мира. Знание первопричин – это знание общего, в том смысле, что из этого знания вытекают все другие представления о мире.

Нужны ли такого рода знания? Во все времена было немало людей скептически относившихся к такой цели познания мира. Однако, как верно заметил Аристотель, «научить более способна та наука, которая исследует причины, ибо научают те, кто указывает причины для каждой веши», но и познать это наиболее общее труднее всего для человека, «ибо оно дальше всего от чувственного восприятия».

Следует обратить внимание на то, какой смысл в философии придается понятию «предельно широкие и глубокие знания». Это знания не только о первоосновах мира и человеческого бытия.

Можно подумать, что философия только и учит о первоначалах сущего, которые, кстати, и не даны нам в опыте и так далеки от реальной человеческой жизни, с ее повседневными заботами и проблемами, что могут и не вызывать особого интереса у значительной части людей. Как говорил один из героев Хемингуэя: «Мне все равно, что такое мир.

Все, что я хочу знать, это – как в нем жить. Пожалуй, если додуматься, как в нем жить, тем самым поймешь, каков он». Понятие «предельно широкие и глубокие знания» касается не только мира или человеческого бытия в целом. Нет, оно имеет отношение к любой исследуемой в философском ключе проблеме.

Скажем – проблеме человека: ее изучают многие дисциплины – антропология, психология, медицина и т.д. Философский, т.е.

предельно широкий и глубокий взгляд на проблему человека, связан с анализом его сущности, соотношения в нем биологического и социального, сознательного и бессознательного, с выяснением смысла человеческого бытия; это и есть самый глубокий и широкий взгляд на понимание человека. Даже такие интимные состояния человеческого духа как любовь, забота, страх и т.п. исследуются в философии с предельно глубоких и общих позиций, в контексте с сущностью человека, его бытия, социальной средой, в которой он существует.

Во-вторых, философия не только система универсальных знаний о мире и человеке, но и особый способ мышления, его так и принято называть философским мышлением. Это мышление стремится не к утилитарному, прагматическому освоению мира, а к постижению смысла жизни, истинной сути вещей, тайны мира и человека.

Нередко говорят: «это философский вопрос», «философская картина» или «философское произведение», имея в виду, что в них отражаются проблемы, связанные со смыслом и истиной бытия. В искусстве философское мышление присуще великим писателям и художникам.

У Поль Гогена есть картина с символичным для человечества названием: «Кто мы? Откуда мы? И куда мы идем?» Вся история философии – от древних Вед до современности – это поиск ответа на этот сакраментальный вопрос.

Специфика философского мышления связана, прежде всего, с выделением в исследуемом материале фундаментальных человеческих проблем: чтобы не изучала философская мысль, в ее эпицентре всегда находится человек и его бытие.

В философии мир рассматривается как мир бытия человека, включающего в себя мир природы, социальные условия жизни человека, его духовную культуру. Историю философия объясняет как историю человека – в контексте изменяющихся времен, как человеческие судьбы, сопричастные к историческим процессам и играющие в них активную роль.

Любой вопрос приобретает философский смысл только тогда, когда он спроецирован на человека, смысл его существования и мир его бытия.

В-третьих, отличительной особенностью философии является ее морально-этическая (духовно-практическая) направленность. Философия не просто мировоззрение или наука – это и искусство жить разумно, в согласии с природой человека и окружающего его мира. Любая более или менее развитая философская система включает в себя этику – учение о нравственной жизни, мудрости.

Ее значение ярко выразил Р. Декарт: «Под последней (этикой) я разумею высочайшую и совершеннейшую науку о нравах; она предполагает полное знание других наук и есть последняя ступень к высшей мудрости.

Подобно тому, как плоды собирают не с корней и не со ствола дерева, а только с концов его ветвей, то и особая полезность философии зависит от тех его частей, которые могут быть изучены только под конец».

Для философии характерна и органическая связь с природой и сущностью самого человека. О философии можно сказать словами Ф. Ницше: она человечна, слишком человечна. В основе философии лежат два естественных человеческих свойства – способность к удивлению и размышлению. На эти естественные, сугубо человеческие источники возникновения философии указывали многие философы.

Так, Аристотель считал, что не стремление к выгоде, а именно удивление побуждает людей философствовать, а известный английский философ Т. Гоббс писал, что «философия – это естественный разум, данный каждому человеку от рождения, ибо каждый в известной степени рассуждает о каких-нибудь вещах».

Философию нельзя ни выдумать, ни отменить; ее появление, можно сказать, запрограммировано самой природой и сущностью человека. Человек выделился из животного мира благодаря двум своим способностям – создавать орудия труда и абстрактному мышлению. Развитие абстрактного мышления неизбежно приводит к знаниям общего характера, выяснению сущности и идеи вещей, т.е.

к появлению философских знаний. Философия – это высшая ступень развития абстрактного мышления, его истина и зрелость.

Для выяснения специфики философии немаловажное значение имеет понимание вопроса о соотношении философии с наукой, религией и искусством.

Вопросы для самопроверки:

1. С чем связано появление философии в истории человечества?

2. Какие основные подходы существуют к определению предмета философии?

3. Раскройте сущность этического подхода к философии.

4. Что понимается под философией как «способом мышления»?

Практические задания:

1. Является ли философия узкой сферой нашей жизни, связанной с освоением данной дисциплины в ВУЗе? Может ли быть философом, например, юрист, менеджер, программист, юрист, дизайнер, финансист? В каких случаях мы прибегаем к философскому способу анализа? Приведите примеры.

2. Немецкий философ И.Г. Фихте писал: «Даже между настоящими философскими писателями вряд ли найдется и полдюжины таких, которые знали бы, что такое собственно философия…»

Почему же трудно определить предмет философии?

⇐ Предыдущая1234567Следующая ⇒

Рекомендуемые страницы:

Источник: https://lektsia.com/6x9981.html

Рождение философии

Глава І. РОЖДЕНИЕ ФИЛОСОФИИ

Мифологический мир Гомера и Софокла с его олимпийским порядком обладал определенной структурой, однако настойчивое стремление греческого видения к системности и ясности, вместе с возрастанием гуманизма, что особенно заметно в трагедиях, начинало искать новые формы. В начале VI в. до Р.X.

в Милете – крупном процветающем ионийском городе, расположенном на востоке греческого мира, на побережье Малой Азии, – начался великий сдвиг.

Именно здесь Фалес и его последователи Анаксимандр и Анаксимен, имевшие и досуг, и любознательность, предприняли такую попытку постижения мира, которая не только внесла коренные изменения в картину мира, но и оказалась чревата великими последствиями.

Возможно, сказалось влияние ионийского происхождения, ибо соседние цивилизации обладали собственными мифологиями, отличавшимися и друг от друга, и от греческой мифологии. Возможно также влияние общественной организации греческого полиса, которым управляли безличные, единообразные законы, а не самовластие деспота.

Так или иначе, чем бы они ни были вдохновлены, – эти первые ученые пришли к знаменательному заключению, что за текучестью, изменчивостью и многообразием мира стоит некое рациональное единство и порядок, и отныне их задачей стало обнаружить этот основополагающий принцип, или начало – arche, которое и правит природой, и составляет ее суть. Таким образом, прежнее традиционное мифологическое понимание они дополнили более безличными и концептуальными объяснениями, основанными на наблюдении за природными явлениями.

На этой решающей стадии отчетливо прослеживается смешение мифа и науки; об этом свидетельствует уже главнейшее утверждение, приписываемое Фалесу, в котором он признает как единую и объединяющую первоматерию, так и божественную вездесущность: “Все есть вода, и мир полон богов”.

Фалес и его последователи выдвинули предположение, что природа возникла из самоодушевленной материи, которая движется и изменяется, принимая разнообразные формы3.

Эта первоматерия, будучи источником собственных упорядоченных движений и изменений и пребывая вечной, считалась не только материальной, но также живой и божественной. Эти ранние философы, подобно Гомеру, видели природу в тесном переплетении с божеством.

У них сохранилось еще кое-что от старого – гомеровского – ощущения нравственного порядка, царящего в Космосе, некой безликой Судьбы, которая удерживает мир в равновесии, невзирая на все его изменения.

Но решающий шаг был сделан. Теперь греческая мысль стремилась найти естественное объяснение Космоса с помощью наблюдений и рассуждений – и вскоре эти объяснения стали утрачивать остатки прежних, мифологических элементов.

Вставали важнейшие вопросы универсального характера, и в поисках ответа философы обращались в другую сторону – к критическому анализу, которому человеческий разум подвергал материальные явления.

Природу следовало объяснять, исходя из понятий самой природы, а не чего-то такого, что лежит заведомо за ее пределами, и скорее в безличных терминах, чем с помощью божественных олицетворений.

Примитивная Вселенная, управляемая антропоморфными божествами, начала уступать место такому миру, источником и сущностью которого является природная первоматерия – такая, как вода, воздух или огонь.

Со временем эти элементы перестанут наделять божественностью и одушевлять, начнут рассматривать их как чисто материальные единства, чье механическое движение вызвано случаем или слепой необходимостью. Однако уже сейчас зарождались начатки эмпирически-натуралистического подхода. И по мере того, как независимое мышление набирало все большую силу, верховная власть старых богов ослабевала.

Следующий шаг в этом философском перевороте – не менее значимый по своим последствиям, нежели шаг, сделанный веком раньше Фалесом, – был совершен на западе греческого мира, в южной Италии (Великая Греция). Парменид Элейский попытался разрешить проблему подлинной реальности при помощи чисто абстрактной рациональной логики.

И так же, как это было у ранних ионийцев, мысли Парменида было присуще своеобразное сочетание традиционных религиозных элементов со “светскими”, секулярными новшествами. По его словам, благодаря божественному откровению, он нашел путь к дедуктивной логике; и она была беспрецедентна по своей строгости.

Ионийцы, стремясь к простоте в объяснениях природы, утверждали, что мир – это единое, ставшее многим. Парменид же, вступая в борьбу с языком и с логикой, показывал, что для вещи “быть” чем-либо уже означает, что она не может стать тем, чем она не является, ибо о том, что “не есть”, вообще нельзя сказать, что оно существует.

Сходным образом, он доказывал, что “то, что есть” (“сущее”), не может ни появляться, ни исчезать, ибо нечто не может появиться из ничего или в ничто обратиться, раз “ничто” вообще не может существовать.

Вещи не могут быть такими, какими они являются чувствам: столь знакомый нам мир – переменчивый, подвижный, множественный, – должно быть, просто “мнение”, ибо, следуя логической необходимости, подлинное бытие неизменно и едино.

Подобные зачатки логики впервые подтолкнули философию к рассмотрению таких проблем, как различия между действительным и кажущимся, между рациональной истиной и чувственным восприятием, между бытием и становлением.

Равное значение имело и то, что логика Парменида привела в конце концов к разграничению между статичной материальной субстанцией – и динамичной, властной жизненной силой (ионийцы не видя этого различия, считали их идентичными), высвечивая, тем самым, основной вопрос: что движет Вселенной.

Однако наиболее важным оказалось утверждение Парменида о том, что роль независимого и верховного судьи относительно действительности принадлежит человеческому разуму. Ибо все, что реально, – интеллигибельно, то есть является предметом умственного восприятия, а не физического ощущения.

Обе эти тенденции – натуралистическая и рационалистическая – способствовали развитию ряда теории, со все возрастающей изощренностью объясняющих естественный мир.

Эмпедокл, Анаксагор, а затем атомисты, сознавая необходимость примирить противоречивые требования, выдвигаемые чувственным наблюдением и новой логической строгостью, – попытались объяснить кажущуюся изменчивость и множественность мира, перетолковывая и видоизменяя абсолютный монизм Парменида – взгляд на бытие как на единое, неподвижное и неизменное – в сторону создания более плюралистичных систем. Каждая из этих систем придерживалась позиций Парменида, согласно которой действительное ни в коем случае не может ни возникнуть, ни исчезнуть, однако кажущееся зарождение и разрушение естественных вещей они толковали как следствие множественности тех неизменных и основополагающих элементов, каковые суть единственно и подлинно реальны и каковые, соединяясь в различные сочетания, порождают предметы видимого мира. Сами элементы не возникают и не исчезают: лишь их вечно подвижные сочетания подвержены переменам. Земля, вода, воздух, огонь – четыре коренных первоэлемента, которые выдвинул Эмпедокл, – являются вечными; они смешиваются друг с другом и вновь расходятся под действием двух изначальных сил – Любви и Раздора. Анаксагор предполагал, что Вселенную составляет бесконечное число микроскопических семян, различных по своим качествам. Однако, вместо того чтобы объяснять движение материи существованием слепых полумифических сил (таких, как Любовь и Раздор), он принимает за очевидное некий первоначальный, трансцендентный Ум (Nous), приводящий материальную Вселенную в движение и придающий ей форму и порядок.

Наиболее же всеобъемлющей из всех систем, развивавшихся в этом направлении, был атомизм.

Пытаясь завершить начатое ионийцами, то есть довести до конца поиски элементарной субстанции, составляющей материальный мир, и в то же время побороть аргументы Парменида, Левкипп и Демокрит стремились дать объяснение всех феноменов посредством чисто материалистических понятий: мир состоит исключительно из несотворенных и неизменяемых материальных атомов – единообразной субстанции, как считал и Парменид, однако число их бесконечно.

Эти недоступные зрению микроскопические неделимые частицы постоянно движутся в безграничной пустоте, а их хаотические столкновения и случайные сочетания порождают все явления видимого мира. Атомы наделены однородными свойствами, различаясь лишь по форме и величине, иными словами, обладают количественными характеристиками и измеримы.

Далее Демокрит возражал Пармениду, утверждая, что то, “чего нет”, на самом деле может существовать, например вакуум – пустое, однако реальное пространство, в котором движутся и собираются в различные сочетания атомы.

Движение атомов протекает механически: не под воздействием космического разума (такого, как Nous), а по причине слепой случайности естественной необходимости (ananke). Источник всякого человеческого знания – всего лишь импульс, толчок, который чувственно воспринимается от столкновения с материальными атомами.

Тем не менее, многие ощущения, испытываемые человеком, такие, например, как холод и тепло, горькое и сладкое, проистекают отнюдь не из присущих атомам качеств, а из субъективности человеческого восприятия. “Качество” принадлежит области субъективных ощущений, ибо атомы различаются лишь количественными характеристиками.

Все реальное является материей в пространстве, атомами, хаотически движущимися в вакууме. Когда человек умирает, гибнет его душа: материя же сохраняется и не исчезает.

Изменяется лишь сочетание атомов, но те же самые атомы, постоянно сталкиваясь, проходя разные стадии возрастания и убывания, образует уже другие тела, скапливаются в группы, которые вновь разбиваются, давая начало бесконечному числу миров в этой пустоте, а со временем приводя их к распаду.

Атомизм окончательно отверг те мифологические реликты, которые еще сохранялись у ранних философов в их самоодушевленной субстанции: единственная причина хаотического движения атомов – пустота, атомы же целиком материальны и лишены какого-либо божественного порядка или цели.

Одних такое объяснение устраивало как самая ясная рациональная возможность избежать искажений, порождаемых субъективностью человека и его страстями, и без прикрас постичь механизм Вселенной.

Для других же многое так и осталось неразрешенным: происхождение форм и длительность их существования, предназначение мира, к тому же необходимо было найти удовлетворительный ответ на вопрос о, первопричине движения.

Казалось, что на пути к постижению мира произошло значительное продвижение, но, вместе с тем, утрачивало ясность то, что примитивному, дофилософскому мышлению представлялось столь определенным.

Пробные “вылазки” ранних философов привели к тому, что под сомнение попало не только существование богов, но и мгновенное свидетельство собственных чувств: даже оно могло оказаться всего лишь иллюзией, так что в рациональных поисках объяснения действительности оставалось полагаться единственно на человеческий разум.

Среди греков, вставших на путь интеллектуального продвижения от мифического к натуралистическому, единственным исключением был Пифагор. По-видимому, дихотомия религии и разума не столько подталкивала Пифагора к тому, чтобы отмежеваться от одной ради другого, сколько побуждала его к их синтезу.

Действительно, у древних он пользовался репутацией человека, обладающего гением как научным, так и религиозным. Однако мало что можно сказать о Пифагоре со всей определенностью. Его школа соблюдала правило, предписывавшее строжайшую тайну, и с самого начала ее окружал ореол легенды.

Пифагор, происходивший с ионийского острова Самоса, вероятно, много путешествовал, он учился в Египте и Месопотамии, прежде чем отправиться на запад, в Кротон – греческую колонию на юге Италии.

Там он основал философскую школу и религиозное братство, которое поддерживало культ Аполлона и Муз и стремилось к нравственному очищению, духовному спасению и интеллектуальному проникновению в природу: подразумевалось, что все это было теснейшим образом взаимосвязано.

Тогда как ионийцев интересовала в явлениях материальная субстанция, пифагорейцы сосредоточились на формах – в особенности математических, – которые управляли этими явлениями и упорядочивали их.

И в ту пору, когда основное течение греческой мысли отрывалось от мифологической и религиозной почвы архаической греческой культуры, Пифагор и его последователи создавали единую сферу философии и науки, пронизанную верованиями религиозных мистерий, особенно орфизма.

Пифагоровой via regia*, ведущей к духовному прозрению, стало научное постижение того порядка, что правит естественной Вселенной. Математические фигуры, музыкальная гармония, движение планет, мистериальные божества – все это для пифагорейцев находилось в тесной связи.

Смысл же этой взаимосвязи мог приоткрыться человеку, воспитание которого уподобляло его душу – мировой душе и божественному созидающему разуму Вселенной, Из-за приверженности пифагорейцев тайному культу этот смысл и особая практика приводящая к его раскрытию, остались неизвестными.

С определенностью можно утверждать только то, что пифагорейская школа разработала свое независимое учение, основанное на системе верований, явно сохранявшей древние мифологические структуры, и таинствах мистерий, одновременно делая научные открытия, имевшие неизмеримую ценность для позднейшей западной мысли.

* Царской дорогой.

Однако общее направление греческой интеллектуальной эволюции было иным: натуралистическая наука, от Фалеса и Анаксимандра до Левкиппа и Демокрита, набирала силу вместе с растущим скептическим рационализмом.

Хотя ни один из этих философов не оказал явного влияния на развитие культуры как таковой, хотя большинство греков никогда не сомневались в существовании олимпийских богов, постепенный рост и расцвет таких ответвлений ранней философии, как ионийская физика, элейский рационализм, Демокритов атомизм, – ознаменовал собой плодотворный авангард греческой мысли, шагнувшей в своем развитии из эры традиционных верований в эру разума. Досократово мышление греков (за исключением пифагорейцев, стоявших несколько особняком) следовало в определенном, пусть не всегда явном, направлении – от сверхъестественного – к естественному, от божественного – к мирскому, от мифического – к понятийному, от поэзии и описания – к прозе и анализу. Боги повествований древних поэтов представлялись более критическим умам этой позднейшей эпохи слишком похожими на людей, созданными по образу самого человека, и все более сомнительным казалась их божественность. В начале V в. до Р.Х. поэт и философ Ксенофан уже с явным пренебрежением отзывался о бытующей в народе гомеровской мифологии с ее антропоморфными богами, совершающими безнравственные поступки. “Если бы у быков, львов или лошадей были руки, – говорил он, – они бы, несомненно, сотворили себе богов, похожих на них самих, изваяв изображения быков, львов и лошадей”. Поколение спустя Анаксагор заявил, что Солнце – не бог Гелиос, а раскаленный камень, размерами превосходящий Пелопоннес, и что Луна состоит из земной субстанции и получает свет от Солнца. Демокрит считал, что людская вера в богов – не более чем попытка объяснить необычные явления – такие, как гроза или землетрясение, с помощью воображаемых сверхъестественных сил. Двусмысленное, скептическое отношение к древним мы находим даже у Еврипида – последнего из великих трагиков; комедиограф же Аристофан открыто парадировал их. Столкнувшись со столь критическим отношением, космология, окруженная священным ореолом древности, перестала быть само собой разумеющейся.

https://www.youtube.com/watch?v=pPXvBoupok8

И все же, чем далее развивалось у греков индивидуальное критическое суждение, что способствовало отходу от коллективного первобытного мировоззрения прежних поколений, тем более понимание ими мира принимало спорный характер, тем уже становился круг, вмешавший безошибочные знания.

“Что касается точной истины, – утверждал Ксенофан, – ни один человек ее не ведает и никогда ее не познает”. Часто такие “новые приобретения” философии, как не имеющие разгадки логические парадоксы Зенона Элейского или учение Гераклита о мире как о непрерывном потоке, не разрешали, а лишь усугубляли общую неопределенность.

Теперь, с наступлением Эры разума, появилась возможность все подвергать сомнению, и каждый последующий философ предлагал ответы, отличавшиеся от решений предшественника. Если миром правили исключительно механические природные силы, то уже не было такого очевидного основания, на которое могли бы твердо опираться нравственные суждения.

И если подлинная реальность целиком отчуждалась от обыденного опыта, то саму основу человеческого познания можно было поставить под вопрос. Казалось, чем более свободным и сознательным становился человек в понятии самоопределения, тем менее уверенно он ступал.

И все же, если человек мог освободиться от суеверных страхов и верований, требуемых благочестивыми условностями, если он мог постигнуть, пусть и не до конца, подлинный порядок вещей, то игра стоила свеч.

Несмотря на то, что постоянно вставали все новые проблемы и делались все новые попытки их разрешить, бодрящее ощущение интеллектуального прогресса, казалось, одерживало верх надо всей той путаницей и неразберихой, которые ему сопутствовали. Поэтому Ксенофан мог утверждать: “С самого начала боги не обнаружили перед нами всех вещей; однако со временем люди, пускаясь в поиски, находят то, что лучше…”4

Не нашли то, что искали? Воспользуйтесь поиском:

Источник: https://studopedia.ru/4_75468_rozhdenie-filosofii.html

Глава І. НАРОДЖЕННЯ ФІЛОСОФІЇ

Глава І. РОЖДЕНИЕ ФИЛОСОФИИ

Середина I тисячоліття до н.е. – Той рубіж в історії розвитку людства, на якому в двох осередках стародавньої цивілізації – в Індії та Китаї – практично одночасно з Грецією виникає філософія.

Історикам ще належить відповісти на питання, чому саме VI ст. до н.е.

виділяється із загальної череди століть I тисячоліття до н.е. як час вибуху інтелектуальної енергії. Але вже зараз відомі багато передумови економічного, соціального, політичного і, нарешті, духовного плану, що підготували зазначений перелом.

Стрибок у розвитку продуктивних сил, поява товарно-грошових відносин, ослаблення родо-племінних структур, виникнення перших держав, зростання опозиції традиційній релігії, критика нормативних моральних установок і уявлень, посилення критичного духу і зростання наукових знань – ось деякі фактори, з яких складалася духовна атмосфера, сприяла народженню філософії.

Спільність генезису не виключала своєрідності шляхів формування систематизованого філософського знання в різних осередках цивілізації.

В Індії цей шлях пролягав через опозицію брахманізму, асимілювалися племінні вірування і звичаї, заснованому на ведичному ритуалі, зафіксованому в чотирьох самхітами, або Ведах (веда – знання) – збірниках гімнів на честь богів і ритуальних замовлянь .

Кожна Веда пізніше обросла брахманами, тобто описами обрядів і тлумаченнями обрядових текстів, а також Араньяками (“лісові книги”), призначеними для пустельників, і, нарешті, упанишадами (від словосполучення “сидіти біля ніг вчителя”) – текстами езотеричного, переважно космогонічного, знання.

Весь корпус ведичних текстів вважався шруті, тобто священним одкровенням. Щирими знавцями і тлумачів ведичної мудрості виступали представники вищої касти – брахмани. Однак ломка племінних відносин, криза родової моралі похитнули непорушність авторитету жерців, безумовність наказува ними ритуалу.

Першими “єретиками”, які наважилися поставити під сумнів всевладдя брахманів і обрядову рутину, стали аскети, проповідники. Їх називали шраманами, тобто “Подвижниками”.

VI-V ст. до н.е. були відзначені поширенням безлічі критичних щодо брахманізму течій. Головними з них були аджівіка (натуралістично-фаталістичне вчення), джайнізм і буддизм. На базі шраманских шкіл виросли і розвинулися пізніше основні філософські системи Індії.

Першими свідоцтвами самостійного систематичного викладу індійської філософії з'явилися сутри (короткі положення, “афоризми”, що датуються II-IV ст.).

Далі індійська філософія розвивалася практично в руслі шести класичних систем – даршан – веданта, санкхья, йога, ньяя, вайшешика, міманса, що орієнтувалися на авторитет Вед, і неортодоксальних течій: матеріалістичної чарвака або локаяти, джайнізму і шкіл буддизму.

https://www.youtube.com/watch?v=iy0rArjMTmc

Багато в чому аналогічним було становлення старокитайської філософії. Тут також ломка традиційних общинних відносин, викликана економічним прогресом, появою грошей і приватної власності, зростанням наукових знань і успіхами медицини, створили сприятливий грунт для духовних змін. Примітно, що і в

Китаї першими “опозиціонерами виступали аскетствовавшіе бродячі мудреці, що підготували в епоху” Чжань го “(” борються царств “) настання” золотого століття “китайської філософії.

Хоча окремі філософські ідеї можна виявити в ще більш давніх пам'ятниках культури, якими в Індії були упанішади і частково «Рігведа», а в Китаї – «Ши цзин» («Канон віршів») і «І цзин» («Книга змін»), філософські школи і в тому і в іншому регіоні складаються приблизно в VI ст. до н.е.

Причому в обох ареалах філософія, досить тривалий час розвивалася анонімно, відтепер стає авторської, будучи пов'язаною з іменами Гаутами Шакьямуні – Будди, засновника джайнізму – Махавіра Вардхамана, першого китайського філософа – Конфуція , даоського мудреця – Лао-цзи та ін

Якщо в Індії численні філософські школи так чи інакше співвідносилися головним чином з брахманізмом і буддизмом, то в Китаї – переважно з конфуціанської ортодоксією.

Правда, в Індії розмежування на окремі школи не привело до офіційного визнання пріоритету якого-небудь одного з філософських напрямів, у той час як у Китаї конфуціанство в II в. е.

домоглося офіційного статусу державної ідеології, зумівши зберегти його до початку XX в. Поряд з конфуціанством , найбільш впливовим у суперництві “ста шкіл” були даосизм і легізм.

Арабо-мусульманська філософія – явище середньовіччя, а тому її становлення і розвиток значно відрізнялися від аналогічних процесів у стародавніх цивілізаціях Індії та Китаю. За -суті інтелектуальна історія арабів почалася з часу появи ісламу, тобто на початку VII ст.

Саме по собі мусульманське віровчення було продуктом взаємодії арабської культури, ідей християнських та іудейських, досить широко розповсюдилися на Аравійському півострові до кінця VI в.

В монотеїстичних вченні пророка Мухаммеда відбилися радикальні зміни, пов'язані з розкладанням родопле-сних відносин, складанням єдиної для арабів державності.

Створення умми – громади, що складалася з послідовників пророка Мухаммеда, – було першим кроком на шляху об'єднання людей за ознакою, відмінному від спорідненості, кровного зв'язку; то був початок становлення держави.

В основу ісламського вчення лягли Коран і сунна, тексти яких були “відредаговані” до кінця IX в. Проте ні мусульманське Письмо, ні Передання не могли дати відповіді на всі питання, які ставило життя, особливо в стрімко розвивається і експансія-рующим мусульманському суспільстві.

Так з'явилися додаткові “корені-джерела” – кийас (судження за аналогією) і Іджма (одностайна думка), що дозволяли розширене тлумачення Корану і сунни.

Зрештою мусульманська екзегетика (а точніше, юриспруденція) оформилася в чотири школи мазхаба, дві з яких (ханіфіти і шафіїти) були ліберальними, а дві інші (ханбаліти і малі-кити) – консервативними. Про позицію, зокрема маликитов, яскраво свідчить твердження, приписуване їх засновнику Маліку бен Анас (пом.

795) про те, що “віра є обов'язком, а запитуючи-ня – єрессю”. В результаті суперництва між двома полярними тенденціями в мусульманській екзегетики виникла схоластична теологія – калам.

Не тільки внутрімусульманская полеміка, а й необхідність парирування критики на адресу ісламського віровчення не прийняли його ідолопоклонників, а також низкою соседствовавших християн та іудеїв стимулювали звернення мутакаллимов – поборників калама-до логічної аргументації.

Поява власне філософських шкіл на Арабському Сході прямо пов'язане з перекладацькою діяльністю. Сирійські християни перших познайомили арабів з творами античних мислителів. Найбільший вплив на розвиток арабської філософії зробили праці Аристотеля, не випадково тому назва “східний перипатетизм”.

У наукових колах не припиняються суперечки про генезис і своєрідності східного перипатетизма. Довгий час в європейській літературі безроздільно панувала думка про виключно епігонського характері арабомовній філософії.

Гегель стверджував, що вона не представляє самостійної, “своєрідною щаблі в ході розвитку філософії”. За словами Е.

Ренана, “все, що семітська Схід і середні століття мали в галузі філософії у власному розумінні слова, вони запозичили у греків”.

Дійсно, в основу навчань, що розроблялися перипатетиками мусульманського Сходу, ліг “неоплатонізірованний” аристо-телізм.

Частково причиною цього стало те, що знайомство з ідеями Аристотеля відбулося через «Теологію Аристотеля» і «Книгу про причини», перекладені на арабську мову з ініціативи першого “філософа арабів” ал-Кінді.

«Теологія» містила фрагменти з «Еннеад» Гребля (4-6) і окремі тексти самого Аристотеля. Що стосується «Книги про причини», то вона являла собою твір Прокла – «Першооснови теології» [3].

Подальший розвиток не було результатом “помилки”, легковір'я чи невігластва арабомовних перипатетиків, а тим більше наслідком відсутності у них “критичних здібностей”. Засвоєння не чистити, а неоплатонізірованного аристотелизма стало свідомим, навмисним вибором.

Источник: http://weblib.pp.ua/rojdenie-filosofii-9331.html

Глава І. РОЖДЕНИЕ ФИЛОСОФИИ: Середина I тысячелетия до н.э. — тот рубеж в истории развития

Глава І. РОЖДЕНИЕ ФИЛОСОФИИ
Середина I тысячелетия до н.э. — тот рубеж в истории развития человечества, на котором в двух очагах древней цивилизации — в Индии и Китае — практически одновременно с Грецией возникает философия.

Историкам еще предстоит ответить на вопрос, почему именно VI в. до н.э.

выделяется из общей череды столетий I тысячелетия до н.э. как время взрыва интеллектуальной энергии. Но уже сейчас известны многие предпосылки экономического, социального, политического и, наконец, духовного плана, подготовившие указанный перелом.

Скачок в развитии производительных сил, появление товарно-денежных отношений, ослабление родо-племенных структур, возникновение первых государств, рост оппозиции традиционной религии, критика нормативных нравственных установок и представлений, усиление критического духа и рост научных знаний — вот некоторые факторы, из которых складывалась духовная атмосфера, благоприятствовавшая рождению философии.

Общность генезиса не исключала своеобразия путей формирования систематизированного философского знания в различных очагах цивилизации.

В Индии этот путь пролегал через оппозицию брахманизму, ассимилировавшему племенные верования и обычаи, основанному на ведическом ритуале, зафиксированном в четырех самхитах, или Ведах (веда — знание) — сборниках гимнов в честь богов и ритуальных заговоров. Каждая Веда позднее обросла брахманами, т. е.

описаниями обрядов и истолкованиями обрядовых текстов, а также араньяками (“лесные книги”), предназначенными для отшельников, и, наконец, упанишадами (от словосочетания “сидеть около ног учителя”) — текстами эзотерического, преимущественно космогонического, знания. Весь корпус ведических текстов считался шрути, т.е. священным откровением.

Истинными знатоками и толкователями ведической мудрости выступали представители высшей касты — брахманы. Однако ломка племенных отношений, кризис родовой морали поколебали незыблемость авторитета жрецов, безусловность предписываемого ими ритуала.

Первыми “еретиками”, осмелившимися поставить под сомнение всевластие брахманов и обрядовую рутину, стали аскеты, проповедники. Их называли шраманами, т.е. “подвижниками”.

VI—V вв. до н.э. были отмечены распространением множества критических в отношении брахманизма течений. Главными из них были адживика (натуралистическо-фаталистическое учение), джайнизм и буддизм. На базе шраманских школ выросли и развились позже основные философские системы Индии.

Первыми свидетельствами самостоятельного систематического изложения индийской философии явились сутры (краткие положения, “афоризмы”, датируемые II—IV вв.).

Далее индийская философия развивалась практически в русле шести классических систем — даршан — веданта, санкхья, йога, ньяя, вайшешика, миманса, ориентировавшихся на авторитет Вед, и неортодоксальных течений: материалистической чарваки или локаяты, джайнизма и школ буддизма.

Во многом аналогичным было становление древнекитайской философии. Здесь также ломка традиционных общинных отношений, вызванная экономическим прогрессом, появлением денег и частной собственности, ростом научных знаний и успехами медицины, создали благоприятную почву для духовных перемен. Примечательно, что и в

Китае первыми “оппозиционерами выступали аскетствовавшие бродячие мудрецы, подготовившие в эпоху “Чжань го” (“борющихся царств”) наступление “золотого века” китайской философии.

Хотя отдельные философские идеи можно обнаружить в еще более древних памятниках культуры, каковыми в Индии были упанишады и отчасти «Ригведа», а в Китае — «Ши цзин» («Канон стихов») и «И цзин» («Книга перемен»), философские школы и в том и в другом регионе складываются приблизительно в VI в. до н.э.

Причем в обоих ареалах философия, достаточно длительное время развивавшаяся анонимно, отныне становится авторской, будучи связанной с именами Гаутамы Шакьямуни — Будды, основателя джайнизма — Махавиры Вардхаманы, первого китайского философа — Конфуция, даосского мудреца — Лао-цзы и др.

Если в Индии многочисленные философские школы так или иначе соотносились главным образом с брахманизмом и буддизмом, то в Китае — преимущественно с конфуцианской ортодоксией.

Правда, в Индии размежевание на отдельные школы не привело к официальному признанию приоритета какого-либо одного из философских направлений, в то время как в Китае конфуцианство во II в. до н.э.

добилось официального статуса государственной идеологии, сумев сохранить его до начала XX в. Наряду с конфуцианством, наиболее влиятельным в соперничестве “ста школ” были даосизм и легизм.

Арабо-мусульманская философия — явление средневековья, а потому ее становление и развитие значительно отличались от аналогичных процессов в древних цивилизациях Индии и Китая. По-существу интеллектуальная история арабов началась со времени появления ислама, т.е. в начале VII в.

Само по себе мусульманское вероучение было продуктом взаимодействия арабской культуры, идей христианских и иудейских, довольно широко распространившихся на Аравийском полуострове к концу VI в.

В монотеистическом учении пророка Мухаммеда отразились радикальные перемены, связанные с разложением родопле- менных отношений, складыванием единой для арабов государственности.

Создание уммы — общины, состоявшей из последователей пророка Мухаммеда, — было первым шагом на пути объединения людей по признаку, отличному от родства, кровной связи; то было начало становления государства.

https://www.youtube.com/watch?v=yino1nv7ccA

В основу исламского учения легли Коран и сунна, тексты которых были “отредактированы” к концу IX в. Однако ни мусульманское Писание, ни Предание не могли дать ответы на все вопросы, которые ставила жизнь, особенно в стремительно развивающемся и экспанси- рующем мусульманском обществе.

Так появились дополнительные “корни-источники” — кийас (суждение по аналогии) и иджма (единодушное мнение), позволявшие расширенное толкование Корана и сунны.

В конечном счете мусульманская экзегетика (а точнее, юриспруденция) оформилась в четыре школы мазхаба, две из которых (ханифиты и шафииты) были либеральными, а две другие (ханбалиты и мали- киты) — консервативными.

О позиции, в частности маликитов, ярко свидетельствует утверждение, приписываемое их основателю Малику бен Анасу (ум. 795) о том, что “вера является обязанностью, а вопроша- ние — ересью”. В результате соперничества между двумя полярными тенденциями в мусульманской экзегетике возникла схоластическая теология — калам.

Не только внутримусульманская полемика, но и необходимость парирования критики в адрес исламского вероучения не принявших его идолопоклонников, а также рядом соседствовавших христиан и иудеев стимулировали обращение мутакаллимов — поборников калама—к логической аргументации.

Появление собственно философских школ на Арабском Востоке напрямую связано с переводческой деятельностью. Сирийские христиане первые познакомили арабов с произведениями античных мыслителей. Наибольшее влияние на развитие арабской философии оказали труды Аристотеля, не случайно поэтому название “восточный перипатетизм”.

В научных кругах не прекращаются споры о генезисе и своеобразии восточного перипатетизма. Долгое время в европейской литературе безраздельно господствовало мнение об исключительно эпигонском характере арабоязычной философии.

Гегель утверждал, что она не представляет самостоятельной, “своеобразной ступени в ходе развития философии”. По словам Э.

Ренана, “все, что семитский Восток и средние века имели в области философии в собственном смысле слова, они заимствовали у греков”.

Действительно, в основу учений, разрабатывавшихся перипатетиками мусульманского Востока, лег “неоплатонизированный” аристо- телизм.

Отчасти причиной этого явилось то, что знакомство с идеями Аристотеля состоялось через «Теологию Аристотеля» и «Книгу о причинах», переведенные на арабский язык по инициативе первого “философа арабов” ал-Кинди.

«Теология» содержала фрагменты из «Эннеад» Плотина (4-6) и отдельные тексты самого Аристотеля. Что касается «Книги о причинах», то она представляла собой произведение Прокла — «Первоосновы теологии» [3].

Дальнейшее развитие не было результатом “оплошности”, легковерия или невежества арабоязычных перипатетиков, а тем более следствием отсутствия у них “критических способностей”. Усвоение не чистого, а неоплатонизированного аристотелизма явилось сознательным, преднамеренным выбором.

Источник: https://bookucheba.com/istoriya-filosofii/rojdenie-filosofii-9331.html

Деторождение как философская проблема

Глава І. РОЖДЕНИЕ ФИЛОСОФИИ

Казалось бы, ещё сто или хотя бы пятьдесят лет назад вопрос, иметь или не иметь детей, в такой плоскости, как сейчас, не стоял.

Не случайно в Риме чернь, не способную к квалифицированному труду, называли «пролесами» (отсюда — пролетариат). Пролесы не умели производить ничего, единственное, что они умели делать, — это производить детей.

То есть в традиционном обществе, на всех этапах человеческой истории, самой простейшей квалификацией человека считалось производство детей. Дурацкое дело — нехитрое; если ты не производишь духовных и материальных благ, ты неудачник, рождение детей — самая естественная вещь.

Поэтому проблема потомства в таком ключе, как сегодня, никогда не стояла. Детей рожали. Другое дело, что их надо воспитать, накормить, одеть, дать им образование, повысить их социальный статус. Отсюда проистекает проблема «отцов и детей», которая стояла с разной степенью остроты в разных обществах, в разных культурах.

Актуальна она и для русской истории — вспомним роман Тургенева «Отцы и дети». Но сам факт того, что человеку в какой-то момент будет сложно именно производить детей, — эта тематика является принципиально новой.

В России продолжается вымирание населения.
Наше количество сокращается.

Вопрос о самом простом действии людей — производстве детей — стоит со всей остротой. В каких-то семьях только один ребенок, то есть это половина семьи, а это значит, что через поколение будет половина людей. Где-то — два ребенка, и это является лишь простым замещением. В очень редких случаях в семье трое и более детей.

Это означает, что дают сбои социальные и психологические механизмы. Что-то не так с самыми корневыми качествами людей, что-то не так с нами, фундаментально, поскольку чего-чего, а детей умели делать всегда. А сейчас разучились? Или почему решили не делать?

Когда мы решаем, иметь или не иметь ребенка, когда молодая или не очень молодая пара задумывается над деторождением, то здесь мы сталкиваемся с важной вещью: человеческое существо, общество живет через длительные промежутки времени, непрерывным образом пронизывая собой историю, сохраняя свое качество, свой тип, свою плоть и передавая их сквозь века. Это уникальное для людей свойство, когда их язык, их внешность, их материальность, телесность переживают индивидуальную жизнь. Когда мы начинаем задумываться о времени, мы не можем думать о нем как физики, химики, математики, механики. Потому что мы размышляем о времени культурном, живом, времени экзистенциальном, сопоставляем свою жизнь с жизнью существа, которое более обширно и обще, чем наше индивидуальное существование. Мы сопоставляем себя с жизнью того существа, которое было до нас и которое будет после нас. Это существо называется «род», и мы в своем индивидуальном существовании от рождения до смерти лишь звено рода.

Род существует до нас, и он существует после нас. Одновременно род существует в нас, поскольку он дает нам жизнь. То есть мы являемся логическим следствием существования рода, который от нас тянется в глубочайшую древность, в незапамятные времена.

Что-то от этих незапамятных времен сохраняется и в нас, по крайней мере, наша внешность, которая предопределена многими факторами: приключениями, путешествиями, миграциями или, наоборот, оседлостью очень многих поколений.

Каждая черта наших глаз, цвета зрачков, губ, щек, лбов — все это результат специфической истории рода. Если бы какой-то из наших предков когда-то пошел не на север, а на юг, не на запад, а на восток, у нас были бы другие формы ушных мочек, плеч, другой цвет кожи.

Иными словами, над нашим внешним видом крутились цепочки поколений, над нами работал род. И эта работа практически все наше физическое, психическое, культурное существование.

Язык, на котором мы говорим, тоже продукт продолжения рода. И он именно такой, потому что род был именно таким. Он включает в себя и историю, и мысли, и чувства, и интонации. Естественно, у других народов, у других родов совсем другой речевой аппарат, некоторые звуки у них не удаются или, наоборот, слишком хорошо получаются. Оттенков множество. «Вот это я, Вася, вот я таков: у меня высокий лоб, крепкий кулак. А я Маша — у меня статные бедра и упругая грудь». На самом деле не просто абстрактная природа работала над тем, чтобы все это произошло, а огромное количество конкретных людей, принадлежащих роду. Именно они работали над этими Машей и Васей, чтобы они были такими замечательными. Многие могут поставить это под сомнение, учитывая свои индивидуальные качества, коими характеризуется каждая личность. Однако именно в личности, неповторимости и индивидуальности заложена гигантская, бесконечная, неутомимая работа рода. Не какого-то абстрактного, а вашего, нашего, совершенно конкретного. Это ваши папа с мамой, бабушки и дедушки, конкретно работающие через поколения на производство потомков. Энергия, которая привела к тому, что мы есть те, кем являемся, — это неизвестная подчас для нас работа поколений, которая дала нам все, дала нам дыхание, жизнь, облик, дала нам внешний вид и внутреннее содержание, поскольку и мысли, и чувства, и психология — все это тоже следствие работы рода.

То, что дети появляются в результате любви и брака, два становятся одним, — это в огромной степени влияет и на нас, так как мы получаем наше тело, наше физическое существование как результат любви наших родителей друг к другу.

Этот знак любви, эта энергия любви — она просто видна физически не вооруженным взглядом даже в том, как идет человек. За нашим нежным отношением к самим себе, даже в определенной степени на нашем эгоизме лежит печать той любви, которая стоит в основе нашего появления на свет.

Любовь дается нам как голос и звук, зов рода для того, чтобы мы его продолжали, и энергию, которую мы вобрали в себя как конденсат, распространили дальше и продлили уникальное явление — человека, человеческую жизнь, человеческое существование, человеческую форму присутствия на земле.

В дальнейшем, передав эту энергию потомкам, мы тем самым закончим и выполним свою функцию, воздадим роду то, что мы от него получили.

Хорошо получать, но ведь надо и платить за ту любовь, которую мы получили в наследство, поскольку мы сами — этот продукт любви. Важно, чтобы мы эту любовь смогли транслировать дальше, передавать трепыхание живой плоти, разрезая человеческим духом, родом, человеческой жизнью, человеческой телесностью и духовностью волны времени. Древние славяне даже имели такое божество — Род. Род воспринимался как мужское световое начало, как некая вертикаль, которая прорезает миры вокруг родового древа. Вокруг оси мира вращалось все бытие. Род — великий предок и потомок, поскольку в роде и предки, и потомки соединяются через конкретное наше существование. Род окружали женщины, Роженицы, которые изображались либо в юбках, либо обнаженными. Свидетельства о них сохранились в стилизованной форме узоров русских вышивок, резьбе на избах. В христианские времена Род и Роженицы уже не почитались как божества. Тем не менее это был род Адамов, когда мы чтили уже не ту бешеную солнечную энергию, а ввели данное понятие в религиозный, христианский контекст. В Библии сказано: «Плодитесь и размножайтесь». Но это не просто механическое свойство среды. Это не просто призыв к делению простейших существ. На самом деле это заряд — «Плодитесь и размножайтесь». Это наущение, это приказ, это божественная заповедь. В христианской культуре это представление о священной солнечной энергии рода (которая связывает прошлое и будущее и стрелой непрерывной человеческой плоти прорываться в века), фатальности, пример вечной любви, изначальной и конечной. Она проходит сквозь нас, её продуктом и носителем мы являемся, поскольку мы — энергии рода.

В христианском контексте рождение детей превратилось в духовную задачу, переросло в христианский долг. Впрочем, как и священный брак, когда две плоти становятся одной в результате священного таинства венчания, мужчина и женщина образуют то, что называется домашней церковью. И эта церковь начинает плодоносить при чистом ложе.

По христианской этике ложе считается чистым, если брачные отношения узаконены, лишены измен. Именно чистое ложе порождает православных младенцев, которых на сороковой день обычно крестят и, таким образом, пополняют Церковь. С помощью брака и венчания, с помощью христианской семьи воспроизводится и пополняется наша Церковь.

Это тоже форма духовного, религиозного продолжения рода, конкретного рода христианских семей.

Неслучайно в православной церкви брак считается таинством, то есть происходит нечто непостижимое человеческим умом — двое становятся одним. Из чистого брака, из чистой христианской венчанной пары начинается пополнение Церкви.

Любопытно, что деторождение в христианской традиции не считается каким-то большим достижением, в отличие, например, от крещения.

Крестить детишек нужно обязательно, это долг пополнения Церкви, пополнения христиан, потому что, когда человек проходит обряд крещения, в него всаживаются, как говорит церковная традиция, семена Духа Святого, возникает зародыш новой личности, воцерковленной, христианской.

Крайне важно, чтобы за произрастанием этой новой личности следили не только физические родители, которые дали плоть, но и крестный отец с крестной матерью. То есть люди, которые не связаны прямыми узами с теми, кого крестят. Крестные мать и отец фактически становятся физическими родственниками. Между ними, их детьми, кумовьями запрещены браки.

Тем не менее в христианской культуре, в семье существует ряд факторов, которые способствуют спокойному, методичному многочадию и плодородному деторождению. Считалось, что женщины, которые не приносят детей или не рожают их регулярно, являются не очень качественными с точки зрения традиционной этики, поэтому в таких случаях говорят о неплодной женщине. Это считалось страшным божественным наказанием. Мы знаем из Евангелия, что рождение Иоанна Предтечи у такой неплодной пары было чудом. Наличие нескольких детей в семье было доказательством нормы. В Православной Церкви категорически запрещались аборты. Это было немыслимым преступлением, таким же, как прямое убийство. Это самое настоящее преступление над маленьким человечком, который просто не может постоять за себя. Если вы топором начнете рубить здоровенного детину, то, может быть, он и даст вам отпор. Но разве можно безнаказанно творить что угодно над беспомощным существом? Это преступление против природы, против рода, людей, человечности, против самой жизни. И нет ничего отвратительнее, чем аборт. Поэтому раньше за аборт, как за самое тяжелое преступление, даже сжигали и женщин, и тех, кто им аборты делал. Если женщина преступает материнское чувство, которое делает её самой собой, значит, она больше не достойна находиться в нормальном человеческом обществе.

Не только об абортах никто никогда не мыслил и не должен мыслить, будучи человеком православной культуры, но и контрацептивы категорически запрещалось употреблять. Вообще предохраняться во время брачных отношений было запрещено.

Любые формы предохранения считались тяжелейшим грехом, который надо было исповедовать у духовников наряду с различными формами извращений. Таким образом, при соблюдении нравственного минимума в христианской православной среде дети, естественно, появлялись.

Именно поэтому мы, русские, будучи православными людьми, соблюдая советы нашей Церкви, населили своими потомками такое большое пространство.

Если бы мы не населяли наши избы, дворцы, деревни, города продуктами точно соблюдаемых православных отношений в рамках нормальной, принятой всеми православной традиции, очень сомнительно, что мы создали бы такую огромную, великую державу, а также удержали её и сохранили. Одиннадцать, двенадцать, пятнадцать человек в христианских семьях порождали все новых и новых тружеников, крестьян, солдат. Без запретов на аборты, контрацепцию и другие формы предохранения такого народа и такой страны не было бы.

К сожалению, нам не говорят, что бытие народов истории зависит от готовности человека любить и рожать детей. А надо бы говорить. Нам никто не говорит, что, если человек православный, для него исключены аборты и контрацепция.

Не объясняют, а надо бы объяснять. Мы просто очень плохо знаем собственную культуру.

Мы говорим о прошлом, но разве мы не считаем себя христианами? И кто с нас снял ответственность за соблюдение этих правил, если мы носим кресты, если мы с вами крещеные, если мы возвращаемся к нашим традициям, к нашим корням.

Мы не можем считать себя нормальными полноценными православными людьми, если не соблюдаем правил христианского брака, если не признаем справедливой, не отменяемой никем этики полов, а соответственно, брачных отношений и, самое главное, — порождение детей.

Стоит отметить, чадородие и чадолюбие не являются добродетелью для христианина. Самая главная добродетель — христианский образ жизни. Если мы будем жить по христианским правилам, наши семьи будут полны детьми. Конечно, сейчас никто вас не будет осуждать за небольшое количество детей.

А вот раньше, если в семье их было меньше семи-десяти, православные соседи косились: либо кто-то проклят, либо ведет себя на брачном ложе не подобающим для христианина скотским образом.

Много детей — это ещё и признак того, что мы имеем дело с полноценными христианскими людьми, когда впереди идет глава семьи — мужик с бородой, за ним женщина в ядреном теле, а далее — мал мала меньше, целая серия русского народа. Такие семьи не были чем-то необычным. Точно так же было и у дворян, и у бояр.

Эти спокойные гигантские русские семьи пополняли собой Россию, способствовали её процветанию. Это и была работа рода. Но теперь этот род был наделен христианской задачей, это был христианский народ, который набирал духовную рать воинов за Христа, потому что каждый христианин после священного крещения являлся воином за Христа.

И если он отступает от этого пути, если он уклоняется от предписания нашей веры, значит, он ренегат и предатель. После крещения раскрещивание невозможно, никто уже не снимет с себя ответственности. Как бы человек низко ни пал, то, что ему дано в таинстве священного крещения, никогда от него не отъемлется. У каждого человека есть совесть, и у каждого человека есть голос духа. Всем от крещения дан ангел. И этот ангел плачет, когда видит, как безобразничают его подопечные, как они не соблюдают церковных норм, как они уклоняются от правил христианской любви, христианского брака. Он мягко-мягко шепчет нашей совести: «Разве ты православный человек, если не соблюдаешь ни принципов, ни норм, если проводишь жизнь только в наслаждениях и ещё гордишься собой?!»

Если бы мы внимали голосу нашей совести, то выполняли бы заповеди, нормы христианского чистого жития или, по крайней мере, стремились к этому. Результат не замедлил бы сказаться.

Откроешь дверь квартиры, а на вас обрушивается толпа хохочущих, кричащих малолетних новых маленьких русских людей, готовых своим ревущим телом шагать по пути рода для строительства и защиты нашей великой страны.

Этот последний фактор чрезвычайно важен.

Сегодня от нашего нежелания рожать детей зависит ещё и то, что наш народ исчезает. Мы разучились делать то, что спокойно делали безыскусные, непритязательные римские пролетарии, разучились производить детей. Мы забыли о том, что мы тоже должны дать жизнь. У наших бабушек минимум семь-восемь братьев и сестер, наши родители, уже испорченные советским атеизмом, пренебрежением к браку, имели гораздо меньше.

Сегодня есть люди, которые несут в массы дьявольскую рекламу — «думай о себе», «ты лучший, ты первый». Они разбивают нашу православную этику, разрушают наши культурные коды, уничтожают нашу нацию духовно. Тебе говорят: «наслаждайся и думай только о себе, будь эгоистом, думай о собственных выгодах».

Система грязной чудовищной лжи, неприкрытой русофобии, направленной на уничтожение нашего культурного и физического кода, не оставляет никакого желания создавать честную, культурную, православную российскую семью и растить большое количество замечательных русских детей. И уже далеко не очевидно, станет ли для молодежи аргументом то, что, если она не будет рожать детей, не будет России. Если мы хотим, чтобы Россия была, если мы понимаем, что Россия — это ценность, это великая страна, великая культура, это великий народ, частью которого мы являемся, — должны быть дети. Через «не могу» и «не хочу». И последний аспект данной проблемы, который нельзя не затронуть, это экономический вопрос. Часто озвучиваются позиции: «дайте денег, мы нарожаем», «а как мы будем их воспитывать, кормить, легко вам говорить…» Здесь следует обратить внимание на следующий момент. Производство и большое количество детей, превышение рождаемости над смертностью по всем социологическим анализам вообще никак не связаны с материальным благополучием семьи. Люди никогда в социально значимых масштабах не принимают решения о ребенке, исходя из рационального соображения, сумеют ли они его прокормить. Более того, в тех обществах, где благополучие граждан, их материальная обеспеченность выше среднего, происходит сокращение рождаемости. Там преобладает смертность, нация начинает стареть, и детей рождается меньше. Все благополучные страны Европы, Америки стареют и вырождаются на глазах, и, какие бы искусственные меры они ни принимали, это необратимый процесс. Итак, когда люди получают материальную возможность детей воспитать, одеть, обуть и прокормить, они этого почему-то не делают.

Когда вопрос о рождении детей становится проблемой материальной, это признак того, что мы имеем дело с существом больным, у которого его внутренняя воля, его работа рода ослаблены, ему нужны искусственные стимулы и рациональные гарантии.

Ему нужно такое количество внешних факторов, которое свидетельствует о том, что в нем просто остыла солнечная энергия рода. А поскольку она остыла, ему нужна внешняя стимуляция. Напротив, когда с энергией рода все в порядке, о материальном положении вещей просто не думают. Детей рожают, потому что не могут не рожать.

Если только человек начинает задумываться о материальном обеспечении, значит, мы имеем дело с человеком, в котором сила любви угасла или едва тлеет.

Речь, безусловно, не идет о том, что не надо материально поощрять семьи. Делать это необходимо, и правительство в последние годы делает все правильно. Сейчас хоть беременные стали попадаться на улицах. Материнский капитал, который придумали при Путине, это не столько реальная материальная помощь, сколько демонстрация заботы нашего государства, которому не безразличен русский род. Эта озабоченность механического автомата власти, знак его внимания к живой стихии любви, это чрезвычайно важный символический момент. Власть становится более человечной, более духовной, более православной, более традиционной, когда она начинает помогать материально, стимулируя деторождение. Если человек серьезно задумается о роде, о времени, о собственном достоинстве, о любви, в конце концов, он остановится в своей спешке, гонке не понятно за какими вещами и задастся вопросом: «кто я, откуда и зачем, кто придет мне на смену?» И тогда проблема, иметь или не иметь ребенка, рожать или не рожать, не будет стоять так остро. Каждый нормальный, вменяемый, православный, русский человек скажет однозначно — рожать. Без этого никуда.

Я хочу знать, что люди говорят об этом

Источник: http://www.semya-rastet.ru/razd/detorozhdenie_i_filosofija/

Book for ucheba
Добавить комментарий