Глава III. ТАИНСТВЕННЫЙ ПОКРОВ

Часть третья Глава III – Таинственный остров

Глава III. ТАИНСТВЕННЫЙ ПОКРОВ

Таинственный остров Жюль Верн Часть третья Глава III

Туман рассеивается. — Распоряжение инженера. — Три поста. — Айртон и Пенкроф. — Первая шлюпка. — Ещё две другие. — На островке. — Шестеро пиратов на суше. — Бриг снимается с якоря. — Батарея «Быстрого». — Надежды нет. — Неожиданная развязка.

Ночь прошла без происшествий. Колонисты были начеку и не покидали своего наблюдательного поста, то есть Трущоб. Пираты, со своей стороны, казалось, не делали никаких попыток высадиться на берег.

С тех пор как смолкли ружейные залпы, посланные вслед Айртону, не было слышно ни выстрела, ни шума; ничто не указывало на присутствие судна в водах, омывающих остров Линкольна.

Можно было даже подумать, что бриг снялся с якоря, боясь встретить ожесточённое сопротивление, и счёл за благо покинуть эти широты.

Но дело обстояло иначе, и когда занялась заря, колонисты разглядели в утренней дымке неясные очертания корабля. Это был «Быстрый».

— Так вот, друзья мои, — начал инженер, — какие меры необходимо, мне кажется, принять, прежде чем туман окончательно рассеется. Пока что он скрывает нас от пиратов, и мы можем действовать, не возбуждая их подозрений. Прежде всего надо создать впечатление, что остров густо населён и жители его сумеют дать врагу достойный отпор.

Поэтому предлагаю разделиться на три группы: первой остаться в Трущобах, второй — направиться к устью реки Благодарения. А третьей, по-моему, всего разумнее устроить засаду на островке, чтобы помешать пиратам высадиться или хотя бы задержать их там. В нашем распоряжении два карабина и четыре ружья.

Значит, оружие у нас есть, и мы будем нещадно уничтожать врагов, благо пороха и пуль нам хватит с избытком. А пиратских ружей и даже пушек нам бояться нечего.

Ведь они бессильны против этих скал, и, так как мы не будем стрелять из окон Гранитного дворца, пиратам и в голову не придёт обстреливать его с брига, что грозило бы разрушением нашему жилищу. Единственно, чего нам следует опасаться, — это рукопашной схватки, поскольку экипаж брига превосходит нас численностью.

Поэтому-то мы и должны помешать высадке, в то же время оставаясь невидимыми для противника. Итак, не будем жалеть патронов. Стреляйте без передышки, но притом метко. Каждый из нас должен уложить восемь, а то и десять врагов, и мы это сделаем.

Сайрес Смит наметил чёткий план действия, говорил он самым спокойным тоном, будто речь шла о повседневных работах, а не о кровопролитной битве. Товарищи, не прерывая, выслушали его речь, и молчание их было знаком безоговорочного согласия. Теперь каждому предстояло немедленно занять свой пост под покровом ещё не рассеявшегося тумана.

Наб и Пенкроф тотчас же отправились в Гранитный дворец и принесли оттуда достаточное количество пуль и пороха. Гедеон Спилет и Айртон — оба первоклассные стрелки — вооружились карабинами, бившими на целую милю. Оставшиеся четыре ружья распределили между Сайресом Смитом, Набом, Пенкрофом и Гербертом.

Теперь поглядим, как были расставлены посты.

Сайрес Смит с Гербертом остались в Трущобах и отсюда из засады могли держать под обстрелом довольно значительную часть берега у подножия Гранитного дворца.

Гедеон Спилет с Набом укрылись в скалах возле устья реки Благодарения, где подняли большой мост, а также и все мостики, — этой группе поручалось не только не подпускать ни одной вражеской шлюпки, но и по возможности воспрепятствовать высадке пиратов на противоположном берегу.

А Пенкроф с Айртоном тем временем спустили на воду пирогу, чтобы переправиться через пролив на островок, где они и должны были занять два отдалённых друг от друга поста. Увидев, что стрельба идёт с четырёх сторон, пираты решат, что остров населён и жители его дорого продадут свою свободу.

Если же высадка пиратов всё-таки состоится или если возникнет угроза, что Пенкрофа и Айртона обойдут с тыла, оба друга обязаны немедленно вернуться на остров и направиться в наиболее угрожаемый участок.

Прежде чем занять свои боевые посты, колонисты в последний раз крепко пожали друг другу руки.

Пенкроф, обнимая Герберта, своего наречённого сына, собрал всю силу воли, чтобы скрыть обуревавшее его волнение, и друзья расстались.

Не теряя времени Сайрес Смит с Гербертом и журналист с Набом тронулись в путь и вскоре исчезли за скалами, а через пять минут Айртон и Пенкроф благополучно переправились через пролив, высадились на островке и укрылись за скалами на его восточном берегу.

С берега их не заметили, да и сами они с трудом различали в густом тумане очертания корабля.

Было половина седьмого утра.

Скоро завеса тумана разорвалась, и показались окутанные лёгкой дымкой верхушки мачт. Ещё несколько мгновений туман клубился над поверхностью моря, затем поднялся ветер и унёс вдаль последние его клочья.

Корпус «Быстрого», чётко вырисовываясь на фоне чистого неба, стоял на двух якорях, носом к северу и повернув к острову свой левый борт. Как и предполагал Сайрес Смит, бриг находился примерно в миле с четвертью от берега.

На мачте развевался зловещий чёрный флаг.

Инженер, вооружившись подзорной трубой, разглядел четыре пушки, составлявшие судовую батарею; дула пушек были обращены в сторону острова. Казалось, они лишь ждали сигнала, чтобы начать обстрел.

Однако «Быстрый» продолжал хранить молчание. По палубе расхаживали двадцать, может статься и тридцать пиратов. Несколько человек стояли на юте, двое других взобрались на салинг у грот-брамселя и, вооружившись подзорной трубой, внимательно озирали остров.

Очевидно, Боб Гарвей и его команда лишь смутно представляли себе события, разыгравшиеся минувшей ночью на борту судна. Какой-то полуголый человек взломал дверь крюйт-камеры, они набросились на него, он выпустил шесть пуль, убил их товарища, ранил ещё двоих.

Но что же сталось с этим человеком? Настиг ли его ружейный залп? Удалось ли ему добраться вплавь до острова? Да откуда вообще он взялся? Что делал на их судне? Должно быть, и впрямь решил взорвать бриг, как полагал Боб Гарвей. Во всём этом нелегко было разобраться.

Но в одном были теперь твёрдо уверены беглые каторжники: неведомый остров, против которого бросил якорь «Быстрый», обитаем и, возможно, на защиту его встанет всё население. И всё же ни на берегу, ни на плоскогорье — ни души. И нигде ни малейших признаков человеческого жилья.

Неужели жители успели бежать в глубь острова?

Вот какими вопросами задавался предводитель пиратов Боб Гарвей, и, как человек осмотрительный, он желал хорошенько ознакомиться с местностью, прежде чем послать туда свою шайку.

Прошло полтора часа, но ничто на борту брига не указывало, что пираты готовятся к нападению или высадке. Очевидно, Боб Гарвей пребывал в нерешительности. Даже в самую сильную подзорную трубу он, понятно, не мог разглядеть колонистов, притаившихся меж скалами.

И вряд ли его внимание привлекла завеса из зелёных ветвей и лиан, скрывавшая окна Гранитного дворца и ярким пятном выделявшаяся на голой отвесной стене.

И вправду, как он мог представить, что здесь, на такой высоте, в недрах гранитного кряжа, устроил себе жильё человек? На всём побережье бухты Соединения — от мыса Коготь до мыса Челюсть — не было никаких признаков того, что остров обитаем.

Однако в восемь часов утра поселенцы подметили на борту «Быстрого» какое-то движение. При помощи талей матросы спустили на воду шлюпку. Семь человек разместились в ней.

У каждого было ружьё; один из семёрки пиратов сел за руль, четверо взялись за вёсла, а двое пристроились на носу; низко пригнувшись и держа ружья на изготовку, они внимательно оглядывали берег.

В их задачу, несомненно, входила разведка острова, а никак не высадка, потому что в этом случае капитан выслал бы более многочисленный отряд.

Пираты, наблюдавшие с салингов, конечно, заметили, что перед островом имеется ещё небольшой островок, отделённый от него проливом шириной примерно в полмили. Сайрес Смит вскоре убедился, следя за шлюпкой, что пираты не собираются войти в пролив, очевидно по соображениям осторожности, а хотят сначала пристать к островку.

Пенкроф и Айртон, притаившиеся каждый в своём укрытии, за выступом скалы, видели, что шлюпка направляется прямо к ним, и ждали, когда она подойдёт на расстояние выстрела.

Гребцы осторожно продвигались вперёд, стараясь не привлекать внимания к шлюпке, и подгоняли её редкими взмахами вёсел.

Видно было, что один из пиратов, сидевший на носу, держит в руке лот и пытается найти фарватер, проложенный течением реки Благодарения. А это означало, что Боб Гарвей хочет подвести свой бриг как можно ближе к берегу.

Человек тридцать пиратов, рассыпавшись по вантам, следили за шлюпкой и примечали путь, чтобы без опасности подойти к берегу.

Не доходя двух кабельтовых до островка, шлюпка остановилась. Рулевой встал и вытянулся во весь рост, ища взглядом, где бы лучше пристать.

В это мгновение раздалось два выстрела. Белое облачко дыма всплыло над утёсами. Рулевой и матрос с лотом в руке навзничь упали на дно шлюпки. Пули, выпущенные Айртоном и Пенкрофом, одновременно сразили двух разбойников.

Почти тотчас же послышался страшный грохот, над бригом поднялся столб дыма, и пушечное ядро ударило о скалы, под которыми укрылись Айртон и Пенкроф; осколки камня полетели во все стороны, но, к счастью, наши стрелки уцелели.

Гром проклятий донёсся со шлюпки, однако она тут же поплыла дальше. Место рулевого занял один из матросов, гребцы с яростью налегли на вёсла.

Вместо того чтобы повернуть к бригу, как можно было предположить, шлюпка прошла вдоль берега, намереваясь обогнуть островок с южной стороны. Пираты гребли изо всех сил, стараясь уйти подальше от пуль.

Они подошли на пять кабельтовых к той части берега, которая оканчивалась мысом Находки, и, описав полукруг, по-прежнему под защитой батареи судна, направились к устью реки.

Было ясно, что они хотят проникнуть в пролив и обойти с тыла тех, кто сидит в засаде на островке; таким образом, защитники островка, как бы многочисленны они ни были, очутились бы между шлюпкой, откуда сыпались ружейные пули, и бригом, откуда летели пушечные ядра, — положение явно незавидное.

Добрых пятнадцать минут шлюпка двигалась во взятом ею направлении. На воде и в воздухе царили ничем не нарушаемая тишина, ничем не возмутимое спокойствие.

Хотя Пенкроф и Айртон отлично понимали, что их могут обойти с тыла, они не собирались покидать свой пост по многим соображениям — ни к чему было обнаруживать перед нападающими своё присутствие, став таким образом мишенью для орудий «Быстрого», да, кроме того, они надеялись на Наба и Гедеона Спилета, охранявших устье реки, а также на Сайреса Смита с Гербертом, укрывавшихся в скалах Трущоб.

Минут через двадцать после первых выстрелов шлюпка подошла к устью реки на расстояние не меньше двух кабельтовых.

Начался обычный в этот час прилив, особенно сильный здесь, в узком проливе; шлюпку потащило к реке, и пираты удерживались посередине пролива только потому, что работали изо всех сил вёслами, но когда они оказались на расстоянии выстрела от устья реки, две пули, выпущенные им навстречу, уложили ещё двух пиратов: Наб и Спилет не промахнулись.

Тотчас же с брига вылетело второе ядро, посланное туда, где поднялся предательский дымок, но оно лишь обломило несколько скал, не причинив ни малейшего вреда людям.

Теперь в шлюпке осталось только три боеспособных человека. Подхваченная течением, она с быстротой стрелы пронеслась мимо Сайреса Смита и Герберта, которые, однако, благоразумно воздержались от выстрелов, опасаясь, что пули не достигнут цели; затем, обогнув северную оконечность островка, шлюпка всего лишь на двух вёслах пустилась в обратный путь к бригу.

До сих пор защитникам островка не на что было жаловаться. Первая вылазка окончилась неудачно для врага. Четверо пиратов были тяжело ранены, а может быть, и убиты; ни у кого из колонистов не было даже царапины, а они не выпустили зря ни одной пули. Если враги и впредь не переменят тактики и снова пошлют для высадки шлюпку, не составит труда перебить их одного за другим.

Ясно, какие огромные преимущества представлял манёвр, предложенный инженером. Пираты, несомненно, решат, что перед ними многочисленный и хорошо вооружённый неприятель, которого не так-то легко одолеть.

https://www.youtube.com/watch?v=8DhPN9KX-_k

Только через полчаса, не раньше, шлюпка, упорно боровшаяся с набегавшими волнами, добралась до «Быстрого». До колонистов донеслись громкие крики, когда гребцы вынесли из шлюпки своих раненых товарищей; с брига послали три или четыре ядра, хотя они не могли достичь цели.

Но теперь уже целая дюжина пиратов, опьянённых злобой, а быть может, и вчерашними возлияниями, пустилась на шлюпке к берегу. Вслед за ней на воду спустили вторую шлюпку, куда уселись восемь человек, и пока первая шла прямо к островку, надеясь выбить оттуда врага, вторая начала маневрировать с расчётом проникнуть в устье реки Благодарения.

Положение Пенкрофа и Айртона становилось слишком опасным, и они поняли, что пора перебраться обратно на остров.

Однако они решили подпустить поближе первую лодку, и два метких выстрела снова внесли расстройство в ряды гребцов. Затем стрелки выбрались из засады, как ветер пронеслись под градом пуль по островку, вскочили в пирогу и пересекли пролив в тот самый момент, когда вторая шлюпка достигла южной оконечности островка; затем они укрылись в Трущобах.

Едва только они успели присоединиться к Сайресу Смиту и Герберту, как пираты с первой шлюпки высадились на островок и бросились обшаривать его.

Почти одновременно раздались выстрелы у устья реки Благодарения, куда быстро подошла вторая шлюпка. Двое из восьми человек команды были сражены Гедеоном Спилетом и Набом, а шлюпка, увлекаемая непреодолимым течением, разбилась о подводные рифы у входа в устье.

Однако шестеро уцелевших пиратов, подняв ружья над головой, чтобы уберечь их от воды, выбрались на правый берег реки.

Но, поняв, что здесь они являются слишком хорошей мишенью для стрелков, находившихся в засаде, они со всех ног бросились бежать в направлении мыса Находки, где их не могли настичь вражеские пули.

Положение создалось следующее: на островке находилось двенадцать пиратов, правда, некоторые из них были ранены, но зато в их распоряжении имелась лодка; на остров высадилось шесть человек, но добраться до Гранитного дворца они не могли, так как путь им преграждала река, а все мосты были подняты.

— Держимся пока, — воскликнул Пенкроф, вбегая в| Трущобы, — ведь, правда, держимся ещё, мистер Сайрес?! Как, по-вашему?

— По-моему, — ответил инженер, — бой неминуемо вступит в новую фазу, нелепо было бы предположить, что пираты какие-то дурачки и будут по-прежнему пытаться высадить команду на берег в столь неблагоприятных для них условиях!

— Ни за что им не перебраться через пролив, — заяви моряк. — Айртон и мистер Спилет не зря вооружились карабинами, не бойтесь, ни одного головореза не пропустят. Вы же знаете, их карабины больше чем на милю бьют!

— Правильно, — подтвердил Герберт, — но что можно сделать с двумя карабинами против судовой батареи?

— Ну, бриг ещё в пролив не вошёл, — возразил Пенкроф.

— А если всё-таки войдёт? — спросил Сайрес.

— Да это невозможно, ведь он рискует там сесть на мель, и тогда ему конец!

— Нет, возможно, — вмешался в разговор Айртон. — Пираты могут воспользоваться приливом и войти сюда, даже рискуя сесть на мель во время отлива, и тогда нам не устоять против огня их пушек.

— Тысяча чертей! — воскликнул Пенкроф. — И верно, эти негодяи, как видно, готовятся поднять якорь!

— Не укрыться ли нам в Гранитном дворце? — заметил Герберт.

— Пока ещё подождём, — ответил Сайрес Смит.

— А как же Наб и мистер Спилет? — осведомился Пенкроф.

— Они успеют присоединиться к нам, когда наступит время. Будьте начеку, Айртон. Теперь слово за вашим карабином, равно как и за карабином Спилета.

Замечание Пенкрофа было совершенно справедливо! «Быстрый» поворачивался на якоре, явно намереваясь подойти к острову. Прилив продлится ещё часа полтора, и так как течение стало слабее, бриг мог легко маневрировать. Но Пенкроф никак не желал согласиться с Айртоном, что бриг рискнёт войти в пролив.

Тем временем группа пиратов, захватившая островок, постепенно добралась до противоположного берега, — теперь от суши их отделял лишь пролив.

Вооружённые только ружьями, они не могли причинить никакого вреда колонистам, укрывшимся частью в Трущобах, частью в устье реки; не предполагая, что у неприятеля есть дальнобойные карабины, пришельцы считали, что здесь им не грозит ни малейшая опасность. Поэтому они преспокойно обследовали островок и даже настолько осмелели, что открыто шли по самому берегу.

Но их заблуждению суждено было рассеяться слишком скоро. Вдруг разом заговорили карабины Айртона и Спилета; должно быть, этот «разговор» пришёлся не по душе двум каторжникам, навзничь упавшим на землю.

Началась неописуемая паника. Десять уцелевших пиратов, даже не потрудившись захватить своих раненых или убитых товарищей, бросились со всех ног к противоположному берегу островка, прыгнули в шлюпку и погнали её к бригу сильными ударами вёсел.

— Ого, уже восьми человек недочёт! — воскликнул Пенкроф. — Да, мистер Спилет и Айртон, видно, стараются не отстать друг от друга.

— Господа, — сказал Айртон, заряжая свой карабин, — положение осложнилось: бриг снимается с якоря.

— Верно, якорь поднимают!.. — закричал Пенкроф.

— Уже пошёл!

И в самом деле, отчётливо слышался лязг стопора на кабестане, который вращала команда. В первую минуту «Быстрого» потянуло к якорю, но когда якорь оторвался от грунта, бриг двинулся к берегу. Ветер дул с моря. На судне подняли стаксель и фор-марсель, и оно стало приближаться к острову.

Колонисты, занявшие посты в устье реки и в Трущобах, следили за манёврами брига, не подавая признаков жизни, но не в силах были подавить охватившего их волнения. И действительно, их ждала страшная участь — обстрел вражеской батареи, бьющей по острову чуть ли не в упор, и полная невозможность нанести противнику хотя бы незначительный урон. Как тут воспрепятствовать высадке пиратов?

Сайрес Смит отлично понимал, как велика опасность, и ломал себе голову, стараясь найти выход из положения. Через несколько минут ему так или иначе придётся принять решение.

Но какое? Запереться в Гранитном дворце, который обложат пираты, и выдерживать осаду неделю, месяц, а возможно, и несколько месяцев, поскольку съестных припасов хватит с избытком? Хорошо, допустим даже, что этот план ему удастся.

Ну, а дальше что? Всё равно пираты станут хозяевами острова, они натешатся здесь вволю, всё перевёрнут вверх дном и в конце концов одолеют пленников Гранитного дворца.

Впрочем, оставался ещё один шанс: что, если Боб Гарвей не рискнёт ввести бриг в пролив и не пристанет к островку? В этом случае судно очутится в полумиле от острова, и с такого расстояния его ядра не смогут нанести колонии и колонистам особенно сокрушительных ударов.

— Да ни за что на свете, — твердил Пенкроф, — ни за что на свете Боб Гарвей, если он только опытный моряк, не станет рисковать своим бригом. А вдруг погода переменится? Что тогда будет с кораблём, а?

Однако бриг приблизился к островку: по-видимому, пираты намеревались достичь южной его оконечности. Дул слабый ветер, и так как течение значительно ослабело, Боб Гарвей имел возможность направить свой корабль, куда ему заблагорассудится.

Пиратские шлюпки, посланные на разведку, нашли фарватер, и поэтому бриг смело продвигался вперёд. Не составляло труда угадать его планы: он бросит якорь напротив Трущоб и отсюда ответит градом ядер и снарядов на пули колонистов, перебивших часть экипажа.

Вскоре «Быстрый» достиг оконечности островка и беспрепятственно обогнул её; на судне подняли косой грот, и бриг, держась круто к ветру, пришёл на траверз реки Благодарения.

— Ах, разбойники, лезут-таки! — закричал Пенкроф.

В эту минуту к Сайресу Смиту, Айртону, моряку и Герберту присоединились Наб и Гедеон Спилет.

Журналист и его товарищи рассудили, что пришло время покинуть свой пост близ устья реки, и рассудили совершенно справедливо, ибо оттуда стрелять по кораблю было просто бессмысленно.

Куда лучше быть всем вместе в решительную минуту, когда, возможно, начнётся жестокая схватка.

Гедеон Спилет и Наб добрались до Трущоб, прячась за скалы, и сыпавшиеся градом пули не причинили им ни малейшего вреда.

— Спилет! Наб! — воскликнул инженер. — Надеюсь, вы не ранены?

— Нет, не ранены, — ответил журналист, — правда, слегка задело рикошетом! Но, смотрите-ка, этот чёртов бриг входит в пролив!

— Да, — подтвердил Пенкроф, — и через десять минут он встанет на якорь против Гранитного дворца!

— А каков ваш план действия, Сайрес? — обратился Гедеон Спилет к инженеру.

— Придётся нам укрыться в Гранитном дворце, пока ещё есть время и каторжники нас не обнаружили.

— Совершенно с вами согласен, — ответил Гедеон Спилет, — но запершись там…

— Будем действовать сообразно обстоятельствам, — сказал инженер.

— Ну, тогда в путь, и поскорее! — воскликнул журналист.

— А как, по-вашему, мистер Сайрес, не лучше ли нам с Айртоном остаться здесь? — спросил моряк.

— А зачем, Пенкроф? — возразил Сайрес Смит. — Нет, нам не следует сейчас разлучаться.

Нельзя было терять ни минуты. Колонисты выбрались из Трущоб. Небольшой выступ кряжа скрывал их от глаз пиратов, толпившихся на палубе «Быстрого», но гулко эхо пушечных выстрелов, крушивших скалы, свидетельствовало о том, что бриг подходит к берегу.

Добраться до подъёмника, достичь дверей Гранитного дворца, где со вчерашнего дня сидели взаперти в большой зале Топ и Юп, было делом минуты.

И пора! В окна, увитые зеленью, они увидели, как «Быстрый», окутанный клубами дыма, входил в пролив Колонистам пришлось даже немного отойти в сторону, так как все четыре пушки палили не переставая и ядра били вслепую по Трущобам и по устью реки Благодарения, хотя защитники её уже оставили свой пост. Скалы разлетались на куски, и вслед за каждым залпом раздавались торжествующие возгласы пиратов, кричавших во всю глотку «Ур-ра!».

И всё же можно было надеяться, что Гранитный двор уцелеет, ибо Сайрес Смит приказал из предосторожности укрыть окна зеленью, но вдруг ядро снесло двери и влетело в коридор.

— Проклятье! — воскликнул Пенкроф. — Неужели эти негодяи нас обнаружили?

Возможно, что пираты и не заметили колонистов, но, несомненно, Боб Гарвей счёл своевременным дать по залп завесе зелени, которая подозрительно ярко выделялась на фоне каменной стены. Обстрел Гранитного дворца продолжался с удвоенной яростью, и вскоре ещё одно ядро сорвало зелёные ветви, обнажив в граните зияющее отверстие.

Положение колонистов стало безнадёжным. Их жилище было открыто. А они не могли воздвигнуть преграды против ядер, даже не могли укрыться от осколков гранита, фонтаном взлетавших вокруг них. Оставалось только одно: укрыться в верхнем коридоре Гранитного дворца, покинуть своё жилище на произвол судьбы. Вдруг раздался глухой удар и вслед за ним отчаянные крики.

Сайрес Смит и его товарищи бросились к окнам.

Огромный водяной столб, нечто вроде смерча невиданной силы, приподнял бриг, который треснул пополам, и через десять секунд волны поглотили судно и преступников, составлявших его экипаж!

Источник: https://www.miloliza.com/291-tainstvennyj-ostrov/11661-chast-tretya-glava-iii

Читать онлайн электронную книгу Таинственный остров The Mysterious Island – ГЛАВА 3 бесплатно и без регистрации!

Глава III. ТАИНСТВЕННЫЙ ПОКРОВ

На следующий день, 30 октября, все было готово для экспедиции, казавшейся столь необходимой после недавних событий. Действительно, дела приняли новый оборот, и обитатели острова Линкольна могли думать, что им придется не просить помощи, а оказывать ее другим.

Колонисты решили подняться по течению реки Благодарности насколько возможно выше. Таким образом, можно будет пройти большую часть дороги, не утомляясь, и исследователям удастся доставить запасы и оружие в достаточно отдаленный пункт на западе острова.

Конечно, следовало подумать не только о том, что необходимо захватить с собою, но и о предметах, которые, быть может, придется нести с берега в Гранитный Дворец.

Если, как можно было предполагать, у побережья острова случилось кораблекрушение, на берегу должно было быть много выброшенных морем предметов, которые очень пригодились бы колонистам. Имея это в виду, следовало, конечно, взять с собой тачку, которая была бы удобнее, чем утлая пирога, но тяжелую, громоздкую тачку пришлось бы тащить волоком.

По этому поводу Пенкроф выразил сожаление, что в ящике не нашлось, кроме полуфунта табаку, пары крепких нью-джерсейских лошадок, которые были бы очень полезны на острове.

Запасы провизии, которые Наб уже погрузил, состояли из сушеного мяса и нескольких галлонов пива и браги; этого должно было хватить на три дня, то есть на срок, установленный Сайресом Смитом для проведения экспедиции. Впрочем, колонисты рассчитывали, в случае нужды, пополнить свои запасы в дороге, и Наб позаботился захватить с собой переносную плиту.

Из инструментов были взяты два топора, которыми предстояло прокладывать дорогу в чаще, а из приборов – подзорная труба и карманный компас.

Вооружение исследователей состояло из двух кремневых ружей, более полезных на острове, чем пистонные: для кремневых ружей требовался только кремень, который легко было сменить, тогда как запас пистонов при частом расходовании должен был быстро истощиться. Тем не менее колонисты прихватили также карабин и несколько патронов.

Что же касается пороха, которого было фунтов пятьдесят, то его тоже, конечно, пришлось взять, но инженер надеялся приготовить взрывчатое вещество, позволяющее экономить порох.

К огнестрельному оружию добавили пять ножей в крепких кожаных чехлах; с такими средствами защиты колонисты могли углубиться в густой лес, не очень рискуя жизнью.

Излишне добавлять, что Харберт, Пенкроф и Наб, прекрасно вооруженные, были на верху блаженства, хотя Сайрес Смит взял с них обещание не тратить без надобности ни одного заряда. В шесть часов утра пирогу спустили на воду. Все, в том числе и Топ, сели в лодку и направились к устью реки Благодарности.

Прилив начался всего полчаса назад. Вода должна была прибывать еще несколько часов, и этим временем следовало воспользоваться, так как позже, при отливе, было бы труднее плыть против течения. Прилив был уже сильный – через три дня должно было наступить полнолуние, – и пирога, требовавшая только направления, без помощи весел быстро плыла между крутыми берегами.

Через несколько минут исследователи достигли излучины реки Благодарности и оказались у того поворота, где Пенкроф семь месяцев назад построил свой первый плот.

После довольно крутого поворота река, закругляясь, текла на юго-запад; воды ее струились среди высоких вечнозеленых хвойных деревьев.

Вид на берега реки был великолепный. Сайрес Смит и его товарищи могли вдоволь восхищаться эффектами, которых так легко достигает природа с помощью воды и деревьев. По мере движения лодки характер леса менялся.

На правом берегу реки возвышались экземпляры ильмовых – драгоценные вязы, долго сохраняющиеся в воде, которыми так дорожат строители. С ними перемешивались группы деревьев из того же семейства, между прочим, каркасы, орешки которых содержат очень полезное масло.

Далее Харберт заметил несколько деревьев с гибкими ветвями, из которых выходят, если их размочить в воде, превосходные канаты, и два-три эбеновых дерева, поражающих черным цветом ствола с прихотливо разбросанными прожилками. Время от времени пирогу останавливали в таких местах, где можно было пристать к берегу.

Гедеон Спилет, Харберт и Пенкроф брали ружья и вместе с Топом обследовали побережье. Не говоря о дичи, там могло встретиться какое-нибудь полезное растение, которым не следовало пренебрегать.

Надежды юного естествоиспытателя не были обмануты: он нашел дикий шпинат, множество растений из семейства крестоцветных, рода капустных, которые нетрудно было «цивилизовать» посредством пересадки: кресс, репу, хрен, и, наконец, растение с ветвистыми, слегка лохматыми стеблями в метр высотой и со светло-коричневыми семенами.

– Ты знаешь, что это за растение? – спросил Харберт моряка

– Табак воскликнул Пенкроф, который видел свой любимый продукт уже в головке трубки – Нет, Пенкроф, это не табак – это горчица, – ответил Харберт – Горчица… – разочарованно протянул моряк. Если вам когда-нибудь попадется росточек табака, не пренебрегите им, пожалуйста – Наступит день, когда мы его найдем, – утешил его Гедеон Спилет.

– Неужели? – вскричал Пенкроф. – Чудесно! В этот день не знаю. чего уж будет не хватать на нашем острове!

Растения были тщательно извлечены из земли, и их перенесли в пирогу, которую не покидал Сайрес Смит, погруженный все время в глубокую задумчивость Харберт, Пенкроф и журналист несколько раз выходили то на правый, то на левый берег реки Левый был менее крут, но зато лес на правом берегу был гуще Инженер определил по карманному компасу, что после излучины река направлялась с северо-востока на юго-запад и текла на расстоянии почти трех миль по прямой линии Но дальше направление должно было измениться, и река, вероятно, сворачивала на юго-запад возле подступов к горе Франклина, с которой стекали питающие ее воды.

Во время одной из этих вылазок Гедеону Спилету удалось захватить живьем две пары представителей семейства куриных Это были птицы с длинными тонкими клювами, вытянутой шеей, короткими крыльями и без всяких признаков хвоста Харберт совершенно правильно назвал их «тинаму»; было решено, что эти птицы явятся первыми обитателями будущего птичьего двора. Однако ружья пока молчали. Первый выстрел, прозвучавший в лесу Дальнего Запада, был вызван появлением красивой птицы, напоминавшей зимородка.

– Я ее узнал! вскричал Пенкроф, и его ружье выстрелило как бы само собой.

– Что вы узнали? – спросил журналист.

– Птицу, которая ускользнула от нас в день нашего первого похода. Мы назвали в честь ее эту часть леса.

– Это якамар! – вскричал Харберт.

Это действительно был якамар красивая птица с густым оперением, отливающим сталью. Заряд дроби уничтожил якамара, и Топ принес его в пирогу вместе с дюжиной турако лазающих птиц величиной с голубя.

Перья их были испещрены зелеными пятнами, крылья – наполовину красные, а торчащий хохолок окаймлен белой полосой. Птицы были убиты меткими выстрелами Харберта, и юноша очень этим гордился.

Турако – более вкусная дичь, нежели якамар, мясо которого жестковато, но Пенкрофа трудно было бы разуверить, что он застрелил не лучшую из съедобных птиц.

В десять часов утра пирога достигла второй излучины реки Благодарности, примерно в пяти милях от устья. В этом месте сделали привал, чтобы позавтракать; отдых под тенью могучих деревьев длился полчаса.

Ширина реки по-прежнему была шестьдесят-семьдесят футов, а глубина футов пять-шесть. Как заметил инженер, в нее вливались многие притоки, но это были узкие, несудоходные речки. Что касается лесов Якамара и Дальнего Запада, то они казались бесконечными. Ни в чаще, ни под прибрежными деревьями ничто не выдавало присутствия человека.

Исследователи не увидели ни одного подозрительного следа; было ясно, что топор дровосека не касался этих деревьев и ничей нож не. пересекал лиан, переплетающихся между деревьями, среди густых кустарников и высокой травы.

Если потерпевшие крушение высадились на острове, они, очевидно, не уходили с берега, и не под густым покровом леса следовало искать несчастных, которые уцелели при предполагаемой катастрофе.

Поэтому инженер стремился как можно скорее достигнуть западного берега острова Линкольна, до которого, как он думал, было миль пять.

Поход возобновился, и, хотя течение реки, видимо, направлялось не к берегу, а скорее к горе Франклина, исследователи решили не покидать пироги до тех пор, пока под ней будет достаточно воды, чтобы плыть.

Это экономило и сберегало силы и время, так как дорогу сквозь густую чащу пришлось бы прокладывать топором.

Но вскоре течение совсем прекратилось: либо наступил отлив, который начинался в это время, либо влияние моря совсем не чувствовалось на таком расстоянии от устья реки. Пришлось взяться за весла. Наб и Харберт заняли места на скамье, Пенкроф стал на корму, и лодка снова двинулась вверх по течению.

Лес в районе Дальнего Запада становился как будто реже: чаща была не так густа, деревья нередко стояли в одиночку. Но благодаря простору они могли в изобилии пользоваться чистым воздухом и разрослись во всю ширь; они были великолепны.

Какие замечательные экземпляры флоры этих широт! Их присутствие позволило бы любому ботанику определить параллель острова Линкольна.

– Эвкалипты! – вскричал Харберт.

Действительно, то были чудесные представители растительного царства, последние великаны субтропической зоны, сородичи эвкалиптов Австралии и Ново Зеландии – стран, расположенных на той же широте, что и остров Линкольна. Некоторые из них достигали двухсот футов высоты.

Окружность их ствола у основания равнялась двадцати футам, кора, изборожденная полосками благовонной смолы, была почти в пять дюймов толщиной.

Ничего нет прекраснее, но вместе, с тем и диковиннее этих огромных представителей семейства миртовых, листья которых обращены к свету боком и свободно пропускают солнечные лучи.

У подножия эвкалиптов росла свежая трава, из которой то и дело вылетали стайки маленьких птичек, блиставших в ярких лучах света, словно крылатые рубины.

– Вот так деревья! воскликнул Наб. – Но какая от них польза?

– Эка невидаль! – ответил Пенкроф. – Среди деревьев тоже должны быть великаны, как и среди людей. Они только на то и годны, чтобы показываться на ярмарках.

– Думается, вы неправы, Пенкроф, – возразил Гедеон Спилет.

– Эвкалиптовое дерево с большой пользой употребляют в столярном деле.

– Добавлю, сказал Харберт, – что к одной семье с эвкалиптами принадлежит много полезных деревьев: гвоздичное дерево, приносящее гвоздичное масло; гранатное дерево; eugenia cauliflora, из плодов которого приготовляют неплохое вино; митр ugni, содержащий прекрасный опьяняющий ликер; митр caryophyllus, из коры которого получают отличную корицу; eugenia pimenta, дающая ямайский перец; мирт обыкновенный, ягоды которого заменяют приправу; eucalyptus robusta, дающий превосходную манну; eucalyptus Guinei, сок которого, перебродив, похож на пиво. Наконец, все деревья, известные под названием «дерево жизни», или «железное дерево», тоже принадлежат к семейству миртовых, которое насчитывает сорок шесть родов и тысячу триста видов.

Никто не прерывал юношу, который с увлечением читал свою маленькую лекцию по ботанике. Сайрес Смит слушал его с улыбкой, а Пенкроф испытывал невыразимое чувство гордости.

– Прекрасно, Харберт, – сказал Пенкроф, – но я готов поклясться, что все эти полезные образцы, которые ты только что перечислил, не так громадны, как эти эвкалипты – Ты прав, Пенкроф, – подтвердил Харберт.

Значит, это подтверждает то, что я сказал: от великанов нет никакого проку.

– В этом вы ошибаетесь, Пенкроф, – возразил инженер. Эти гигантские эвкалипты, под которыми мы сидим, тоже приносят пользу.

– Какую же?

– Они оздоровляют местность. Знаете ли вы, как их называют в Австралии и Новой Зеландии?

– Нет, мистер Сайрес.

– Их называют «лихорадочное дерево».

– Они нагоняют лихорадку?

– Нет – прогоняют ее.

– Это надо записать, сказал журналист.

– Записывайте, дорогой Спилет.

По-видимому, доказано, что присутствие эвкалиптов обезвреживает болотные испарения Это предохранительное средство испытывали в некоторых областях Южной Европы и Северной Африки, где климат, безусловно, вреден, и здоровье населения улучшалось В районе распространения этих деревьев исчезла перемежающаяся лихорадка. Это несомненный факт, чрезвычайно приятный для обитателей острова Линкольна.

– Что за остров! Что за благословенный остров! – вскричал Пенкроф. – Говорю вам, тут есть все, кроме.

– И это будет, Пенкроф, и это найдется, – сказал инженер Но двинемся дальше и будем плыть до тех пор, пока река сможет нести нашу пирогу.

Поход продолжался. Исследователи проплыли еще около двух миль среди зарослей эвкалиптов, которые покрывали всю эту часть острова. Занятая ими часть территории по обоим берегам реки Благодарности казалась необозримой; русло реки извивалось между высокими зеленеющими берегами. Дно его было во многих местах покрыто травой и даже острыми камнями, что значительно затрудняло плавание.

Работать веслами стало неудобно, и Пенкроф пустил в дело шест. Поверхность дна понемногу повышалась, и можно было предугадать, что лодка остановится Солнце уже начало склоняться к горизонту; гигантские тени деревьев протянулись по земле. Видя, что им не достигнуть засветло западного берега острова, Сайрес Смит решил заночевать на том самом месте, где станет лодка.

По его расчету, до берега оставалось еще миль пять-шесть – слишком большое расстояние, чтобы идти ночью в этом незнакомом лесу Лодку продолжали неустанно проталкивать среди зарослей, которые становились все более густыми и населенными, по крайней мере, зоркие глаза моряка как будто заметили обезьян, стаями бегавших по деревьям.

Несколько раз животные даже останавливались на некотором расстоянии от лодки и без всякого страха рассматривали колонистов. Очевидно, они видели людей в первый раз и не знали, что их следует опасаться.

Этих четвероруких легко было бы застрелить, но Сайрес Смит воспротивился бессмысленному избиению, которого жаждал нетерпеливый Пенкроф Мирная политика была к тому же и безопаснее: сильные, ловкие обезьяны могли повредить колонистам, и лучше было не вызывать их вражды совершенно не нужным нападением.

Правда, моряк интересовался обезьянами исключительно с кулинарной точки зрения. И действительно, мясо этих животных, которые питаются одной травой, очень вкусно. Но поскольку провизии им хватало, не стоило тратить зря порох.

Часа в четыре плыть по реке стало очень трудно, так как дно ее было покрыто водяными растениями и камнями. Берега становились все выше, и русло проходило среди первых подступов к горе Франклина Истоки реки не могли быть далеко, так как она питалась водами, стекавшими с южных склонов горы.

– Меньше чем через пятнадцать минут нам придется остановиться, мистер Сайрес, сказал моряк.

Ну что же, и остановимся, Пенкроф, и устроим стоянку на ночь – Как далеко отсюда до Гранитного Дворца? – спросил Харберт.

Учитывая, что изгибы реки отклонили нас на юго-запад, думаю, что около семи миль, – ответил инженер – А что, мы двигаемся вперед? – осведомился Гедеон Спилет.

– Да, и будем двигаться дальше, пока возможно, – сказал Сайрес Смит. – Завтра на заре мы оставим лодку и, я надеюсь, часа за два дойдем до западного берега.

Таким образом, у нас будет целый день впереди, чтобы обследовать побережье – Вперед! – вскричал Пенкроф Но вскоре лодка начала задевать каменистое дно реки, которая в этом месте была не шире двадцати футов. Густой зеленый покров осенял ее воды, создавая полутьму.

Слышался довольно явственный шум падения воды, указывавший, что в нескольких сотнях шагов имеется естественная плотина.

И действительно, за последним поворотом реки показался между деревьев водопад. Лодка ударилась о дно и спустя несколько мгновений причалила к стволу дерева на правом берегу. Было около пяти часов.

Последние лучи солнца скользили между густой листвой и косо освещали водопад; водяная пыль сверкала всеми цветами радуги Дальше русло исчезало в кустах, где принимало в себя какой-то скрытый источник, а ниже многочисленные ручейки, вливавшиеся в реку на всем протяжении, делали ее полноводной Здесь же это был неглубокий прозрачный ручеек Ночевку устроили в этом очень красивом месте Колонисты вышли на берег и развели огонь под развесистым каркасом, в ветвях которого Сайрес Смит и его товарищи могли, в случае нужды, найти убежище на ночь Ужин вскоре был поглощен, так как все проголодались, и оставалось только выспаться После заката солнца несколько раз раздавалось подозрительное рычание, и путники подбросили дров в костер, чтобы яркий огонь охранял покой спящих. Наб и Пенкроф дежурили, сменяя друг друга, и, не жалея, подкидывали топливо Быть может, они не ошибались, и какие-то звери действительно бродили вокруг лагеря и среди деревьев, но ночь прошла спокойно На следующее утро, 31 октября, в пять часов, все были уже на ногах, готовые выступить

Источник: https://librebook.me/the_mysterious_island/vol1/25

Читать

Глава III. ТАИНСТВЕННЫЙ ПОКРОВ
sh: 1: –format=html: not found

Генри Райдер Хаггард

Она. Аэша. Ледяные боги. Дитя бури. Нада

Она

Предисловие

Несколько лет тому назад я, издатель этой удивительной истории приключений, редко выпадающих на долю простых смертных, находился вместе со своим закадычным другом в Кембриджском университете. Однажды я увидел двух людей, которые прогуливались рука об руку по улице, и был поражен их внешностью.

Один из этих джентльменов был необыкновенно красивый молодой человек высокого роста, широкоплечий, с прирожденной грацией в движениях и осанке, со спокойным и уверенным видом. У него было прекрасное, безукоризненно правильное лицо.

А когда он снял шляпу перед какой-то дамой, я увидел золотистые кудри.

— Ты заметил этого человека? — спросил я своего друга. — Он похож на ожившую статую Аполлона… Какой красавец!

— Да, — ответил мой приятель, — редкий красавец и милейший человек! Его прозвали Греческим Божком. Но взгляни на другого! Это опекун и ангел-хранитель. Его называют Хароном, вероятно, из-за его отталкивающей внешности или потому, что он перенес своего опекаемого через глубокие и мутные воды экзамена.

Я посмотрел на старшего джентльмена и нашел его не менее интересным, чем его красивый спутник. Ему можно было дать около 40 лет; он был настолько безобразен, насколько был хорош собой шедший рядом с ним юноша.

Коротенький, хромой, со впалой грудью и несоразмерно длинными руками, он имел темные волосы и маленькие глазки. Лоб его зарос волосами, а бакенбарды начинались чуть не от глаз, так что из-под волос почти не видно было лица.

В общем, он напоминал мне гориллу, хотя в глазах его проглядывало и что-то приятное, почти гениальное. Помню, я сказал, что очень хотел бы познакомиться с ними.

— Отлично! — ответил мой приятель. — Ничего нет легче! Я знаю Винцея и познакомлю вас!

И через несколько минут мы уже весело болтали о том о сем. В это время мимо нас прошла невысокая леди в сопровождении хорошенькой девушки. Мистер Винцей, очевидно, знакомый с дамами, сейчас же присоединился к ним. Мне было смешно, когда я заметил, как изменилось при виде дам лицо старшего джентльмена, имя которого, как я узнал, было Холли.

Он вдруг замолчал, бросил укоризненный взгляд на своего спутника и, кивнув мне, один зашагал по улице. Потом я узнал, что мистер Холли боялся женщин так же, как некоторые боятся бешеных собак. Этим и объяснялось его поспешное отступление.

Не могу сказать, чтобы молодой Винцей выказывал отвращение к дамскому обществу.

По своей натуре он был очень добродушен, не отличался самонадеянностью и себялюбием, как это обыкновенно бывает с красивыми людьми, делая их неприятными в товарищеском кругу.

В этот день вечером я уехал из Кембриджа и больше не видел обоих джентльменов; думал даже, что никогда и не увижу. Но месяц тому назад я получил письмо и два пакета, один из них — с рукописью. Открыв письмо за подписью «Гораций Холли», я прочел следующее:

«Кембридж. Мая 1.

Дорогой сэр!

Вас, должно быть, удивит мое письмо, так как знакомство наше было мимолетно. Я должен напомнить вам, что мы встретились несколько лет тому назад здесь, в Кембридже, когда мой ученик, м-р Винцей, познакомился с вами. Но перейду к делу. Я с большим интересом прочел вашу книгу, где описаны приключения в Центральной Африке. Полагаю, что в ней много правды, но много и фантазии.

Ваша книга натолкнула меня на мысль выслать вам рукопись, из которой вы увидите, что я и мой приемный сын, м-р Винцей, недавно путешествовали и пережили столь необыкновенное приключение, что возникает вероятность того, что вы мне можете не поверить. Мы оба сначала решили, что не будем печатать эту историю, пока живы. Обстоятельства, однако, заставили нас изменить наше решение.

Когда вы прочтете рукопись, то догадаетесь, что мы снова отправились в Центральную Азию и, вероятно, не вернемся назад. Относительно удивительного феномена, который мы встретили, я держался своего мнения, Лео смотрел на дело иначе.

После долгих прений мы пошли на компромисс, а именно: решили послать вам рукопись с разрешением напечатать ее, если хотите, но с одним условием: измените наши имена и все, что касается лично нас. Что еще сказать вам? Повторяю, что все написанное в рукописи действительно случилось с нами.

День ото дня мы все больше жалеем, что не собрали других сведений об этой необыкновенной, таинственной женщине. Кто она? Какова ее настоящая религия? Мы не знаем этого и, по-видимому, никогда не узнаем! Много подобных вопросов тревожат меня, но к чему они теперь?

Возьмете ли вы на себя труд заняться рукописью? Мы даем вам широкие полномочия, а вашей наградой будет возможность представить миру чудесную романтическую историю. Прочтите рукопись и известите меня.

С почтением, готовый к услугам

Гораций Холли.

P.S. Если вы напечатаете рукопись, и результаты будут благоприятны, мы предоставляем всю прибыль в ваше распоряжение; если же вы потерпите убыток, я оставлю нужные инструкции моим нотариусам, гг. Жоффрею и Джордану[1]».

Можно себе представить, как удивило меня это письмо. Но я еще более удивился, прочитав рукопись, и написал об этом мистеру Холли, но через неделю получил письмо от его нотариусов, что клиенты отправились в Тибет и не оставили адреса.

Это все, что я хотел сказать в предисловии. Пусть читатель сам судит о рассказе, который я преподношу ему с незначительными изменениями.

Сначала я был склонен думать, что история этой таинственной женщины, облеченной величием бесконечной жизни, на которую падает тень вечности, подобно мрачному крылу ночи — только красивая аллегория, которой я не сумел понять.

Потом я пришел к выводу, что вся история носит отпечаток правдивости. Пусть читатель сам разбирается в ней. После этого короткого предисловия я познакомлю читателей с Аэшой и пещерами Кор.

Издатель.

P.S. Я прочитал рукопись, и одно обстоятельство поразило меня.

При ближайшем знакомстве характер Лео Винцея оказывается мало интересным и едва ли обладает свойствами, способными привлечь такую личность, как Аэша! Быть может, древний Калликрат был только великолепным животным, боготворимым за свою наследственную греческую красоту? Может быть, Аэша, в чуткой душе которой таилась искра неземного предвидения, понимала, что под влиянием ее жизнеспособности, ее мудрости, блеска всего ее существа, в сердце человека может распуститься, подобно пышному цветку, величие и мудрость и засиять, как звезда, и наполнить мир светом и славой.

https://www.youtube.com/watch?v=48Jfjkz2v78

Глава I

Посетитель

Бывают события, которые на всю жизнь запечатлеваются в памяти человека, и забыть их невозможно. Двадцать лет тому назад я, Людвиг Гораций Холли, однажды ночью сидел у себя в комнате, в Кембридже, занимаясь какой-то математической работой.

Устав, я бросил книгу, прошелся по комнате, взял трубку и закурил ее от свечи, которая стояла на камине. Закуривая, я невольно взглянул в узкое длинное каминное зеркало, увидел свое лицо и задумался.

Я стоял, смотрел на себя в зеркало, не замечая, что обжег пальцы.

— Ладно! — произнес я громко. — Надо надеяться, что содержимое моей головы много лучше внешнего вида.

В двадцать два года люди бывают если не красивы, то наделены свежестью и миловидностью юности. У меня не было даже этого! Маленького роста, худой, с безобразно впалой грудью, длинными руками, грубыми чертами лица, маленькими серыми глазами и низким лбом, заросшим черными волосами, — я был поразительно некрасив в юности и остался таким до сих пор.

Как и на Каина, природа наложила на меня клеймо уродства и в то же время одарила меня железной силой воли и умом. Я был так безобразен, что щепетильные мои товарищи по колледжу, хотя и гордились моей физической силой и выносливостью, но не любили показываться со мной вместе на улице.

Что же удивительного в том, что я стал угрюмым мизантропом? Что удивительного, что я работал и занимался один и не имел друзей? Я был осужден природой на одиночество и должен был искать утешения только на ее материальной груди. Женщины не выносили моего вида.

Я слышал, как одна назвала меня чудовищем, но подозревая, что я слышу ее, добавила, что я наглядно подтверждаю теорию происхождения человека от обезьяны. Правда, один раз в жизни женщина обратила на меня внимание, и я истратил на нее всю нежность, присущую моей натуре. Но когда деньги, имевшиеся у меня, были истрачены, она исчезла.

Я горевал, тосковал по ней, как не тосковал ни по одному человеческому существу, умолял ее вернуться потому, что любил эту женщину и ее красивое лицо. Но вместо ответа она подвела меня к зеркалу и встала рядом со мной.

Источник: https://www.litmir.me/br/?b=262359&p=21

Скачать Кроче Б

Глава III. ТАИНСТВЕННЫЙ ПОКРОВ

Подробности Категория: Неогегельянство Создано: 2016-03-14 Super User 204

Бенедетто Кроче
Антология сочинений по философии

СПб., «Пневма», 1999. – 480 с. Перевод С. Мальцевой ISBN 5-901151-01-1

PDF 12 mb/ DjVu 7 mb

Качество: сканированные страницы + текстовый слой + оглавление

Язык: русский

Книга представляет собой антологию сочинений Б. Кроче, известного итальянского философа и лидера европейского либерализма первой половины XX века. Предназначена для преподавателей, студентов вузов и широкого круга читателей.

Оглавление

Часть первая. ЛОГИКА ФИЛОСОФИИ 11Глава I. О МОЕЙ ФИЛОСОФСКОЙ РАБОТЕ 12Глава II. ПОНЯТИЕ ФИЛОСОФИИ КАК АБСОЛЮТНОГО ИСТОРИЦИЗМА 19Глава III. ТАИНСТВЕННЫЙ ПОКРОВ 33Глава IV. ПРИМАТ ДЕЛА 41Глава V.

О ТЕОРИИ ДИСТИНКЦИЙ И ЧЕТЫРЕХ КАТЕГОРИЯХ ДУХА 47Глава VI. ТОЖДЕСТВО ДЕФИНИЦИИ И ИНДИВИДУАЛЬНОГО (ИЛИ ИСТОРИЧЕСКОГО) СУЖДЕНИЯ 54Глава VII. МИФ ОБ ОЩУЩЕНИИ 61Глава VIII. ХАРАКТЕР И ЗНАЧЕНИЕ НОВОЙ ФИЛОСОФИИ ДУХА 65Глава IX. О ТЕОЛОГИЗИРУЮЩЕЙ ФИЛОСОФИИ И ЕЕ ЖИВУЧЕСТИ 711.

Проблемы существующие и несуществующие 712. Познаваемость реального как несуществующая проблема 743. Интерференция проблемы бытия и познания и вопроса единства духа 76Глава X. ФИЛОСОФИЯ И НЕ ФИЛОСОФИЯ 80Глава XI. ВУЛЬГАРНОЕ МЫШЛЕНИЕ И ИСТИННАЯ МЫСЛЬ 84Глава XII.

“ЛОИКА” В КАРТАХ “ТАРОККИ МАНТЕНЬИ”. РАЗМЫШЛЕНИЯ И УВЕСЕЛЕНИЯ 88

Глава XIII. НЕИЗВЕСТНАЯ СТРАНИЦА ПОСЛЕДНИХ МЕСЯЦЕВ ЖИЗНИ ГЕГЕЛЯ 94

Часть вторая. ЭКОНОМИКА И ЭТИКА 108Глава I. ПОЛИТИЧЕСКИЙ СМЫСЛ 110Глава II. ГОСУДАРСТВО И ЭТИКА 119Глава III. ПОЛИТИЧЕСКИЕ ПАРТИИ 124Глава IV. ЭМПИРИЧЕСКАЯ ПОЛИТИЧЕСКАЯ НАУКА 129Глава V. МАКИАВЕЛЛИ И ВИКО 135Глава VI. ФИЛОСОФИЯ ЭКОНОМИИ И ТАК НАЗЫВАЕМАЯ ЭКОНОМИЧЕСКАЯ НАУКА 141Глава VII. ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ПРИРОДА ЗАКОНОВ. ПРАВО 1481.

Законы как продукты ивдивида 1482. Составные части законов. Критика пермессивных законов и естественное право 1543. Нереальность закона и реальность исполнения закона в практическом духе 1604. Смешение законов с практическими принципами. Критика практического легализма и иезуитской морали 165Глава VIII. ФРАГМЕНТЫ ЭТИКИ 1711. Прегрешения мысли 1712.

Говорить правду 173

3. Радость зла 176

Часть третья. ТЕОРИЯ ИСТОРИИ 182Глава I. ИСТОРИЯ, ХРОНИКА И ЛОЖНЫЕ ИСТОРИИ 184Глава II. ПРОТИВ “УНИВЕРСАЛЬНОЙ ИСТОРИИ” И ЛОЖНЫЕУНИВЕРСАЛИИ. ПОХВАЛА ИНДИВИДУАЛЬНОСТИ 192Глава III. АВТОБИОГРАФИЯ КАК ИСТОРИЯ И ИСТОРИЯ КАК АВТОБИОГРАФИЯ 211Глава IV.

ИЛЛЮЗОРНАЯ ИСТОРИЯ И МОРАЛЬНАЯ РЕАЛЬНОСТЬ: ЭКЗАМЕН СОВЕСТИ 214Глава V. ИСТОРИЯ КАК ИСТОРИЯ СВОБОДЫ 2171. Историчность книги по истории 2172. Истина исторической книги 2193. Единство исторической книги 2224. Исторический смысл необходимости 2245.

Историческое познание как познание вообще 2276. Исторические категории и формы духа 2297. Различие между действием и мышлением 2318. Историография как освобождение от истории 2339. Историография как приуготовление к борьбе ценности с подделками 23410. История как действие 237II.

Моральная активность 23912. История как история свободы 242

Глава VI. ИСТОРИЧЕСКИЙ МАТЕРИАЛИЗМ МАРКСА И ПРЕСЛОВУТЫЙ ПЕРЕХОД ОТ УТОПИИ К НАУКЕ 245

Часть четвертая. ЭТИКО-ПОЛИТИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ 251Глава I. РЕЛИГИЯ СВОБОДЫ 252Глава II. МАНИФЕСТ ИТАЛЬЯНСКИХ ИНТЕЛЛЕКТУАЛОВ-АНТИФАШИСТОВ 262Глава III. НЕПРИВЫЧНОЕ СЛОВО: ЛЮБОВЬ К ОТЕЧЕСТВУ 266Глава IV. ОТВЕТ НА ВОПРОСНИК “NEW REPUBLIC” 268Глава V.

САТИРИЧЕСКИЕ УКОЛЫ 2721. Призыв к новой эстетике. Апология 2722. Призыв к критике, адекватной поэзии 2733. Две расы 2734. Мертвый слон 274Глава VI. ДЕНАЦИОНАЛИЗИРОВАТЬ ИСТОРИЮ 275Глава VII. СПРАВЕДЛИВОСТЬ КАК ЮРИДИЧЕСКОЕ ПОНЯТИЕ 277Глава VIII.

ПОЛИТИЧЕСКАЯ ИСТИНА И ПОПУЛЯРНЫЙ МИФ 279

Глава IX. ПОЧЕМУ МЫ НЕ МОЖЕМ НЕ НАЗЫВАТЬСЯ ХРИСТИАНАМИ 283

Часть пятая. ЛИТЕРАТУРНАЯ КРИТИКА 290Глава I. ГОМЕР В АНТИЧНОЙ КРИТИКЕ 292Глава II. ВЕРГИЛИЙ 298Эней перед лицом Дидоны 298Глава III. ЭПИЗОД ИЗ ЕВАНГЕЛИЯ 305Иисус и грешница 305Глава IV. ХАРАКТЕР И ЕДИНСТВО ПОЭЗИИ ДАНТЕ 309Глава V.

ПОСЛЕДНЯЯ ПЕСНЬ “РАЯ” 315Глава VI. ПЕТРАРКА 322Глава VII. СЕРВАНТЕС 328Глава VIII. ШЕКСПИР 334Глава IX. ШЕКСПИР 340Трагедия воли 340Глава X. ГЕТЕ 345Педант Вагнер 345Глава XI. ПОЗДНИЙ Д'АННУНЦИО 351Глава XII.

ФОРМИРОВАНИЕ ПОЭТА И ФОРМАЛИСТИКА 359Спонтанность и дисциплина 359

Глава XIII. СЛУШАЯ РЕЧЬ СТАРОГО НЕАПОЛИТАНЦА ЭПОХИ КВАТРОЧЕНТО 362

Часть шестая. АВТОБИОГРАФИЧЕСКИЕ СТРАНИЦЫ 372ВКЛАД В КРИТИКУ МЕНЯ САМОГО 3741. О том, что можно и чего нельзя найти на этих страницах 3742. Моменты становления внутренней жизни 3763. Интеллектуальное пробуждение 390

4. Взгляд вокруг меня и взгляд вперед 399

Часть седьмая. ЭСТЕТИКА 403КРАТКОЕ ИЗЛОЖЕНИЕ ЭСТЕТИКИ 4041. Искусство-это интуиция 4042. Искусство не есть физический факт 4043. Искусство не есть утилитарное действие 4054. Искусство не есть моральный акт 4065.

Искусство не имеет свойств интеллектуального познания 4066. Интуиция и экспрессия 4077. Экспрессия и коммуникация 4088. Художественные объекты: теория частных видов искусства и прекрасное в природе 4109.

Литературные и художественные жанры и эстетические категории 412

10. Риторика, грамматика и философия языка 413

Источник: https://Platona.net/load/knigi_po_filosofii/neogegeljanstvo/kroche-antologiya-sochinenij-po-filosofii

Глава III. ТАИНСТВЕННЫЙ ПОКРОВ: Реальность как история и философия как абсолютный историцизм

Глава III. ТАИНСТВЕННЫЙ ПОКРОВ
Реальность как история и философия как абсолютный историцизм выступают двумя, как поначалу кажется, противоположными сторонами – чувствами недобора и перебора – того, что слишком много, и того, что слишком мало.

Трудно подчиниться идее, что Дух, являющийся в человеке, обладает такой силой, что его впору отождествить с самой реальностью, поместив на самый верх с Богом и Абсолютом. Единичный индивид оспаривает это место, настаивая на своей абстрактной уникальности.

Отчего в защиту религиозного чувства и трепета перед сакральным то и дело возникает убеждение, что нельзя отталкиваться от столь вульгарного понимания природы, живущей как бы сама по себе, независимо от Духа, Бога и Абсолюта. О теоретической форме выражения такого протеста речь уже шла в предыдущей главе.

Другое чувство недостатка того, что слишком мало, как правило, возникает у тех, кто получил меньше ожидаемого.

Недоверчивая жадность и жажда чего-то важного, но отнятого, остается у того, кто начинает искать убежище в знании незнания, отдохновения под покровом тайны, куда более удобной, чем жесткий свет философии и истории. Ощущение достигнутости искомого в тайне достойно особого теоретического исследования, то есть того, как понятие может зацепить тайну, как оно очерчивает и осмысляет ее.

В строгом смысле слова, тайна есть не что иное, как постоянный и неустранимый момент духовного и мыслительного процесса. Это момент, когда разум пытается справиться с накрывающей его волной новых форм жизни и страсти, смягчить их жесткое давление, слепой и резкий удар перевести в логические термины, разрешить проблему логикой суждения. В этой борьбе именно ре- 25

альность показывает свой лик сфинкса, ее энигматическое звучание завораживает. Тени то сгущаются, то слегка разрежаются, но не перестают порождать колебаний чувства утраты. Ментальный процесс, рассекая поток простых случаев и очевидных мнений, обнаруживает себя серией ярких вспышек, приглушающих моменты сомнений и мистики.

Если же изнурительная борьба затягивается и становится невыносимой, заглушая целый период жизни, мистериозный момент обретает особую значимость. Тогда начинают говорить о непроницаемости тайны, о ее неотступном преследовании, пока пречистый свет истины не расчистит все на своем пути.

Ясно, что не будь этих постоянно предлагаемых жизнью тайн, резерв порождающих новые формы мировых сил рано или поздно иссяк бы. Мысль, редуцирующая все загадки к решенным проблемам, не видящая ничего чудесного перед собой, – зрелище плачевное.

Ведь не забудем, что свет истины пылает огнем чудесного и непонятного: мистические тени исчезают и возникают вновь и вновь.

В связи с этим интересна ситуация в поэзии и других видах искусства. Не то чтобы поэзия и искусство вообще слишком страдали от неподатливости мысли.

Напротив, именно будучи нерефлексивным, искусство не различает, не рассуждает, а спонтанно и непосредственно творит образы, отражающие жизнь в действии, ту самую жизнь с лицом сфинкса. Его очарование невинной трогательной наивности заключено в неосознающем себя чуде.

От сказочного цветения художественного воображения нельзя ожидать плодов, созревающих на древе науки. Ведь только формулирующая и все разрешающая наука раскрывает тайны.

Непонятное, когда оно логически понято, не закрыто для мысли, напротив, оно проницаемо и решаемо по определению, непрерывно раскрываемо. Если бы все было иначе, то и не было бы тайны, а были бы нереальность, суетные фантазии и слово как простой результат колебаний воздуха.

Получается, что история мысли и жизни есть не что иное, как история тайн, время от времени появляющихся и иногда раскрываемых. Собственно, эти прояснения и составляют содержание истин, наследуемых и умножаемых человеком. Ведь и поэзия рано или поздно переходит в материал для рефлексии и логических переделок, становясь предметом критики.

Философия посредством различающих суждений сводит на нет очарование образа, зато обнажает структуру.

Единственно законное понятие непостижимого, таким образом, нельзя отделить от мысли, ибо тайна – ее внутренний момент. Тогда как и откуда рождается странное понятие тайны в 26

себе и для себя, непроницаемое для мысли, надежды и обещания истины, где-то парящей над слабыми и несовершенными человеческими познаниями, призрачно слепой прозой жизни? Поскольку ее истоки не заключены в позитивности духа и формах проявления его активности, то можно предположить их наличие в феноменологии сознания, в серии несовершенных и предварительных способов постановки и решения проблем, предлагаемых философской критикой от имени то эмпиризма, то интеллектуализма, то трансцендентализма, то материализма и т. п. Если не в них, то еще менее вероятно найти источник тайны в религиозной трансценденции, в знаменитой формуле о таинствах веры. Истины Откровения, будучи максимально опреде- ленными и яркими, непостижимы только для интеллекта и человеческого разума. Последний не в состоянии ни получить, ни доказать самостоятельно эти истины, потому и получает их свыше. Но и мистицизм не желает признавать, что бытие, реальность, Бог поддаются осмыслению индуктивным или дедуктивным методами. Но разве ж бытие, реальность и Бог таинственны настолько, что лишь молчаливая полнота нерастраченного чувства им может соответствовать? Так уж велик грех говорить и судить об этом?

Генезис таких фантазмов представляется темным и ясным одновременно, как, впрочем, и притягательным. Блики света в пугающей темноте заставляют искать какое-то скрытое глубинное движение, вызывающее мучительное томление.

Настаивать на непостижимом, этой, в общем-то, сомнительной опоре (как и в случае с другой апорией излишка, не дающего отделиться от понятий трансцендентного), означает, в большей или меньшей степени, слабость ума и воли.

Избегая традиционных методов, такая позиция не имеет верно поставленных и критически осмысленных вопросов, потому и пасует перед искушением принять наипростейший выход из положения: это неизвестно потому, что этого нельзя познать. Инерцию сползания мы предпочитаем трудностям восхождения.

Именно таков конец не одной философской теории – непознаваемое, неразрешимые тайны Вселенной (естествоиспытатель Дюбуа-Раймон даже определил их числом семь).

Отсюда надоевшие вопросы – откуда и куда идем, почему и когда был сотворен мир, почему мы живем – вопросы без ответов, ведь и так все покрыто мраком.

Однако эта крайность “недостатка” (слишком мало) и неуемная жажда указывают на нечто большее, чем только умственная вялость и простая лень. У этого явления есть более 27

глубокий корень, и это – жажда невозможного – то ли абсолютного счастья, то ли блаженства. Важно подчеркнуть слово “абсолютное счастье”, чтобы отличить его от просто благосостояния и покоя, приемлемого существования, надежды и веры в будущее, от которого каждый что-то ждет.

Люди добиваются благ, чтобы затем потерять их, снова жаждут, и так до бесконечности. Трудно сказать, что утраченное -всегда зло, а приобретенное – всегда благо. Жизнью наслаждаются в удобстве материальных благ, но и новую силу она обретает только в контрастах – из неудач, страданий и мучений.

Неслучайно, что советы по искусству быть счастливым носят обычно сугубо эмпирический характер. Напротив, идеал постоянного абсолютного счастья и блаженства вновь и вновь пополняет пустыню человеческих желаний. Не удовлетворяясь короткими снами наслаждений и моментами воображения, идеал пытается воплотиться в теоретическую форму.

Такова тема практической философии греков, искавших смысл евдемонии, апатии или атараксии, созерцания, свободного от страстей и аффектов. Как достичь чистого наслаждения без страдания, каков минимум потребностей? Затем христианство вынесло идеал за пределы земной жизни, чтобы позже вернуть его на землю в образе, например, оптимального государства.

Совершенная разумность его должна была обеспечить удовлетворение всех потребностей, наука призвана направлять бесстрашные души, а триумф справедливости, мира и блага были бы гарантированы. Такой идеал и сегодня культивируют под названием “коммунизм”.

Само понятие ясно указывает на намерение решить социальный вопрос, то есть преодолеть историю, царство борьбы и необходимости, дабы войти в царство свободы (слово, символизирующее пустоту вне истории, исчерпанность жизни и призыв к отдохновению).

Есть много других форм, в которые можно до бесконечности переодевать одно и то же явление. Среди них запоминаются экстаз красоты, похищение души любовью, опьянение силой, экзальтированное желание славы. Вряд ли чистое наслаждение можно найти в беспокойных треволнениях жизни, страсти постоянно угрожают ему.

Обещание рая исчезает, как только появляются сомнение и критика, как только протянутая рука попытается ухватить хвост “жар- птицы”. Мы остаемся всегда в новом состоянии, хотя элементы и необходимые отношения остаются все те же. Любовь часто заканчивается на руинах иллюзий болью и страданием.

Красота – это краткое видение в 28

мелькании реальных событий: утверждая жизнь, сама красота не останавливается. Сила и слава обещают, но не дают личного счастья и блаженства. Оптимизм сменяет пессимизм, гнездо которого – в оптимизме же, победить и перечеркнуть который он не в силах. Поэтому необходим идеал иной, чем абсолютное счастье и блаженство.

Этот идеал рождается и реализуется до и независимо от философии в практическом духе морально осознающих себя людей. Философия же доказывает, что жизнь выше наслаждения и страдания, счастья и несчастья, ибо она отрицает их раздельное существование. Это идеал созидания, творчества, к которому стремятся и в котором живут, самоотречение углубляясь в созидаемое.

Не только грандиозные шедевры, подсказываемые воображением поэта, философа, ученого, реформатора, но и вся жизнь матери, поднимающей детей; друга, подставляющего плечо товарищу; крестьянина, любящего землю и орошающего ее своим потом.

Так являет свое смирение тот, кто бескорыстно предан делу: его умиление есть высота, причем не пространственная, а по качеству обладаемых достоинств и ситуаций, в которые он попадает. Таким образом страдание есть жертва, требуемая созиданием. Наслаждение дает труд, самодостаточное и самоценное чувство достигнутой цели, объективной по характеру.

В ней наши самые сладостные чувства – любовь, боязнь потерять дорогих и близких людей – очищаются и возвышаются. Даже когда события выбивают нас из седла, лишая работы, то и тогда остается надежда, что ненапрасен труд. Отсюда видна ограниченность гедонистического понимания счастья: побеждает всегда труд, ибо из него состоит вечный мировой процесс.

В истории все суетное и личное распадается, а то, что остается, объединяется в верно понимаемом бессмертии. Ведь бессмертие душ есть не что иное, как бессмертие творений. Нет такой силы или события, которые могли бы зачеркнуть подлинные творения, а реальность состоит именно из идеальности объединенных духовных сил.

Человек, поскольку он человек, в словах и образах, звучащих как-то иначе, не думает о себе, а думает о работе, которую не отделяет от себя, ибо в ней все его заботы, надежды и радости. Даже перед лицом смерти, если думать о деле, а не о себе, ничто так не мучает, как риск оставить работу незаконченной и несовершенной. Поэтому, думая о продолжении работы, а значит и о жизни, нет смысла соглашаться с поговоркой циников “apres moi, le deluge” \

1 После меня хоть потоп (фр.) — Примеч. пер. 29

Не пассивность или принудительный, рабский и механический труд, а только свободная активность по-настоящему производительна. Моральный идеал тождественен идеалу свободы, и только свобода может раскрыть лучшие из человеческих сил, вдохновенность душ во всей их несхожести.

Теории, иначе обосновывающие свободу, используют аргументы утилитаризма, как например борьбы за существование, победы сильного и более приспособленного, мешают и переворачивают все вверх ногами, коррумпируют бытие, суть которого моральна и, в этом смысле, религиозна. Благосостояние, справедливость, равенство и все прочее, чего добиваются, не имеют в самих себе критерия.

Можно только соизмерять их в способности к поддержанию, продвижению и росту свободы, то есть креативную силу человека и тяготение к истине, добру, красоте. Иногда в целях социального и политического порядка счастье людей начинают просчитывать (вводя арифметику туда, где ей нет места), говорят о большинстве хорошо живущих.

Такая нумерная поправка снимает проблему критики и пытается замять абсурдность такого идеала, что даже нельзя объявить его низким: абсурдное не может быть даже низким ввиду своей нереальности.

В противовес гедонистической и утилитаристской морали напомним о “героической” морали, правда, волнительно торжественным образам здесь соответствует возвышение в наслаждении и страдании.

Вместо мечты о личном блаженстве у нас остается лишь суровая радость участия – в большей или меньшей степени – в непрерывном творении мира.

Исполняющему этот долг, работающему в поте лица приходится день-деньской подбадривать самого себя словами “Вперед! Еще немного!” Мужество перед печальными раздорами, дикими всплесками страстей, перед всем, что мешает любить, надеяться. Мы усмиряем боль, страдание становится суровым спутником нашей конечной жизни.

Все человеческое страдательно: человеку вполне свойственно колебаться, падать и сгибаться от непосильной ноши. Просьба о равенстве и пощаде также человечна.

Человек, услышавший в себе зов универсального, вырвался благодаря этому из цепи мелких наслаждений и мизерных нехваток. Он живет среди прекрасных поэм, где доминирует линия красоты, а усталость случайна.

Труженик, возможно, грешит семь раз на дню, но его оправдывает непрерывное обращение к творчеству, религиозная преданность делу.

Есть другие ошибки, в которые впадают блюстители порядка. Деятельный, “героический” человек вечно не в ладу с собой; он 30

всегда в поиске иной концепции мира, ибо рядом или внутри него живет другой бедный человек, то и дело возвращающийся к блаженным снам о счастье, противореча самому себе лучшему, он теряет веру, которая его вдохновляла на подвиги. Нет надобности прибегать к примерам, ибо они у нас перед глазами ежедневно, особенно в лице тех, кто пасует перед идеей смерти, пугающей лишь слабых.

Вспомним величайшего из философов Канта. Строгость в моральной доктрине, неприятие гедонизма не помешали ему поднять союз добродетели и счастья в высшую сферу сверхчувственного. Вольфганг Гете героем сделал того, кто в неутомимых трудах восходит на вершину и достигает раскрепощения, утоляя жажду блажества.

Драма Фауста исполнена эротизма вечной женственности, которая и есть райское блаженство.

В этом низком, но постоянном стремлении к совершенному и абсолютному счастью заключена достаточно сильная опора идеи тайны – осмысленной тайны как бытия и существования. На все другие вопросы философия отвечает или может ответить, а на этот нет.

Как наставить тех, кто не знает как, как помочь неудовлетворенным жизнью, тем, кто зажат в тиски жизненных проблем и не знает выхода, тем, кто тешит себя несовместимыми желаниями и надеждами, пустыми мыслями, туманными бродячими призраками? Там, где нет опыта, не родится проблема, там философии нечего сказать.

Тогда, не умея усмирить беспокойную волю, говорят о сверхфилософии, оттуда, из таинственного царства. Такая мечта о блаженстве не в состоянии погасить страх пугающей неизвестности.

Даже в воображении она не может примирить и успокоить, как это умеют, например, звуки христианских гимнов и мерцание свечей, прохлада исламского сада с фонтанами, прозрачные ручьи и отрада цветущей зелени.

Идея таинственного особенно разрослась стараниями романтиков, много говоривших о невыразимом, о чем в предыдущие эпохи мы находим только редкие упоминания. В самом деле, греки пытались реализовать счастье и блаженство в земном измерении, а когда видели внутренние ограничения земных возможностей, то убежденно выбирали смерть, как например киренаик Еге- зий.

Последнее и высшее счастье, полагали христиане, возможно лишь после земной жизни, поэтому Откровение не оставляло места мистериозному миру счастья. Рационалистическая критика христианских верований, подчас глубокая и диалектическая, оставила после себя мир, покинутый Богом, без надежды, долгое время питавшей народы.

Однако на развалинах не возникла сама по себе новая надежда и вера в человеческую созидательную

31

силу. Новую светскую концепцию мира предлагали различные более или менее зрелые философские теории.

Души воспламенялись подчас сумасшедшими идеалами, ностальгическими устремлениями в прошедшие времена то варварских племен, то теократии или феодализма, то язычества или восточных религий, то какие-то личные изыски возвышенной любви или особой поэтической гениальности и т. п.

Поскольку ни одна из этих идей на практике не давала ищущим ни отдохновения, ни примирения, то вместо подъема в занебесные дали, они падали и рассыпались. Другой способ примирения с жизнью казался слишком прозаическим по сравнению с фальшивыми мечтами и поэтически возвышенными снами.

В результате оставалось нечто неразгаданное, несмотря на множественные запросы и допросы, нечто непонятое, но определенно существующее, более того, единственно достойное быть высказанным.

И сегодня романтическая мода на декадентские перверсии и все таинственно неизреченное, но где-то спрятанное, служит различным философам для изобретения ухищрений и раскидывания сетей. Но со временем начинают исчезать симптомы знакомой болезни, характерной для романтической эпохи.

Миру надоело мучиться в поисках пропавшего Бога и потерянного рая, что не раз составляло суть тайны универсума.

Сегодня мир, скорее, страдает от тяги к животным инстинктам и брутальности, которыми хотят заменить все духовное (в программе одного нынешнего немецкого философа дух назван врагом души, то есть жизни).

Несмотря на это небезопасное скольжение в пропасть, немеркнущее сознание не перестает взывать к бдительности: не стоит пополнять ряды идолопоклонников и импульсивных приверженцев искусственно привитых обычаев; не лучше ли восстановить в правах простую веру в цивилизацию и человечность. 1939

Источник: https://bookucheba.com/pervoistochniki-filosofii-knigi/iii-tainstvennyiy-pokrov-6064.html

Book for ucheba
Добавить комментарий