Глава III ЧЕЛОВЕК

Глава III Человек родился

Глава III ЧЕЛОВЕК

Есть дом, есть очаг, и в доме появляется новый человек. — Всех людей рожают мамы, но, оказывается, не везде: кое-где обессиленно стонет папа. — Рождение ребенка — радость, но почему иногда делают вид, что ничего не случилось? — Не удивляйтесь: так надо

…Лет двести пятьдесят тому назад патер Добрицхоффер, миссионер из ордена иезуитов, путешествовал в Парагвае по землям, населенным исчезнувшим ныне племенем абипонов.

Путь был утомителен, и до ближайшей деревушки миссионер добрался лишь под вечер. Нужно было договориться о ночлеге, и у первого попавшегося индейца Добрицхоффер спросил, где найти местного вождя.

— Вождь в своей хижине — отвечал индеец, — он не встает.

«Болен, очевидно», — решил миссионер, направляясь к указанной хижине.

Вождь возлежал в гамаке. На земле стояла плошка с каким-то отваром. Время от времени вождь протяжно стонал.

— Что с тобой, сын мой? — спросил патер, неплохо владевший абипонским наречием. При этом он достал из походной сумки табакерку, насыпал понюшку в ямку между большим и указательным пальцами, втянул носом и блаженно чихнул. — Не хочешь ли табаку?

Страсть индейцев к табаку была иезуиту известна.

— Что ты, падре, что ты! — с ужасом отвечал индеец. — Я должен воздерживаться от табака, ведь я недавно родил!

Что это? Ломаный язык недавно обращенного индейца, который на самом деле хотел сказать нечто совсем другое? Миссионеру, не первый год насаждавшему католическую веру среди абипонов, вовсе не показалось, что он ослышался.

Что ж тут странного, у абипонов всегда так: после рождения ребенка его отец ложится в постель и делает вид, что ребенка родил он.

Он стонет и охает, соблюдает строжайшую диету и старается избегать всего, что могло бы причинить младенцу вред.

В этнографической науке этот обычай называется «кувада».

Ученые-путешественники, исследовавшие быт и нравы народов самых отдаленных уголков планеты, обнаруживали куваду в Центральной Африке и Южной Америке, в Юго-Восточной Азии и на островах Тихого океана.

А в конце прошлого века явные пережитки кувады встречались во вполне цивилизованной Западной Европе: баск-отец после рождения ребенка несколько минут делал вид, что не может прийти в себя от боли.

Ученые до сих пор спорят о смысле кувады: одни видят в ней попытку отвлечь от роженицы злых духов, другие — стремление отцов подчеркнуть свое первенство в правах на наследника. Ясно одно — этот древнейший обычай связан не с каким-то определенным районом или народом, а с определенной стадией развития, через которую прошло все человечество.

У разных народов этот обычай выглядел по-разному. У одних народов отец «дублировал» мать от самого рождения дитяти, у других он, так сказать, заменял супругу после появления младенца на свет. У народов мяо и яо, живущих в горах китайской провинции Юньнань, мать после родов немедленно бралась за домашние дела, а отец тут же ложился в ее постель.

В постели он пребывал сорок дней, с утомленным видом принимая соседей и родственников и слабым голосом отвечая на поздравления. Но при этом женщину-мяо освобождали от тяжелой работы, а женщина-яо, наоборот, бралась за самые трудные дела, дабы окончательно убедить недоверчивых злых духов в том, что она ничего общего с рождением ребенка не имеет.

Возникновение того или иного обычая, как правило, связано с условиями жизни народов. Потому-то так не похожи обычаи земледельцев и пастухов, племен джунглей и пустыни. Даже у близких соседей эти обычаи разные.

Да это и понятно: если у земледельцев басуто из Южной Африки рождение дочери сулило еще одну пару трудолюбивых рук, то у соседей басуто — кочевников готтентотов, непрерывно воевавших из-за удобных пастбищ, радость вызывало рождение сына — будущего воина.

И потому басуто спешили сообщить отцу о рождении дочери и даже окатывали его водой, чтобы хоть как-то охладить чрезмерную радость; готтентоты же обходили соплеменника, у которого роилась дочь, стороной, потупив взор. Через два дня отец-готтентот приносил богам в жертву одну овцу: ладно, мол, если уж родилась дочь, то поберегите ее, боги, пусть живет. Зато стоило родиться сыну, как папа-готтентот закалывал трех коз.

У многих народов рождение мальчика и девочки было одинаково радостным. Но напутствовали их в жизнь по-разному. На меланезийских островах Тробриан родители говорили дочери, окропляя ее головку кокосовым молоком: «Устрой хорошо свое поле, народи детей, собери урожай». Мальчика кокосовым молоком не кропили.

Его подбрасывали на руках, приговаривая: «Презирай врагов, выдерни бороду, укрась шею ожерельем, скрежещи зубами и носи с собой дубинку, когда ходишь по лесу.

Будь воином!» Поскольку поля на островах Тробриан обрабатывали исключительно женщины, а поле было единственным надежным источником пропитания (даже сравнить нельзя с охотой или рыболовством!), любая женщина могла рассчитывать на замужество. Ей и украшать себя особо не надо было — и так сойдет! Иное дело — мужчина.

Он должен был понравиться своей избраннице. Отсюда и ожерелье, и странновато звучащее пожелание насчет бороды — небритые мужчины на Тробриане не котировались, а бритв, разумеется, не было.

Повсюду на белом свете рождение ребенка вносит в дом кутерьму и ставит многие привычные вещи с ног на голову.

На островах Самоя в обычное время никакой мужчина не взялся бы за такую женскую работу, как приготовление пищи.

На Самоя распространено было глубокое убеждение, что мужчина, занявшийся женской работой, мгновенно утрачивает воинскую доблесть, копья поднять не в силах, не говоря уже о дубинке, усеянной акульими зубами.

Но все менялось после рождения ребенка: отец новорожденного сам разводил огонь, сам собирал молодые кокосы, сам готовил праздничные блюда и даже (велика же мера отцовской радости!) угощал не только гостей, но и жену! В обычные дни жена ему подносила пищу на особом блюде, а сама ела лишь потом.

Ну и конечно, в такой день в счастливом доме, где бы он ни находился на Земле, появлялись подарки. У болгар — сладости для матери; у индейцев-гуарани в Парагвае — лук и стрелы для новорожденного.

Если бы кому-нибудь из гуарани довелось побывать на острове Науру, он немало шокировал бы таким подарком местных жителей, которые, приходя в дом новорожденного, никогда не берут с собой ничего острого, колющего или режущего.

У китайцев же новорожденным дарят туфли в виде свиньи или тигра, а также туфли, «в которых можно одним ударом убить быка».

В некоторых местах земного шара подарки, наоборот, из дома выносят. В Иране — барана для местных бедняков, в Афганистане — красивый поднос с пловом для вестника, принесшего радость. А в Финляндии друзья счастливого отца вечером идут с ним в баню и задают ему хорошенькую порцию «березовой каши».

Что ни народ, то и обычай… Но везде и всюду родителям хочется, чтобы их ребенок стал достойным человеком. И на разных языках говорят новому человеку слова, похожие на те, что говорят на седьмой от рождения день у народа суахили в Восточной Африке:

— Ты пришел в мир. Закрой уши и не слушай, что говорят злые люди. Ты пришел в мир. Пусть то доброе, что тебе дано, у тебя останется, а злое прогони прочь. Ты пришел в мир. Не ищи ссор, не враждуй с людьми.

Еще отцы наши говорили: что нужно объяснить, объясни, остальное проглоти. Ты пришел в мир. Не посещай дома, где живут чужие жены, ибо так ты потеряешь душу.

Укроти свое сердце и приходи к людям только с миром…

Источник: http://indbooks.in/mirror6.ru/?p=196905

Читать

Глава III ЧЕЛОВЕК
sh: 1: –format=html: not found

Гилберт Честертон

Человек, который был четвергом (Страшный сон)

Эдмунду Клерихью Бентли[1]

Клубились тучи, ветер выл,

и мир дышал распадом

В те дни, когда мы вышли в путь

с неомраченным взглядом.

Наука славила свой нуль,

искусством правил бред;

Лишь мы смеялись, как могли,[2]

по молодости лет.

Уродливый пороков бал

нас окружал тогда —

Распутство без веселья

и трусость без стыда.

Казался проблеском во тьме

Мужчины, как берет с пером,

носили свой позор.

Как осень, чахла жизнь, а смерть

жужжала как комар;

Воистину был этот мир

непоправимо стар.

Они сумели исказить

и самый скромный грех,

Честь оказалась не в чести, —

но, к счастью, не для всех.

Пусть были мы глупы, слабы

перед напором тьмы —

Но черному Ваалу

Ребячеством увлечены,

мы строили с тобой

Валы и башни из песка,

чтоб задержать прибой.

Мы скоморошили вовсю

и, видно, неспроста:

Когда молчат колокола,

звенит колпак шута.

Но мы сражались не одни,

подняв на башне флаг,

Гиганты брезжили меж туч

и разгоняли мрак.

Я вновь беру заветный том,

я слышу дальний зов,

бурливых берегов;

увяла вмиг, увы! —

Когда пронесся ураган

И благодатно и свежо,

как в дождь синичья трель,

Песнь Тузиталы[8] разнеслась

за тридевять земель.

Так в сумерках синичья трель

звенит издалека,

В которой правда и мечта,

отрада и тоска.

Мы были юны, и Господь

еще сподобил нас

Узреть Республики триумф

и обновленья час,

И обретенный Град Души,

в котором рабства нет, —

Блаженны те, что в темноте[9]

уверовали в свет.

То повесть миновавших дней;

лишь ты поймешь один,

Какой зиял пред нами ад,

таивший яд и сплин,

Каких он идолов рождал,

давно разбитых в прах,

Какие дьяволы на нас

нагнать хотели страх.

Кто это знает, как не ты,

кто так меня поймет?

Горяч был наших споров пыл,

тяжел сомнений гнет.

Сомненья гнали нас во тьму

по улицам ночным;

И лишь с рассветом в головах

рассеивался дым.

Мы, слава Богу, наконец

пришли к простым вещам,

Пустили корни – и стареть

уже не страшно нам.

Есть вера в жизни, есть семья,

привычные труды;

Нам есть о чем потолковать,

но спорить нет нужды.[10]

Глава I

Два поэта в Шафранном парке

На закатной окраине Лондона раскинулось предместье, багряное и бесформенное, словно облако на закате.

Причудливые силуэты домов, сложенных из красного кирпича, темнели на фоне неба, и в самом расположении их было что-то дикое, ибо они воплощали мечтанья предприимчивого строителя, не чуждавшегося искусств, хотя и путавшего елизаветинский стиль со стилем королевы Анны,[11] как, впрочем, и самих королев.

Предместье не без причины слыло обиталищем художников и поэтов, но не подарило человечеству хороших картин или стихов. Шафранный парк не стал средоточием культуры, но это не мешало ему быть поистине приятным местом. Глядя на причудливые красные дома, пришелец думал о том, какие странные люди живут в них, и, встретив этих людей, не испытывал разочарования.

Предместье было не только приятным, но и прекрасным для тех, кто видел в нем не мнимость, а мечту. Быть может, жители его не очень хорошо рисовали, но вид у них был, как говорят в наши дни, в высшей степени художественный. Юноша с длинными рыжими кудрями и наглым лицом не был поэтом, зато он был истинной поэмой.

Старик с безумной белой бородой, в безумной белой шляпе не был философом, но самый вид его располагал к философии. Лысый субъект с яйцевидной головой и голой птичьей шеей не одарил открытием естественные науки, но какое открытие подарило бы нам столь редкий в науке вид? Так и только так можно было смотреть на занимающее нас предместье – не столько мастерскую, сколько хрупкое, но совершенное творение. Вступая туда, человек ощущал, что попадает в самое сердце пьесы.

Это приятное, призрачное чувство усиливалось в сумерки, когда сказочные крыши чернели на зареве заката и весь странный поселок казался отторгнутым от мира, словно плывущее облако. Усиливалось оно и в праздничные вечера, когда устраивали иллюминацию и китайские фонарики пылали в листве диковинными плодами.

Но никогда ощущение это не было таким сильным, как в один и доныне памятный вечер, героем которого оказался рыжий поэт. Впрочем, ему не впервые довелось играть эту роль. Тот, кто проходил поздно вечером мимо его садика, нередко слышал зычный голос, поучавший всех, в особенности женщин.

Кстати сказать, женщины эти вели себя очень странно. Исповедуя передовые взгляды и принципиально протестуя против мужского первенства, они покорно слушали мужчин, чего от обычной женщины не добьешься. Рыжего поэта, Люциана Грегори, стоило иногда послушать хотя бы для того, чтобы над ним посмеяться.

Старые мысли о беззаконии искусства и искусстве беззакония обретали, пусть ненадолго, новую жизнь, когда он смело и своенравно излагал их.

Способствовала этому и его внешность, которую он, как говорится, умело обыгрывал: темно-рыжие волосы, разделенные пробором, падали нежными локонами, которых не постыдилась бы мученица с картины прерафаэлита, но из этой благостной рамки глядело грубое лицо с тяжелым, наглым подбородком.

Такое сочетание и восхищало, и возмущало слушательниц. Грегори являл собой олицетворение кощунства, помесь ангела с обезьяной. Вечер, о котором я говорю, сохранился бы в памяти обитателей из-за одного только необычайного заката.

Небосклон оделся в яркие, на ощупь ощутимые перья; можно было сказать, что он усыпан перьями, и спускаются они так низко, что чуть не хлещут вас по лицу. Почти по всему небу они были серыми с лиловым, розовым и бледно-зеленым, на западе же пылали, прикрывая солнце, словно оно слишком прекрасно для глаз. Небо тоже опустилось так низко, что исполнилось тайны и того невыразимого уюта, которым держится любовь к родным местам. Самые небеса казались маленькими.

вернуться

Эдмунд Клерихью Бентли (1875–1956) – школьный друг и коллега Честертона по работе в редакции журнала «Спикер». Бентли был последним из друзей Честертона, пришедших навестить его перед кончиной.

вернуться

Лишь мы смеялись, как могли… – Речь идет о товарищах Честертона по школе Сент-Полз, выпускавших юмористическую газету «Спорщик».

вернуться

Уистлер Джеймс Маккейн (1834–1903) – американский живописец и график, в конце XIX в. жил в Англии; был близок к прерафаэлитам. Цветовые композиции его живописных работ оказали влияние на формирование образности Честертона.

вернуться

…черному Ваалу не поклонились… – Черный Ваал – здесь: родовое название языческих богов. В действительности Ваал (Валу) – бог плодородия у египтян.

вернуться

Поманок – остров у восточного побережья США, упоминаемый в стихотворении американского поэта Уолта Уитмена (1819–1892) «Как меня уносил Океан Жизни» (1855).

вернуться

«Зеленая гвоздика». – Зеленую гвоздику вдел в петлицу Оскар Уайльд (1854–1900) на премьере своей пьесы «Веер леди Уиндермир» (1892). В 1894 г. английский писатель Р. Хиченс написал роман «Зеленая гвоздика» об Уайльде.

вернуться

…пронесся ураган над листьями травы… – Имеется в виду поэтическая книга У. Уитмена «Листья травы» (1855–1891), которой зачитывался Честертон в школе Сент-Полз.

вернуться

Тузитала — прозвище, которым наделили аборигены острова Самоа английского писателя Роберта Луиса Стивенсона (1850–1894), решившего собственными силами построить на острове дом.

вернуться

Блаженны те, что в темноте… – Парафраз евангельских слов «…блаженны невидевшие и уверовавшие» (Евангелие от Иоанна, 20:29).

вернуться

© Перевод. Г. Кружков, 2005.

вернуться

…путавшего елизаветинский стиль со стилем королевы Анны… – Елизаветинский стиль – стиль дворцовой архитектуры с элементами неоклассики; назван по имени королевы Елизаветы I Тюдор (1533–1603). Стиль королевы Анны характеризуется помпезной вычурностью, украшательством; назван по имени королевы Анны (1665–1714) из династии Стюартов.

Источник: https://www.litmir.me/br/?b=6196&p=5

rrulibs.com

Глава III ЧЕЛОВЕК

Всё-таки мне удалось уговорить отправиться со мной на поиски Романа Делавова и его сына Сергея. Особого энтузиазма Роман не выказал, больше надеялся поохотиться, а вот Сергей очень обрадовался: какое-никакое, а приключение для его пятнадцатилетнего возраста предстояло довольно серьёзное.

Первый целенаправленный выезд в тайгу мы назначили на пятое августа этого года. Посоветовавшись, кроме всего необходимого, решили взять с собой и оружие: всё-таки — тайга.

Взяли цифровой фотоаппарат, радиостанции, прихватили металлоискатель: мало ли что, вдруг в месте обитания чучуны нож или наконечники стрел найдутся — хоть это и маловероятно, но всё же.

Запаслись продуктами питания на неделю, заправили машину.

В тайге решили остановиться у нашего друга — Гены Расторгуева: он живёт как раз в том районе, где нами были обнаружены следы этого существа. Машину оставим у него и будем ходить пешком.

Сергей, парень смелый: с малолетства в тайге, но когда мы были уже в дороге, он, задумчиво почесав свою белобрысую голову, спросил:

— А если на нас в лесу чучуна нападёт?

— Поломает нас всех, — не раздумывая, ответил отец, — порвёт как промокашку.

— Да!? — забеспокоился Сергей.

— Не волнуйся, Серёга, прорвёмся! — успокоил я его, — у нас же оружие.

— Ты, Андрюша, в человека стрелять собрался? — Серьёзно спросил меня Роман.

Теперь взволновался я:

— Так ведь чучуна.

— Так ведь человек, хоть и снежный. — Рома закурил, — а это, знаешь — криминал.

Услышав слово «криминал», вспомнил уголовный кодекс:

— Значит, будем действовать по закону: в пределах необходимой обороны. Нас трое, он один, следовательно — мы правы. У нас же в стране всегда так?

— Ну да, ну да, — неопределённо буркнул Рома, — закон — тайга…

По всей трассе все дорожные знаки и плакаты густо прострелены картечью, разнокалиберными пулями и дробью — это разминаются хулиганистые охотники и злые, из-за плохих дорог, дальнобойщики — дикий, некультурный народ.

Иногда попадаются стоящие у обочин покореженные иномарки — лихачи на огромной скорости задевают колесом на бровке грунтовой дороги песок и переворачиваются. Потом ставят машину на колёса, и почёсывая ушибленное темечко ждут попутных уазиков с буксировочными тросами.

Своих тросов почему-то ни у кого из них не имеется.

Уже приближаясь к заимке Геннадия, встретили группу старых добрых знакомых — охотников на УАЗе, поговорили, перекурили. Они поделились с нами карасями — выловили на каком-то озере. Проявят ли они своё добросердечие к лихачам — неизвестно: чай, не зима.

К Геннадию приехали поздно вечером, начинало смеркаться, повеяло прохладой. Пока не стемнело, решили поставить сети на речке, на берегу которой и жил хозяин дома.

Пока мы с Геной ставили на резиновой лодке сеть на щуку, Рома уже почистил карасей, Сергей наколол дров и растопил печку.

Пока выкладывали на стол привезённые с собой продукты, Гена уже нажарил карасей — всё делается слаженно — как всегда. Запас продуктов привезённых лично для Гены, оставили в сенях.

Уже стемнело. Геннадий включил электрическую лампочку, висящую на раме окна — электричества здесь нет, поэтому используется автомобильные аккумулятор и лампочка.

Таёжный человек Гена — пенсионер, лет под шестьдесят, роста ниже среднего.

В этом одиноком лесном доме, живёт с детства: достался по наследству от бабки с дедом; когда-то здесь были их сенокосные угодья, сейчас же всё хозяйство захирело.

Супруга умерла несколько лет назад, живёт в одиночестве. Дочка с семьёй живёт в городе. Так что всегда рад всем, кто к нему приезжает в гости: есть с кем поговорить.

— Ну, давай, Гена, рассказывай, как живёшь-можешь?

— Да что рассказывать, живу помаленьку. Тоскливо одному. Хорошо, что вы приехали. А то хожу как леший, сам с собой разговариваю.

— Чем занимаешься? — спросил я его продолжая откушивать аппетитного жареного карасика, — давненько я у тебя не бывал. Может тебе книги, газеты привезти?

— Да, если возможность будет, привези. Знаешь — детективы люблю читать, про войну что-нибудь. А то эту недавно читал… как его… а, Евгения Онегина, так уснул, понимаешь. Если наших писателей увидишь — Федосимова, там, или Ариадну Борисову — обязательно возьми. Твои книги уже несколько раз перечитал.

— Пенсии то на жизнь хватает?

— О-о! Даже остаётся, дочке всё отдаю. Мне то что, булки хлеба на неделю хватает, продукты все кому не лень привозят, тушонка вон стоит, не знаю куда девать, — Гена показал на картонную коробку возле буфета, — макароны. Вы, наверное, опять что-то привезли. Не надо мне ничего, меня и река, и лес кормят.

Рому это заявление видно задело:

— Ты это… ты это, давай, прекращай так говорить…

От разговора ни о чём я плавно перешёл к главному вопросу:

— Гена, здесь что-нибудь про чучуну слышно?

Не знаю, как Гена меня понял, но он стал рассказывать про совершенно посторонние вещи:

— В прошлом году, осенью, сыновья соседа — казака ночью прибежали, говорят — привидение там у себя видели, какого-то старика древнего. — Эта семья с крепким хозяйством, проживает на соседнем алаасе (огромное поле посреди тайги с большим озером по центру. Прим., автора), — Там у них могила стоит аж восемнадцатого века. Шары — во! Испуганные такие…

— Да нет, Гена, это я знаю, я не об этом…

— Он тебя про чучуну спрашивает, — вступил в разговор Роман, помнишь, мы в прошлом году следы нашли. Чёрный тоже рассказывал…

Хозяин дома отмахнулся:

— Да не верю я во все эти привидения, чучуны-мучуны всякие… Вот ещё говорят — на нашем мосту женщину какую-то видят: здесь неподалёку одна повесилась на дереве, вот и пугает народ. Всех дальнобойщиков распугала.

Теперь Сергей заинтересовался:

— Как это так, её что, и вправду видят?

Терпеливо выслушав все байки и доводы в защиту этих басен, которые в достаточных количествах имеются в этих диких местах, я всё-таки добился вразумительного ответа на свой вопрос.

Первоначально Роман был уверен, что Геннадий лично видел чучуну в тайге вместе с покойным полковником Чёрным, оказалось, что это не так.

Полковник Чёрный в своё время с группой товарищей встретил чучуну в тайге, а так как они на время охоты, примерно с неделю, проживали в семье Геннадия, то и первая информация из их уст была лично Геннадию.

Вот что рассказал Геннадий, разве что время события установить точно не удалось, но с помощью Романа картина прояснилась более-менее точно, потому-как Николай Чёрный то же самое рассказывал и Роману.

Но Роман этому особого значения в то время не придавал: о встречах с чучуной рассказывали разные люди, всех просто не упомнить, да к тому же это было давно. Автор тоже до поры до времени скептически относился к таким россказням, тем более все рассказы начинались так: «А вот один рассказывал…». Нет, уж если добывать факты, то только железные, и от надёжных источников.

Полковник МВД Чёрный в начале девяностых годов был в звании майора милиции. Заядлый охотник. В феврале месяце предположительно девяносто второго года, майор с друзьями отправился на охоту — на лося. Жили у гостеприимного Геннадия Расторгуева, в то время его супруга была живая, с ними жила и маленькая дочка. Выслеживать зверя уходили обычно с раннего утра, возвращались поздно вечером.

В тот знаменательный день с утра пораньше со своими тремя друзьями Николай Чёрный отправился на охоту, пешком. Геннадию сказали, что вернутся по темноте.

Вернулись в обед. Шары, как выражается Геннадий, были — во!!! Сильно напуганные, долго не могли прийти в себя, первым делом закрыли двери на все запоры и водку стали глушить — прямо из горла:

— Бляха, чучуна чуть на нас не напала!

Один из них, когда снял шапку, оказался совершенно седым:

— Ну его на хрен такую охоту!

— Ты поседел, Иван!

— Да ну на хрен! — Посмотрев на себя в настенное зеркало, неуверенно повторил: — да ну на хрен…

Было так:

Группа шла по тайге цепочкой: друг за другом. Первый пробивает в снегу тропу, остальным уже легче. Когда головной устает, его меняет замыкающий, и так далее. На охоте курить-разговаривать нежелательно: животное может услышать или учуять и убежать, так что шли молча, только снег похрустывает. Где надо — перешагивали, где нужно — перелезали.

Неожиданно позади группы послышался треск ветвей и деревьев — обычно так ломится сквозь чащу лось.

Все развернулись — в сторону охотников ломилась чучуна! Судя по всему, настроена она была довольно решительно: с такой силой раздвигать стволы и ломать толстые ветви деревьев может только могучее существо, сравнимое по мощности разве что с медведем или лосем.

Волосья развеваются, рот перекошен в страшной недовольной гримасе. Руками от преграждающих ей путь деревцев как от кустиков отмахивается, по сторонам щепки летят, сломанные куски ветвей; прёт, даже глубокий снег ему не помеха.

Прогремело несколько выстрелов из винтовок. От страха и волнения никто в неё не попал, но чучуна, злобно на них глядя, остановилась, только пар изо рта как от паровоза пыхчет. Все рванули в сторону основной дороги.

Остальное известно.

Но не всё. Я стал расспрашивать Геннадия о подробностях этого события:

— Сколько метров было до чучуны, Гена? Вы же всё-таки обсуждали это происшествие: Николай Чёрный, да и все остальные, как я понял, хорошо чучуну разглядели.

С помощью наводящих вопросов, память у Гены заработала, — у меня и не такие раскалывались. Выяснилось: расстояние до чучуны было метров 25–30, разглядели не очень хорошо, а очень даже хорошо: чучуна была женщиной! Роста небольшого, длинные волосы на голове, розовые соски на больших грудях волосами не прикрыты.

То же самое подтвердил и Роман: Николай Чёрный про этот случай и ему рассказывал, и даже вспомнил про то, что полковник предполагал: у чучуны где-то рядом находился ребёнок, она его защищала от людей! Из одежды у неё ничего не было, тело покрывали только волосы.

Какого цвета были волосы на теле у чучуны — Николай не сообщил, но возможно Гена этого и не помнит. Холодного оружия при ней не было. Всё это происходило без каких-либо звуков: она не кричала, не свистела и не рычала. Но Гена всему этому всё-равно до сих пор не верит.

Почему Геннадий не поверил полковнику? Объяснение Геннадия Расторгуева:

— На следующее утро они все в город срочно уехали, а я взял винтовку и специально пошёл в то место, про которое они рассказали.

— И что?

— И ни-че-го! — Гена хлебнул чай.

— Вообще?

— Ни сле-да! — Гена значимо хрумкнул печеньем.

Рома, аккуратно стряхнув сигаретный пепел на клочок газеты, сказал:

— Это гипноз, она специально ребёнка от тебя отваживала.

Его сын Сергей так и сидит с открытым ртом, не шевелится. Я ответил:

— Какой на хрен, Рома, гипноз? Как можно в тайге, ты сам своей головой посуди — КАК МОЖНО В ТАЙГЕ УКАЗАТЬ ТОЧНОЕ МЕСТО?

— Это в пяти километрах отсюда было, на западе, — победно сообщил Гена.

— Ты по ихним следам шёл?

— Ихние следы с магистрали были, а я напрямую пошёл, глухаря подбил.

— Напрямую ты бы весь земной шар обогнул, Гена! За глухарём ты пошёл а не за чучуной… Давайте лучше спать, мужики…

— Вспомнил! — хлопнул ладонью по столу Рома.

— Что!? — спросили все хором.

— Зимой они рожают!

— С чего ты взял? — поставил я вопрос ребром.

— Объясняю. Во-первых, косвенно — она от Кольки Чёрного своего ребёнка защищала. Правильно?

Все согласно кивнули.

— Так вот, мне рассказывали — как-то группа людей, на чучунью семью зимой нарвалась.

— И что?

— Все разбежались в разные стороны! — Рома опять хлопнул по столу ладонью, — и люди и нелюди!

— И что?

— Ну как что, у женщин чучунок детишки на руках были…

— Короче — давайте спать! — я понял — начинаются басни и махнул на всё это рукой, — завтра вставать рано…

Итак, в нашей копилке информации в первый же день, вернее — вечер напряжённой работы исследовательской экспедиции прибавились пункты: за номером 7 — якутская чучуна зимой не спит, даже возможно рожает; пункт номер 8 — соски на грудях у чучуноженщины — розовые, но совершенно не привлекательные; 9 — чучуна может находиться в группе от двух и более себе подобных; и, наконец — 10 — регион её обитания в радиусе от места жительства таёжного человека Гены примерно 10–15 км., Но делать какие-либо конкретные выводы ещё рано, ибо всё ещё впереди, всё только начинается…

Далее:

…Таинственный старик… Хозяин древней могилы требует языческой жертвы… Банк данных стремительно пополняется… Расследование капитана идёт полным ходом…

Источник: http://rulibs.com/ru_zar/sf_humor/efremov/0/j3.html

Book for ucheba
Добавить комментарий