ГЛАВА VII О ТРЕХ ВИДАХ ГОСУДАРСТВА: ДЕМОКРАТИИ, АРИСТОКРАТИИ, МОНАРХИИ

Читать

ГЛАВА VII О ТРЕХ ВИДАХ ГОСУДАРСТВА: ДЕМОКРАТИИ, АРИСТОКРАТИИ, МОНАРХИИ
sh: 1: –format=html: not found

Монтескье Шарль Луи

Избранные произведения о духе законов

Шарль Луи Монтескье

Избранные произведения

О ДУХЕ ЗАКОНОВ

ПРЕДИСЛОВИЕ

Если бы среди бесконечного разнообразия предметов, о которых говорится в этой книге, и оказалось что-нибудь такое, что против моего ожидания может кого-либо обидеть, то не найдется в ней по крайней мере ничего, сказанного со злым умыслом.

Мой ум не имеет от природы склонности к порицанию.

Платон[27] благодарил небо за то, что родился во времена Сократа[28], я же благословляю небо за то, что оно судило мне родиться при правительстве, под властью которого я живу, и повелело мне повиноваться тем, к которым внушило любовь.

Я прошу одной милости, хотя и, боюсь, что мне в ней откажут: не судить по минутному чтению о двадцатилетнем труде; одобрять или осуждать всю мою книгу целиком, а не отдельные ее фразы. Когда хотят узнать цели и намерения автора, то где же всего ближе искать их как не в целях и намерениях его произведения.

Я начал с изучения людей и нашел, что все бесконечное разнообразие их законов и нравов не вызвано единственно произволом их фантазии.

Я установил общие начала и увидел, что частные случаи как бы сами собою подчиняются им, что история каждого народа вытекает из них как следствие и всякий частный закон связан с другим законом или зависит от другого, более общего закона.

Обратившись к древности, я постарался усвоить дух ее, чтобы случаи, существенно различные, не принимать за сходные и не просмотреть различий между теми, которые кажутся сходными.

Принципы свои я вывел не из своих предрассудков, а из самой природы вещей.

Немало истин окажутся здесь очевидными лишь после того, как обнаружится цепь, связующая их с другими истинами. Чем больше будут размышлять над подробностями, тем более будут убеждаться в верности общих начал. Самые эти подробности приведены мною не все, ибо кто может сказать все и не показаться при этом смертельно скучным?

Здесь не найдут тех крайностей, которые как будто составляют характерную особенность современных сочинений. При известной широте взгляда все крайности исчезают; проявляются же они обыкновенно лишь вследствие того, что ум писателя, сосредоточившись всецело на одной стороне предмета, оставляет без внимания все прочие.

Я пишу не с целью порицать установления какой бы то ни было страны. Каждый народ найдет в моей книге объяснение существующих у него порядков, и она, естественно, приведет к заключению, что предлагать в них какие-нибудь изменения этих порядков имеют право только те лица, которые получили от рождения счастливый дар проникать одним взглядом гения всю организацию государства.

Нельзя относиться безразлично к делу просвещения народа. Предрассудки, присущие органам управления, были первоначально предрассудками народа. Во времена невежества люди не ведают сомнений, даже когда творят величайшее зло, а в эпоху просвещения они трепещут даже при совершении величайшего блага.

Они чувствуют старое зло, видят средства к его исправлению, но вместе с тем видят и новое зло, проистекающее от этого исправления.

Они сохраняют дурное из боязни худшего и довольствуются существующим благом, если сомневаются в возможности лучшего; они рассматривают части только для того, чтобы познать целое, и исследуют все причины, чтобы уразуметь все последствия.

Если бы я мог сделать так, чтобы люди получили новье основания полюбить свои обязанности, своего государя, свое отечество и свои законы, чтобы они почувствовали себя более счастливыми во всякой стране, при всяком правительстве и на всяком занимаемом ими посту, — я счел бы себя счастливейшим из смертных.

Если бы я мог сделать так, чтобы у тех, которые повелевают, увеличился запас сведений относительно того, что они должны предписывать, а те, которые повинуются, нашли новое удовольствие в повиновении, — я счел бы себя счастливейшим из смертных.

Я счел бы себя счастливейшим из смертных, если бы мог излечить людей от свойственных им предрассудков. Предрассудками я называю не то, что мешает нам познавать те или иные вещи, а то, что мешает нам познать самих себя.

О духе законов.

Стремясь просветить людей, мы всего более можем прилагать к делу ту общую добродетель, в которой заключается любовь к человечеству.

Человек — это существо столь гибкое и в общественном быту своем столь восприимчивое к мнениям и впечатлениям других людей — одинаково способен и понять свою собственную природу, когда ему показывают ее, и утратить даже всякое представление о ней, когда ее скрывают от него.

Я много раз начинал и оставлял этот труд, тысячу раз бросал я на ветер уже исписанные мною листы и каждый день чувствовал, что мои руки опускаются от бессилия.

Исследуя свой предмет без всякого предварительного плана, я не знал ни правил, ни исключений и если находил истину, то для того только, чтобы тут же утратить ее; но когда я открыл мои общие начала, то все, чего я искал, предстало предо мною, и на протяжении двадцати лет я видел, как труд мой возник, рос, развивался и завершился.

если этому труду суждено иметь успех, я буду в значительной степени обязан этим величию моего предмета. Не думаю, однако, чтобы тут не было никакой заслуги и с моей стороны. Когда я прочел все, что было написано прежде меня столь многими великими людьми во Франции, в Англии и Германии, я был поражен восхищением, но не пал духом. «И я тоже художник!», — воскликнул я вместе с Корреджио.

ЗАЯВЛЕНИЕ АВТОРА

Для понимания первых четырех книг этого труда следует заметить, что 1) под словом республиканская добродетель я разумею любовь к отечеству, т. е. любовь к равенству.

Это не христианская или нравственная, а политическая добродетель; она представляет ту главную пружину, которая приводит в движение республиканское правительство подобно тому, как честь является движущей пружиной монархии.

На этом основании я и назвал любовь к отечеству и к равенству политической добродетелью: новые идеи, к которым я пришел, обязывали меня приискать для них и новые названия или употреблять старые слова в новом смысле.

Лица, не понявшие этого, приписали мне много таких нелепых мнений, которые показались бы возмутительными во всех странах мира, так как во всех странах мира дорожат нравственностью.

2) Следует обратить внимание на то, что между утверждением, что известное свойство, душевное расположение или добродетель не являются главными двигателями такого-то правительства, и утверждением, что они в этом правительстве совсем отсутствуют, есть большое различие.

Если я скажу, что такое-то колесо или шестерня не относятся к орудиям, приводящим в движение механизм часов, то можно ли из этого заключить, что их совсем не имеется в этих часах? Столько же оснований для заключения, что христианские и нравственные добродетели и даже сама политическая добродетель отсутствуют в монархии. Одним словом: честь существует и в республике, хотя движущее начало республики — политическая добродетель, а политическая добродетель существует и в монархии, несмотря на то, что движущее начало монархии честь.

Говоря в V главе третьей книги моего сочинения о добродетельном человеке, я имел в виду не человека, обладающего христианскими или нравственными добродетелями, а человека, стремящегося к политическому благу, т. е. обладающего тою политическою добродетелью, о которой была речь.

Это человек, который любит законы своей страны и любовью к ним руководствуется в своей деятельности.

Все это я уточнил в настоящем издании путем еще более четкого определения своих идей; в большинстве случаев, где было употреблено мною слово добродетель, я заменил его выражением политическая добродетель.

Источник: https://www.litmir.me/br/?b=122834&p=8

Формы правления государства. Демократия Аристократия Монархия Суверенной властью обладает Большая часть граждан Меньшая часть граждан Одно лицо

ГЛАВА VII О ТРЕХ ВИДАХ ГОСУДАРСТВА: ДЕМОКРАТИИ, АРИСТОКРАТИИ, МОНАРХИИ

⇐ Предыдущая45678910111213Следующая ⇒
Демократия Аристократия Монархия
Суверенной властью обладает
Большая часть граждан Меньшая часть граждан Одно лицо (король или тиран)

Ж. Боден рассматривает различные формы правления государства с точки зрения их эффективности для обеспе­чения общественного порядка.

Демократию он оценивает отрицательно: «Народ – это зверь многоголовый и лишенный рассудка, он с трудом дела­ет что-либо хорошее. Доверять ему решение политических дел – это все равно, что спрашивать совета у безумного».

Недостаток аристократии – неустойчивость, которая обусловлена коллегиальным способом принятия решений. Общий недостаток демократии и аристократии, по Бодену, заключается в следующем: «В демократическом или арис­тократическом государстве голоса подсчитываются, но не взвешиваются на весах добродетели».

Лучшая форма правления государства для преодоления политического и религиозного кризиса – монархия, так как она прямо отвечает природе суверенной власти: ее единству и неделимости. Боден приводит много доводов в пользу монархии, используя рассуждения по аналогии.

Он повсюду находит торжество единовластного начала: Бога, Солнца, отца и др. Боден был сторонником наследствен­ной, а не выборной монархии.

Выборная монархия – это всегда междуцарствие, а государство в это время «подобно кораблю без капитана, мечется по волнам мятежей, и часто тонет».

Идеальная форма государства для Франции XVI в., по Бодену, – легитимная монархия.

Это такая форма правле­ния государства, при которой подданные, пользуясь лич­ной свободой и собственностью, подчиняются законам мо­нарха, а монарх – законам божеским и естественным.

Но монархия может превратиться в тиранию, если монарх бу­дет нарушать естественные законы, рассматривая соб­ственность своих граждан как свою собственную и отно­сясь к гражданам как рабам.

Боден признает право народа на убийство тирана, если тот захватил власть насилием, но Боден не признает такого права, если монарх ведет себя как тиран, занимая престол на основе действующего закона о престолонаследии. Боден уповает только на Божественный суд: «Считается незакон­ным для частного лица не только попытка убить своего за­конного государя, но даже и восставать против него без особого и недвусмысленного повеления Господа».

Нестабильность форм правления государства определя­ется следующими факторами:

• крайне неравномерным распределением богатства;

• отсутствием свободы вероисповедания.

Следовательно, необходимы законы против ростовщи­чества, законы о наследовании имущества, а также законы, допускающие веротерпимость.

правовой теории. Как правовой мысли­тель Боден сформулировал концепцию универсального пра­ва. Это право нельзя вывести, изучая законодательство только одного государства, будь это даже римское государ­ство. Напротив, необходимо провести сравнительный ана­лиз законодательства древних народов (персов, евреев, гре­ков, египтян, римлян и др.

) и дополнить его знанием современных правовых систем (французской, турецкой и др.).

Боден обосновывает свою точку зрения ссылкой на Платона: «Пусть бы они почитали Платона, который пола­гал, что другого способа утвердить закон или наладить го­сударственное управление не существует, мудрый человек соберет вместе законодательные структуры всех или наиболее известных ему государств и, сравнив, из них выделит лучшую форму».

Однако Боден признает зависимость законов от формы правления государства: «Законы необходимы и при монархии, и при народных формах правления, и при аристокра­тических (законы являются столь же разнообразными, как и формы правления)».

Боден классифицирует законы и в зависимости от их источника. Он выделяет:

• законы, установленные Богом;

• законы, установленные природой;

• законы, установленные суверенной властью;

• законы, установленные народами;

• законы, установленные общим соглашением, в кото­ром берет начало суверенная власть (для монархии – это закон престолонаследия, подобный Салическому Закону (Lex Salica)).

* * *

Исторический подход к праву привел Бодена к такому пониманию права, в основе которого лежит синтез право­вых взглядов Фомы Аквинского, римских юристов, а также собственное понимание Боденом современных правовых систем.

Основная научная заслуга Бодена – это создание тео­рии государственного суверенитета. Она сформировалась в эпоху становления европейских абсолютных монархий. Те­ория государственного суверенитета оказалась очень про­дуктивной.

В XVII в. понятие суверенитета как абсолютной власти государства было воспринято английским философом То­масом Гоббсом.

Государство у Гоббса стало представлять собой великого Левиафана – «смертного Бога», которому по силе в земной жизни никто и ничто не может противо­стоять. В XVIII в. суверенитет как абсолютную власть го­сударства понимал и французский философ Жан-Жак Руссо.

Но в отличие от Бодена и Гоббса носителем этой власти у Руссо могла быть только Общая Воля (Volontй Gftnftrale), которая исходила от народа как единого целого. Суверенитет, считал Руссо, никому нельзя передать.

Боден же полагал иначе: «Эту верховную и постоянную власть над гражданами с правом жизни и смерти народ может пе­редать одному из граждан без всяких ограничений так же, как может это сделать собственник, желающий кого-либо одарить».

В XIX в. немецкий философ Георг Вильгельм Фридрих Гегель предложил понимать государство как «шествие Бога в мире», наделив его абсолютной властью над индиви­дами, т.е. суверенитетом в трактовке Бодена. Только в го­сударстве, писал Гегель, человек понимает кто для кого: че­ловек для государства или государство для человека.

В XX в. теория государственного суверенитета Бодена подверглась основательной критике. Так, французский правовед Леон Дюги предложил отказаться от понятия суверенитета государства, которое приводит к представле­нию о неподотчетности государства.

Дюги считал, что госу­дарство связано в своей деятельности нормой солидарности.

Критически оценивал теорию государственного суверени­тета также австрийский правовед Ганс Кельзен, признавая приоритет норм международного права над внутригосудар­ственными нормами права.

Весьма скептически относился к концепции суверените­та государства французский религиозный философ Жак Маритен. Он полагал, что понятие «суверенитет» может быть применимо только к Богу, папе римскому или мудре­цу.

Это понятие необходимо исключить из политической философии, ведь оно «есть не что иное, как аналог понятия абсолютизм». Маритен считал, что «в сфере политики и в отношении тех людей и организаций, которые ответствен­ны за земную судьбу людей, понятие суверенитета не мо­жет использоваться адекватно.

Потому что, в конечном счете, ни одна земная власть не есть образ Бога и не явля­ется представителем Бога».

Но, несмотря на существенную критику, теория госу­дарственного суверенитета Бодена до сих пор остается важным компонентом современной науки о государстве и руководством для принятия решений на государственном уровне.

⇐ Предыдущая45678910111213Следующая ⇒

Дата добавления: 2016-11-24; просмотров: 602 | Нарушение авторских прав

Рекомендуемый контект:

Похожая информация:

Поиск на сайте:

Источник: https://lektsii.org/11-49928.html

Олигархия, Тимократия, Аристократия, Этнократия

ГЛАВА VII О ТРЕХ ВИДАХ ГОСУДАРСТВА: ДЕМОКРАТИИ, АРИСТОКРАТИИ, МОНАРХИИ

Олигархия (греч. ὀλιγαρχία(oligarchia), от др.-греч. ὀλίγον(oligon), «немного» и др.-греч. ἀρχή(arche), «власть») — форма правления государством, при которой власть сосредоточена в руках узкого круга лиц (олигархов) и соответствует их личным интересам, а не всеобщему благу.

Олигархия в античной политике Термин первоначально начали использовать в Древней Греции философы Платон и Аристотель. Аристотель употреблял термин «олигархия» в значении «власть богатых», противопоставляя при этом олигархию аристократии. Аристотель считал, что существуют три идеальных формы правления: монархия, аристократия и полития и считал олигархию отклонением от аристократии: В сущности тирания — та же монархическая власть, но имеющая в виду интересы одного правителя; олигархия блюдёт интересы зажиточных классов; демократия — интересы неимущих классов; общей же пользы ни одна из этих отклоняющихся форм государственного устроения в виду не имеет. Аристотель считал демократию меньшим злом, чем олигархия, благодаря большей стабильности демократического государственного устройства (там же): Как бы то ни было, демократический строй представляет большую безопасность и реже влечёт за собою внутренние возмущения, нежели строй олигархический. В олигархиях таятся зародыши двоякого рода неурядиц: раздоры олигархов друг с другом и, кроме того, нелады их с народом; в демократиях же встречается только один вид возмущений — именно возмущение против олигархии; сам против себя народ — и это следует подчеркнуть — бунтовать не станет. Аристотель считал любую олигархию несовершенной, так, описывая государственное устройство Спарты с её «ротационной» олигархией эфоров, ограничивавших власть царей, он писал: Плохо обстоит дело с эфорией. Эта власть у них ведает важнейшими отраслями управления; пополняется же она из среды всего гражданского населения, так что в состав правительства попадают зачастую люди совсем бедные, которых … легко можно подкупить. Впрочем, и распространённое в его время мнение о необходимости имущественного ценза при избрании достойнейших — как это происходило в Карфагене — Аристотель также отвергал из-за «покупки власти»: Всего же более отклоняется от аристократического строя в сторону олигархии карфагенское государственное устройство в силу вот какого убеждения, разделяемого большинством: они считают, что должностные лица должны избираться не только по признаку благородного происхождения, но и по признаку богатства, потому что необеспеченному человеку невозможно управлять хорошо и иметь для этого достаточно досуга. Но если избрание должностных лиц по признаку богатства свойственно олигархии, а по признаку добродетели — аристократии, то мы в силу этого могли бы рассматривать как третий тот вид государственного строя, в духе которого у карфагенян организованы государственные порядки; ведь они избирают должностных лиц, и притом главнейших — царей и полководцев, принимая во внимание именно эти два условия. Но в таком отклонении от аристократического строя следует усматривать ошибку законодателя. … Хотя должно считаться и с тем, что богатство способствует досугу, однако плохо, когда высшие из должностей, именно царское достоинство и стратегия, могут покупаться за деньги. … Вполне естественно, что покупающие власть за деньги привыкают извлекать из неё прибыль, раз, получая должность, они поиздержатся; невероятно, чтобы человек бедный и порядочный пожелал извлекать выгоду, а человек похуже, поиздержавшись, не пожелал бы этого. Особой формой олигархии является плутократия. Примеры олигархии «Виды олигархии следующие. Первый вид — когда собственность, не слишком большая, а умеренная, находится в руках большинства; собственники в силу этого имеют возможность принимать участие в государственном управлении; а поскольку число таких людей велико, то верховная власть неизбежно находится в руках не людей, но закона. Ведь в той мере, в какой они далеки от монархии, — если их собственность не столь значительна, чтобы они могли, не имея забот, пользоваться досугом, и не столь ничтожна, чтобы они нуждались в содержании от государства, — они неизбежно будут требовать, чтобы у них господствовал закон, а не они сами. Второй вид олигархии: число людей, обладающих собственностью, меньше числа людей при первом виде олигархии, но самый размер собственности больше; имея бОльшую силу, эти собственники предъявляют и больше требований; поэтому они сами избирают из числа остальных граждан тех, кто допускается к управлению; но вследствие того, что они не настолько еще сильны, чтобы управлять без закона, они устанавливают подходящий для них закон. Если положение становится более напряженным в том отношении, что число собственников становится меньше, а самая собственность больше, то получается третий вид олигархии — все должности сосредоточиваются в руках собственников, причем закон повелевает, чтобы после их смерти сыновья наследовали им в должностях. Когда же собственость их разрастается до огромных размеров и они приобретают себе массу сторонников, то получается ДИНАСТИЯ, близкая к МОНАРХИИ, и тогда властителями становятся люди, а не закон — это и есть четвертый вид ОЛИГАРХИИ, соответствующий крайнему виду ДЕМОКРАТИИ.» Олигархия и монархия Современные определения В 1911 году видный социолог Роберт Михельс сформулировал «железный закон олигархии», согласно которому демократия в принципе невозможна в больших сообществах, а любой режим неизбежно вырождается в олигархию (напр., власть номенклатуры). В СССР полит-экономическая литература обозначала «олигархию» как режим, при котором политическая власть принадлежит узкой группе наиболее богатых лиц. Российские олигархи 1990-е В России со второй половины 1990-х термин «олигарх» стал широко использоваться для обозначения узкого круга политически влиятельных предпринимателей. В их число зачисляли глав крупнейших финансово-промышленных групп страны. «У нас олигархами становились те крупные бизнесмены, кто рвался к власти, внедрял своих людей на различные государственные посты, создавал и поддерживал коррупционную практику чиновничества. Чудовищно разбогатев в результате грабительских условий приватизации, эта группа в период президентства Ельцина, сращиваясь с госаппаратом, заняла особое положение в стране» (Из выступления президента Торгово-промышленной палаты РФ Евгения Примакова на заседании «Меркурий-клуба» 14 января 2008). В конце 1990-х термин приобрёл характер разговорного слова, обычно с ярко выраженной негативной коннотацией; также получил распространение в СМИ иронический термин «семибанкирщина» как название группы из семи крупных представителей российского финансового бизнеса, игравших значительную политическую и экономическую роль, владевших СМИ и, как предполагается, неформально объединившихся, несмотря на внутреннее разногласия, с целью обеспечить переизбрание Б. Н. Ельцина на следующий срок на президентских выборах 1996 года. Данная группа включала следующих лиц: Роман Абрамович — Millhouse Capital (Сибнефть) Борис Березовский — ЛогоВаз Михаил Ходорковский — Роспром Груп (Менатеп) Пугачёв, Сергей Викторович — Международный промышленный банк Михаил Фридман — Альфа-Груп Владимир Гусинский — Мост Груп Владимир Потанин — Онэксимбанк Александр Смоленский — СБС-Агро (Банк Столичный) Владимир Виноградов — Инкомбанк 2000-е Американский профессор Маршалл Голдман, автор книги Petrostate: Putin, Power, and the New Russia(2008), ввёл термин «силогарх» (от «силовик»), имея в виду экономическую модель путинизма, где значительные ресурсы контролируются выходцами из советских и российских спецслужб. В конце февраля 2009 года политолог Дмитрий Орешкин говорил: «Олигархический капитализм, номенклатурный, если угодно, капитализм, по определению неэффективен. Он хорош, когда у тебя есть огромный поток нефтяного масла этого самого, которое добывается скважинами, и тебе его надо разделить Раньше или позже, но вот этот механизм, основанный всё-таки на делении готовых ресурсов, себя исчерпывает — нужно придумывать какие-то новые виды ресурсов, создавать какие-то новые виды добавленной стоимости. А для этого уже нужно не просто оттяпывать, делить куски, что очень хорошо умеют делать силовики. а генерировать. И вот здесь-то и наступает пора, когда вдруг вот эти, в общем, неглупые, одаренные, смелые люди, которых мы называем «олигархами», оказываются не вписывающимися в жесткую систему окружающей среды: вымирают, как мамонты, — климат поменялся и нужны более мелкие млекопитающие, которые лучше находят себе пропитание. А они начинают голодать, грубо говоря, и очень быстро.» Американская газета New York Times 7 марта 2009 года писала, что российские олигархи вскоре могут лишиться своих огромных состояний: мировой финансово-экономический кризис грозит выбросить их на помойку истории Как выяснилось в 2010г. март месяц:«Число миллиардеров в России почти удвоилось: 62 против прошлогодних 32. Самый богатый россиянин — Владимир Лисин — занимает 32-е место в общей табели о рангах, его состояние оценено в $15,8 млрд. Из заметных россиян, переставших быть миллиардерами, самый известный — Борис Березовский.» По данным Forbes.

Тимократия (др.-греч. τῑμοκρᾰτία, от τῑμή, «цена, честь» и κράτος, «власть, сила») — форма правления, при которой государственная власть находится у привилегированного меньшинства, обладающего высоким имущественным цензом. Является одной из форм олигархии.

Термин «тимократия» встречается у Платона («Государство», VIII, 545) и Аристотеля («Этика», VIII, XII). Также упоминается в трудах Ксенофонта. По Платону, изложившему идеи Сократа, тимократия — власть честолюбцев, как правило принадлежащих к классу военных, является отрицательной формой правления, наряду с олигархией, демократией и тиранией. Тимократия по Платону имеет тенденцию перехода в олигархию по мере накопления богатства правящим классом. По Аристотелю, тимократия — положительная форма власти, имеющая тенденцию перехода в отрицательную форму — демократию, ибо эти виды государственного устройства имеют общую грань: тимократия тоже желает быть властью большого числа людей, и при ней все относящиеся к одному разряду равны. Примером тимократии считается государственный строй в Афинах, установившийся в VI веке до нашей эры в результате реформ Солона, и в Риме — после реформ, приписываемых Сервию Туллию.

Аристократия (греч. ἀριστεύς «знатнейший, благороднейшего происхождения» и κράτος, «власть, государство, могущество») — форма государственного правления, при котором власть принадлежит знати (в отличие от единоличного наследственного правления монарха, единоличного выборного правления тирана или демократии).

Черты данной формы правления можно увидеть в некоторых городах-государствах античности (Древний Рим, Спарта и т. д.) и в некоторых средневековых республиках Европы. Ей противополагается ранняя демократия, в которой державная власть признается принадлежащей всей совокупности или большинству граждан.

В основании Аристократии лежит идея, что государством должны управлять только избранные, лучшие умы.

Но на деле вопрос об этом избраничестве находит различное разрешение; в одних Аристократиях определяющим началом является знатность происхождения, в других воинская доблесть, высшее умственное развитие, религиозное или нравственное превосходство, наконец, также размеры и род имущества.

Впрочем, в большинстве аристократий несколько этих факторов, или все они вместе соединяются для определения права на государственную власть. Помимо государственной формы, Аристократами называются еще высшие аристократические классы.

Принадлежность к ним может обусловливаться рождением и наследованием известных недвижимостей (родовая аристократия, знать в тесном смысле), или же она связана с приобретением особых, предполагающих ее условий (денежная и чиновная аристократия, noblesse financiere, noblesse de la robe), или, наконец, достигается избранием.

К последнему роду принадлежала народная аристократия древнего Рима. Родовая и поземельная аристократия достигла полного своего развития в феодальной организации нового европейского общества, явившегося на сменуантичной цивилизации; в борьбе с этой средневековой Аристократией вырос и укрепился принцип современной монархии.

Решительный, смертельный удар нанесла ей великая французская революция, положив начало господству денежной Аристократии, утвердившей теперь свое владычество во всех европейских государствах. Сущность, аристократического принципа заключалась в том, что господство должно принадлежать лучшим людям и вела за собою три важных последствия.

Первое то, что даже в нереспубликанских государствах, то есть в монархиях, аристократические элементы участвуют, если не прямо в обладании верховной властью, то в ее отправлениях, и притом фактически везде, а в силу государственно-юридических полномочий в так называемых представительных монархиях.

Последнее осуществляется преимущественно в форме верхних палат; но и нижние палаты, или палаты представителей, равно как вообще всякое народное представительство, в свою очередь, тоже покоятся на аристократическом принципе. Второе последствие то, что и самая широкая демократия не только терпит у себя аристократические элементы, но в действительности есть ничто иное, как расширенная Аристократия, так что оба они — понятия относительные и представляют лишь различные степени развития одной и той же государственной формы одного и того же определяющего ее начала. Наконец, третье последствие заключается в том, что во всех образующихся внутри государства общественных союзах, политических, социальных и даже церковных, равно как в международных союзах государств, везде выступает аристократический принцип. Термин введён в употребление античными философами-идеалистами (Платон, Аристотель).

Платон создал модель идеального государства — аристократия. Основные черты аристократии по Платону: основа — рабский труд; государством правят «философы»; страну охраняют воины и аристократы; ниже стоят «ремесленники»; всё население делится на 3 сословия; философы и воины не должны иметь частной собственности; нет замкнутой семьи. Основным отличием аристократии от олигархии является забота аристократии о благе всего государства, а не исключительно о благе собственного класса, что подобно различию между монархией и тиранией.

Этнократия (от греч. εθνος — «этнос» (народ) и греч. κράτος — господство, власть) — общественный строй, при котором власть принадлежит элите, сформированной из представителей одной национальности по признаку этнической принадлежности.

Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.

Источник: http://pioss.net/blog/ideologies/275.html

Книга третья о принципах трех видов правления / избранные произведения о духе законов

ГЛАВА VII О ТРЕХ ВИДАХ ГОСУДАРСТВА: ДЕМОКРАТИИ, АРИСТОКРАТИИ, МОНАРХИИ

  • ГЛАВА I О различии между природой правления и его принципом
  • ГЛАВА II О принципе различных видов правления
  • ГЛАВА III О принципе демократии
  • ГЛАВА IV О принципе аристократии
  • ГЛАВА V О том, что добродетель не есть принцип монархического образа правления
  • ГЛАВА VI Чем восполняется отсутствие добродетели в монархическом правлении
  • ГЛАВА VII О принципе монархии
  • ГЛАВА VIII О том, что честь не есть принцип деспотических государств
  • ГЛАВА IX О принципе деспотического правления
  • ГЛАВА Х Различие в характере повиновения в умеренных и деспотических государствах
  • ГЛАВА XI Размышления обо всем этом
  • После рассмотрения законов, вытекающих из природы каждого образа правления, надо рассмотреть те, которые вытекают из их принципа.

    Различие между природой правления и его принципом в том, что природа его есть то, что делает его таким, каково оно есть; а принцип — это то, что заставляет его действовать. Первая есть его особенный строй, а второй человеческие страсти, которые двигают им.

    Но законы должны в такой же степени соответствовать принципу каждого правительства, как и его природе. Итак, надо найти этот принцип. Это и будет предметом настоящей книги.

    Я сказал, что природа республиканского правления заключается в том, что там верховная власть принадлежит всему народу или определенному количеству семейств; природа монархического — в том, что там этою властью обладает государь, управляющий, однако, в соответствии с установленными законами; природа деспотического образа правления — в том, что там управляет одно лицо по своей воле и прихотям. Вот все, что мне нужно для выяснения принципов этих трех видов правления; они естественно вытекают из этих определений. Я начну с республиканского образа правления и прежде всего с его демократической формы.

    Для того чтобы охранять и поддерживать монархическое или деспотическое правительство, не требуется большой честности. Все определяет и сдерживает сила законов в монархии и вечно подъятая длань государя в деспотическом государстве. Но народное государство нуждается в добавочном двигателе; этот двигатель — добродетель.

    Сказанное мною подтверждается всей совокупностью исторических данных и вполне сообразно с природой вещей.

    Ясно, ведь, что монархия, при которой лицо, заставляющее исполнять законы, считает себя выше законов, не имеет такой надобности в добродетели, как народное правление, при котором лицо, заставляющее исполнять законы, чувствует, что само подчинено им и само несет ответственность за их исполнение.

    Ясно также, что государь, который вследствие небрежности или дурных советов перестал бы блюсти за исполнением законов, может легко исправить порожденное этим зло: для этого ему стоит только взять других советников или самому исправиться от своей небрежности. Но если законы перестают соблюдаться в народном государстве, то оно уже погибло, так как причина этого зла может быть только в испорченности самой республики.

    Поучительное зрелище представили нам в прошлом столетии бессильные попытки англичан водворить у себя демократию.

    Так как лица, принимавшие здесь участие в делах правления, далеко не отличались добродетелью, а честолюбие их разжигалось успехами лица, отличавшегося наибольшим дерзновением[38], и так как стремления одной партии могли быть обузданы только стремлениями другой, то правительства постоянно менялись и народ, всюду искавший демократию, к удивлению своему, не находил ее нигде. Наконец, после многих движений, толчков и потрясений пришлось остановиться на том самом образе правления, который до этого был отвергнут.

    Когда Сулла захотел возвратить Риму свободу, Рим уже не мог принять ее. Он сохранил лишь слабый след прежней добродетели, и так как в дальнейшем добродетель продолжала угасать, Рим вместо того, чтобы пробудиться после Цезаря, Тиберия, Кая, Клавдия. Нерона, Домициана, все более погрязал в рабстве; все удары падали на тиранов, и ни один — на тиранию.

    Политические деятели Греции, жившие во времена народного правления, не признавали для него никакой другой опоры, кроме добродетели. Нынешние же только и говорят, что о мануфактурах, торговле, финансах, богатстве и даже о роскоши.

    Когда эта добродетель исчезает, честолюбие овладевает всеми сердцами, которые могут вместить его, н все заражаются корыстолюбием.

    Предметы желаний изменяются: что прежде любили, того уже не любят; прежде была свобода по законам, теперь хотят свободы противозаконной; каждый гражданин ведет себя, как раб, убежавший от своего господина; что было правилом, то стало казаться строгостью; что было порядком, то стало стеснением, осмотрительность называют трусостью, корыстолюбие видят в умеренности, а не в жажде стяжаний. Прежде имущества частных лиц составляли общественную казну, теперь общественная казна стала достоянием частных лиц. Республика становится добычей, а ее сила — это власть немногих и произвол всех.

    В период своего позорного рабства Афины обладали теми же силами, что и во времена своего славного господства.

    Там было двадцать тысяч граждан, когда они защищали греков от персов, боролись за господство с Лакедемоном и шли походом на Сицилию, там было двадцать тысяч граждан и тогда, когда Деметрий Фалернский пересчитал их поголовно, как на рынке считают рабов.

    Когда Филипп осмелился господствовать в Греции, когда он показался у ворот Афин, то там ничего еще не было потеряно, кроме времени. Можно видеть из речей Демосфена, каких трудов стоило пробудить афинян: они боялись Филиппа не как врага народной свободы, но как врага удовольствий.

    Этот город, уцелевший от стольких поражений и столько раз возрождавшийся после разрушений, был побежден при Херонее и побежден навсегда. Что из того, что Филипп возвращает ему всех пленных? Он не возвращает прежних людей. Восторжествовать над силами Афин было всегда столь же легко, как трудно было восторжествовать над их добродетелью.

    Каким образом мог бы удержаться Карфаген? Когда Ганнибал, став претором, захотел помешать чиновникам грабить республику, не обратились ли они с жалобами на него к римлянам? Эти несчастные хотели быть гражданами без государства и поручить охранять свое богатство своим разорителям! Вскоре Рим потребовал у них в заложники триста их знатнейших граждан, заставил их выдать оружие и корабли и затем объявил им войну. По тем подвигам, которые совершило в безоружном Карфагене отчаяние, можно судить о том, что могла бы совершить добродетель, когда он еще обладал всеми своими силами.

    Добродетель, составляющая условие народного образа правления, нужна также и для аристократического. Правда, в последнем она не столь настоятельно необходима.

    Народ, который по отношению к знати является тем же, чем подданные по отношению к своему государю, сдерживается ее законами. Поэтому добродетель менее необходима для него, чем для народа демократического государства.

    Но что же будет сдерживать самую знать? Те ее представители, которым придется применять законы против равных себе, сразу же почувствуют, что они действуют против самих себя.

    Итак, добродетель необходима для аристократии по самой природе этого государственного устройства.

    Аристократическое правительство по самой своей природе обладает некоторой силой, которой нет у демократии. Знать является в нем таким сословием, которое в силу своих прерогатив и ради своих собственных интересов сдерживает народ; так что в этом отношении, поскольку законы существуют, они исполняются.

    Но насколько легко этому сословию обуздывать другие, настолько трудно ему обуздывать самого себя. Природа этого государственного строя такова, что он как будто в одно и то же время и ставит людей под власть закона и освобождает их от нее.

    Такое сословие может обуздывать себя двумя способами: или при посредстве великой добродетели, которая в некоторых отношениях как бы уравнивает знать с народом, что может послужить основой великой республики; или посредством меньшей добродетели, которая заключается в некоторой умеренности, и по крайней мере уравнивает знать в ее среде, что и составляет охраняющую силу.

    Умеренность есть поэтому душа этих правлений. Разумеется, умеренность, которая основана на добродетели, а не та, источник которой в трусости и духовной лени.

    В монархиях политика совершает великие дела при минимальном участии добродетелей, подобно тому как самые лучшие машины совершают свою работу при помощи минимума колес и движений.

    Такое государство существует независимо от любви к отечеству, от стремления к истинной славе, от самоотвержения, от способности жертвовать самым дорогим и от всех героических добродетелей, которые мы находим у древних и о которых знаем только по рассказам.

    Законы заменяют здесь все эти добродетели, ставшие ненужными; государство освобождает всех от них: всякое действие, не производящее шума, там в некотором смысле остается без последствий.

    Хотя все преступления по природе своей суть явления публичные, тем не менее от преступлений действительно публичных принято отличать преступления частные, называемые так потому, что они вредят более отдельному липу, чем целому обществу.

    Но в республиках частные преступления ближе к публичным, т.е. — таким, которые нарушают скорее конституцию государства, чем права отдельных лиц; а в монархиях публичные преступления имеют более характер частных, т.е. таких, которые скорее нарушают интересы отдельного лица, чем конституцию самого государства.

    Убедительно прошу не оскорбляться тем, что я сказал; я говорю согласно со всеми свидетельствами истории. Я очень хорошо знаю, что добродетельные государи встречаются нередко, и хочу только сказать, что очень трудно достигнуть того, чтобы в монархии народ был добродетельным.

    Прочитайте, что писали историки всех времен о дворах государей; вспомните, что говорят во всех странах о гнусной природе придворных; это не умозрение, а плоды печального опыта.

    Честолюбивая праздность, низкое высокомерие, желание обогащаться без труда, отвращение к правде, лесть, измена, вероломство, забвение всех своих обязанностей, презрение к долгу гражданина, страх перед добродетелью государя, надежда на его пороки и, что хуже всего, вечное издевательство над добродетелью — вот, полагаю я, черты характера большинства придворных, отмечавшиеся — всюду и во все времена. Но трудно допустить, чтобы низшие были честны там, где большинство высших лиц в государстве люди бесчестные, чтобы одни были обманщиками, а другие довольствовались ролью обманываемых простаков. 

    Если же в народе и найдется какой-нибудь злополучный честный человек, то кардинал Ришелье в своем политическом завещании намекает, что государю следует остерегаться пользоваться его услугами. Вот до какой степени непреложна истина, что добродетель не есть движущее начало этого образа правления. Конечно, она может встретиться и в нем, но не она управляет его деятельностью.

    Лечу вперед поспешными шагами, чтобы предупредить подозрение, будто я пишу сатиру на монархическое правление. Нет, взамен одного двигателя у него есть другой. Честь, т. е.

    предрассудки каждого лица и каждого положения, заменяет в нем политическую добродетель, о которой я говорю выше, и всюду ее представляет.

    Честь может там вдохновлять людей на самые прекрасные деяния и в соединении с силою законов вести их к целям правительства не хуже самой добродетели.

    Поэтому в благоустроенных монархиях всякий человек будет более или менее добрым гражданином, но редко кто будет человеком добродетельным, так как для того, чтобы быть человеком добродетельным, надо иметь желание быть таковым и любить государство не столько ради себя, сколько ради его самого.

    Таким образом, в хорошо управляемых монархиях почти всякий человек является хорошим гражданином, и мы редко найдем в них человека, обладающего политической добродетелью, ибо, чтобы быть человеком, обладающим политической добродетелью, надо иметь намерение стать таковым и любить государство больше ради него самого, чем ради собственной пользы.

    Монархическое правление, как мы сказали, предполагает существование чинов, преимуществ и даже родового дворянства. Природа чести требует предпочтений и отличий. Таким образом, честь по самой своей природе находит себе место в этом образе правления.

    Честолюбие, вредное в республике, может быть благотворно в монархии; оно одушевляет этот образ правления и притом имеет то преимущество, что не опасно для него, потому что может быть постоянно обуздываемо.

    Все это напоминает систему мира, где есть сила, постоянно удаляющая тела от центра, и сила тяжести, привлекающая их к нему. Честь приводит в движение все части политического организма; самым действием своим она связывает их, и каждый, думая преследовать свои личные интересы, по сути дела стремится к общему благу.

    Правда, с философской точки зрения, эта честь, приводящая в движение все силы государства, есть ложная честь, но эта ложная честь так же полезна для общества, как была бы полезна истинная честь для отдельного лица.

    И разве этого мало — обязывать людей выполнять все трудные и требующие больших усилий дела, не имея при этом в виду другого вознаграждения, кроме производимого этими делами шума?

    Честь не может быть принципом деспотических государств: там все люди равны и потому не могут превозноситься друг над другом; там все люди рабы и потому не могут превозноситься ни над чем.

    Сверх того, так как честь имеет свои законы и правила, от соблюдения которых она не может уклониться, так как она зависит от своих собственных прихотей, а не от чужих, то по всему этому она может иметь место лишь в государствах с определенным устройством и твердыми законами.

    Может ли деспот потерпеть ее в своем государстве? Она полагает свою славу в презрении к жизни, а вся сила деспота только в том, что он может лишать жизни. Как она сама могла бы стерпеть деспота? У нее есть неуклонные правила и неприкосновенные прихоти, а деспот не имеет никаких правил и не признает никаких прихотей, кроме своих собственных.

    Честь, неведомая в деспотических государствах, где часто нет даже и слова для ее обозначения, господствует в монархиях; там она вносит жизнь во все: в политический организм, в законы и даже в добродетели.

    Как для республики нужна добродетель, а для монархии честь, так для деспотического правительства нужен страх. В добродетели оно не нуждается, а честь была бы для него опасна.

    Безграничная власть государя переходит здесь целиком к тем, кому он ее поручает. Люди с большим самоуважением могли бы затевать в таком государстве революции, поэтому надо задавить страхом всякое мужество в людях и погасить в них малейшую искру честолюбия.

    Правительство умеренное может по желанию и без опасности для себя ослабить бразды правления: оно держится собственною силою и силою законов.

    Но если в деспотическом государстве государь хотя бы на мгновение опустит угрожающую руку, если он не может без замедления уничтожать лиц, занимающих первые места в государстве, то все пропало, так как страх единственное движущее начало этого образа правления — исчез, и у народа нет более защитника.

    В этом, по-видимому, смысле и говорили кадии, что великий повелитель не обязан соблюдать данное им слово или клятву, если он ограничивает ими свою власть.

    Нужно, чтобы народ был судим по законам, а вельможи — по прихоти государя; чтобы жизнь последнего из подданных была ограждена, а жизнь пашей — в постоянной опасности. Нельзя говорить без ужаса об этом чудовищном правлении. Сефевид, низвергнутый в наши дни в Персии Мир Вейсом, был свидетелем гибели правительства еще до завоевания страны, потому что он недостаточно пролил крови.

    История говорит нам, что Домициан своими страшными жестокостями до того напугал своих чиновников, что народ чувствовал некоторое облегчение во время его царствования. Так поток, разрушивший все на одном берегу, оставляет на другом нетронутые пространства, где глаз издали замечает несколько зеленеющих лужаек.

    В деспотических государствах природа правления требует беспрекословного повиновения, и, раз воля государя известна, все последствия, вызываемые ею, должны наступить с неизбежностью явлений, обусловленных ударом одного шара о Другой.

    Здесь уже нет места смягчениям, видоизменениям, приспособлениям, отсрочкам, возмещен и ям, переговорам, предостережениям, предложениям чего-нибудь лучшего или равносильного. Человек есть существо, повинующееся существу повелевающему.

    Здесь уже нельзя ни выражать опасений относительно будущего, ни извинять свои неудачи превратностью счастья. Здесь у человека один удел с животными: инстинкт, повиновение, наказание.

    Здесь не принимаются во внимание естественные чувства — уважение к отцу, любовь к детям и женам, — законы чести, состояние здоровья: приказ объявлен — этого достаточно.

    В Персии раз государь осудил кого-нибудь никто уже не смеет ни заводить с ним речь об осужденном, ни испрашивать для него помилования.

    И если бы, изрекая свой приговор, властелин был пьян или не в полном рассудке, приговор все-таки должен быть приведен в исполнение. Иначе государь противоречил бы самому себе, а закон не может себе противоречить.

    Такой образ мыслей всегда господствовал в этой стране: за невозможностью отменить указ царя Агасфера об избиении евреев, там пришлось разрешить им защищаться.

    Но есть, однако, и там одна сила, которую можно иногда противопоставить воле государя: это религия.

    По приказу государя человек покинет своего отца, даже убьет его, но он не станет пить вина, несмотря ни на какие приказы.

    Законы религии исходят от высшей власти, одинаково обязательной как для государя, так и для его подданных. Иное дело — естественные права человека: тут государь перестает быть простым смертным.

    В умеренной монархии верховная власть ограничивается тем, что составляет ее движущее начало, я хочу сказать — честью, которая, как монарх, господствует там над государем и народом.

    Там ссылаются не на требования религии — придворный счел бы это смешным, — а на правила чести.

    Отсюда происходят необходимые видоизменения в характере повиновения; понятию чести свойственны различные причуды, и все они отражаются на повиновении.

    Но хотя в этих двух видах правления характер повиновения неодинаков, тем не менее у них одна и та же верховная власть.

    Куда бы ни обратил свой взор государь, он всюду заставляет чашу весов склониться на свою сторону и ему повинуются.

    Все же различие тут в том, что в монархиях государи — люди более просвещенные, и министры их несравненно искуснее и опытнее в делах правления, чем в деспотическом Государстве.

    Таковы принципы трех видов правления. Это не значит, что в такой-то республике люди добродетельны, но это значит, что они должны быть таковыми. Из этого не следует также, что в таком-то монархическом государстве господствует честь, а в таком-то деспотическом — страх; из этого следует лишь, что так должно быть, ибо иначе эти государства не будут совершенными.

    Источник: http://www.tinlib.ru/delovaja_literatura/izbrannye_proizvedenija_o_duhe_zakonov/p6.php

    Book for ucheba
    Добавить комментарий