ГЛАВА X О РЕЧИ И НАУКАХ

На днях Учёный совет Института философии РАН опубликовал открытое письмо президенту РФ Владимиру Путину (копии — премьер-министру Михаилу Мишустину, спикеру Совета Федерации Валентине Матвиенко, председателю Госдумы Вячеславу Володину, президенту РАН Александру Сергееву, министру высшего образования и науки Валерию Фалькову) с просьбой вмешаться и остановить принятие новой “Методики расчёта комплексного балла публикационной результативности”, разработанной Минобрнауки и разосланной научным институтам в качестве директивы к исполнению.

Для начала просто приведём развёрнутые цитаты из открытого письма Института философии РАН:

Национальная ориентированность общественных и гуманитарных наук в России поставлена под удар (…) Речь отнюдь не о деталях техники подсчёта результативности научных организаций и даже не только о том, что она игнорирует закономерности развития общественных и гуманитарных наук.

Речь о сохранении целостности, связности и единства духовно-культурного пространства и преемственности исторического развития России (…).

Не слишком ли громкое заявление?

Авторы письма разъясняют: “Смысл предложенной “Методики” в том, что критерии оценки социогуманитарной сферы выносятся за пределы страны и отдаются на откуп двум коммерческим иностранным компаниям — Web of Science (WoS) и Scopus.

Такого нет ни в одной из развитых стран мира.

В результате вектор научной деятельности в социогуманитарной сфере будет определяться политикой этих организаций, а не собственной логикой и потребностями российской науки и не отечественным научным сообществом”.

В разосланной директиве Минобрнауки сказано, что “положения методики неоднократно обсуждались с представителями ведущих научных и образовательных организаций, РАН и профсоюза РАН”. Однако многие учёные, оказалось, “ни сном ни духом”…

Национальная ориентированность общественных и гуманитарных наук в России поставлена под удар.  Pavel L Photo and Video / Shutterstock.com

Учёный секретарь Института философии РАН, кандидат философских наук Полина Гаджикурбанова сообщила “Царьграду”, что они в институте ничего не слышали о каком-то предварительном обсуждении этой методики:

“Всё это было для нас как снег на голову.

Вместо уже запланированного в соответствии с государственным заданием на 2020 год количества публикаций, которые мы уже обсудили с сотрудниками, приходит совершенно новое задание — достичь определённого показателя “комплексного балла публикационной результативности”.

Для каждой публикации определяется её “стоимость” в баллах. Причём наибольшее количество баллов начисляется за статьи в журналах, занимающих высокие позиции в Web of Science, а за монографии начисляют всего 1 балл.

На разъяснительном вебинаре, который министерство провело для представителей научных организаций, нас заверили, что если институт не достигнет предложенного показателя, то это не повлечёт сокращения его финансирования. Но в это верится слабо: невыполнение госзадания влечёт возврат бюджетных средств.

Вообще, количество публикаций не может бесконечно расти год от года — это абсурд. Нам предлагают не заниматься наукой, а выпускать, образно говоря, некую продукцию: столько-то белых кирпичей, столько-то — красных. Одни “дешевле”, другие “дороже”.

При этом не принимается в расчёт, что основная наша продукция — это вовсе не журнальные статьи, а книги, монографии. Только в таком объёме можно основательно поставить философский вопрос, сформулировать проблему и показать, к чему вы пришли.

Кроме того, для коллекции гуманитарных журналов в Web of Science вообще не подсчитываются импакт-факторы и не присваиваются квартили (численные показатели цитируемости статей, опубликованных в данном научном журнале. — Прим. Царьград).

Но от нас требуют публикации именно в журналах с высоким квартилем в WoSe, что, в принципе, невыполнимо”.

Нужны ли России гуманитарные науки?

С одной стороны, у нас много пишут и говорят — в последнее время даже с высоких трибун — о важности развития того, что называют англоязычным термином “Хай-хьюм” (High-hume) — высоких гуманитарных технологий, определяющих сегодня наравне с военно-технологическим уровнем и успехами в точных науках суверенное и устойчивое развитие стран. А с другой стороны — прямо гробят это развитие, перенаправляя учёных в англосаксонские наукометрические центры, переформатируя их сознание и даже сам язык исследований.

Обострившийся сегодня вопрос оценки результативности и эффективности различных научных дисциплин в России был поставлен более десятилетия назад. Когда на науку, голодавшую и разбегавшуюся в 1990-х — в начале 2000-х, резко увеличились бюджетные ассигнования. А созидательного результата, немного подождав, не увидели.

А какие, собственно, могут быть быстрые результаты у фундаментальной науки? Это же не выпечка пирожков: сегодня вложил рубль, а завтра получил три.

Тогда решили поставить во главу угла наукометрический метод в западном изводе: когда успех научной работы измеряется в количестве статей и ссылок в так называемых “рецензируемых” журналах по списку международных наукометрических баз данных, основные из которых — WoS и Scopus.

“Гипертрофированный акцент на Web of Science и Scopus ведёт к вытеснению русского языка из сферы социогуманитарных наук, а в перспективе — и из сферы интеллектуальной культуры”. Виктор Драчев / ТАСС

Абсолютное большинство таких изданий — англоязычные, издающиеся в Америке и Великобритании. Есть ещё рецензируемые отечественные научные журналы, входящие в список ВАК, а также в специально разработанный Российский индекс научного цитирования (РИНЦ).

Нюанс в том, что по принятой Минобрнауки системе оценки публикации в наших журналах “весят” гораздо меньше зарубежных. А в новой методике РИНЦ и вовсе игнорируется! К тому же западные наукометрические системы слабо учитывают монографии, книги, учебники — то есть наиболее адекватную форму научных достижений в гуманитарной сфере.

При этом в технических науках “за бортом” оценки качества работы института или отдельного учёного остаются, например, патенты на изобретения.

“Лирикам” практически нереально добиться таких же, как у “физиков”, количественных показателей, вершиной которых является пресловутый интегральный индекс Хирша, многократно обыгранный учёными в нецензурных шутках.

Но ведь и представители точных наук, чтобы выполнить министерский план, вынуждены часто вместо передовых и рискованных (в смысле немедленного признания) исследований браться за “мейнстримные” темы, маленькие достижения в которых скорее опубликуют в зарубежных журналах и скорее процитируют.

Некоторые спросят: а почему, собственно, учёные обязаны выполнять эти установки министерства? Ответ прост, как мычание: потому что от этого напрямую зависят категория финансирования их институтов и их собственная зарплата.

Вам науку или Хирша?

Народ у нас сообразительный и находчивый.

Вам нужна не наука, а журнальные публикации? Не открытия, а индекс Хирша? Окей! За эти годы и младшие научные сотрудники, и директора с профессорами наловчились написанию “проходимых” статей, “перекрёстному опылению” авторских коллективов таких публикаций.

Спрос родил предложение: оплата — за нужную публикацию, негласную продажу ссылок, “накручивание” индекса цитирования, аферы с аффилиацией — принадлежность автора определённому научному учреждению или коллективу. Возник целый рынок фабрикации и продвижения “научных” статей.

А что в итоге? Имитация научной деятельности, очковтирательство, “туфта” — на лагерном жаргоне. Что признал недавно президент РАН Александр Сергеев, заявив, что две трети нашей продукции (научных публикаций. — Прим. Царьград) является “мусором”. А по оценкам многих учёных, даже не две трети, а девять десятых!

И опять пришлось чиновникам думать, как с этим справиться: с одной стороны, продолжать опираться на “журнальный фактор” в оценке эффективности учёных, но при этом как-то обуздать расплодившихся имитаторов и прямых мошенников.

И вот надумали новую интегральную систему подсчёта, вроде бы сопрягающую количество и качество научных публикаций в коэффициентах с жуткими аббревиатурами. КБПР (комплексный балл публикационной результативности) предназначен для планировании госзадания институтам, а ПРНД (показатель результативности научной деятельности) создан для оценки работы научных сотрудников.

Эта страшно сложная и запутанная система была предложена как универсальный инструмент абсолютно всем учреждениям, подведомственным Минобрнауки.

А в их число входят, напомним, и академические институты гуманитарного профиля, и медицинские и сельскохозяйственные НИИ.

При этом, согласно новой системе, чтобы сохранить прошлую категорию финансирования, всем нужно за год резко поднять число и “качество” статей в рецензируемых журналах — с прежним абсолютным приоритетом “забугорных” изданий.

Если твоё физическое выживание зависит от англоязычных публикаций, не эффективней ли научиться сразу write in English? А следом — и думать! VPales / Shutterstock.com

Размеры бедствия осознали не все сразу. Первыми забили тревогу философы. В своём открытом письме они разъясняют чиновникам:

Наиболее важные и актуальные темы российских общественных наук и отечественной гуманитаристики могут и должны обсуждаться прежде всего на русском языке, в российском научном сообществе и публичном пространстве, а не в западных журналах, часто обходящих эти проблемы по соображениям как тематической, так и идейно-политической ориентации.

Мы, рашен учёные

В Институте философии РАН подчёркивают: “Гипертрофированный акцент на Web of Science и Scopus ведёт к вытеснению русского языка из сферы социогуманитарных наук, а в перспективе — и из сферы интеллектуальной культуры”.

Нет, ну в самом деле: если твоё физическое выживание зависит от англоязычных публикаций, не эффективней ли научиться сразу write in English? А следом — и думать!

В этом смысле многочисленные англицизмы, которыми иногда вынужденно, а чаще моды ради уснащён язык научных публикаций, — это лишь “начало болезней”. Концом будет, очевидно, переход на латиницу, как того хотели особо ярые большевики-интернационалисты после революции.

Некогда наш великий учёный Михайло Ломоносов, преодолевая засилье немецкой и французской научной терминологии, ввёл в обиход слова: “опыт”, “предмет”, “явление”, “рудник”, “маятник”, “чертёж” и многие другие. А нас хотят ныне заставить “спикать” даже в державных областях — русского Слова, русской Мысли, русской Истории.

Следом за философами протест против новой директивы Минобрнауки выразил Учёный совет Института мировой литературы им. А. М. Горького (ИМЛИ РАН). В открытом письме литературоведов, в частности, говорится: “За пределами учёта эффективности и результативности оказываются исследования (…) которые формируют национальное и культурное достояние нашей страны”.

И далее уточняется: “Для литературоведов и фольклористов внедрение данной практики означает “выведение за скобки” основной, наиболее фундаментальной и научно значимой деятельности — работ над академическими собраниями сочинений и памятниками мировой словесности, фундаментальными историями литератур, серийными изданиями типа “Литературного наследства” и “Литературных памятников””.

Резюме их оценки министерской “Методики” звучит весьма жёстко:

Принять её — фактически означает согласиться на “самоликвидацию” гуманитарных наук и искусств.

Схожую критическую оценку документа высказал в своём письме в президиум РАН также академик-секретарь отделения Историко-филологических наук академии Валерий Тишков. А следом к протестам присоединился и Учёный совет Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН. Можно предположить, что число “протестантов” будет ещё расти.

РАН: бой с головой

На состоявшемся 11 февраля заседании президиума РАН, куда новый глава Минобрнауки Валерий Фальков приехал вместе с тремя своими замами, было “жарко”. Подробный доклад о новых нормативах публикационной результативности сделали заминистра Сергей Кузьмин и учёный секретарь Физического института им. П. Н. Лебедева РАН Андрей Колобов.

Ведущий заседание президент РАН Александр Сергеев выдвинул тезис о том, что предложенный “Метод” разумен, хоть и нуждается в доработке, поскольку принят был в спешке из-за дедлайна “финансового года”. Однако, несмотря на эту примирительную “артподготовку”, резко против высказались некоторые академики.

Причём критика прозвучала отнюдь не только со стороны гуманитариев.

https://www.youtube.com/watch?v=PjR9nIlYQyI

С недоумением и гневом о “наукометрическом маразме” говорили представители сельскохозяйственных наук.

Один из них, напомнив об утверждённой Путиным “Доктрине продовольственной безопасности РФ”, задал вопрос: “Как мы это сделаем, если будем не восстанавливать утраченный семенной фонд, выращивать новые сорта, разрабатывать методы повышения урожайности, а искать зарубежные журналы, где мы могли бы хоть что-то напечатать, поскольку всё вышеперечисленное эти издания не интересует?” В заключение он выразил пожелание, чтобы все НИИ агронауки были наконец переведены, “следуя нормальной логике”, в ведение Минсельхоза.

Впрочем, резкая критика разработанной Минобрнауки “Методики” встречала в ответ категоричный “отлуп” председательствующего: “Предложите свою методику оценки результативности вашего института”.

А попытка одного из выступающих “копнуть” в корень проблемы — “Зачем нам вообще оценивать качество научной работы по публикациям?” — вызвала суровую отповедь: “Давайте сейчас не будем говорить о том, как было хорошо науке при СССР и как плохо сейчас”.

Нынешнего президента РАН вполне можно понять: он, как и его предшественник, по факту находится в двусмысленном положении: лишён управления академическими институтами, между молотом Кремля и наковальней своих коллег-учёных. А задача перед ним “тугая”: путём компромиссов спасти то, что ещё осталось от академической науки.

Куда плывём, кэп?

О невозможности “пути вспять” говорил на совместной с Александром Сергеевым пресс-конференции и новый глава Минобрнауки Валерий Фальков. Невозможности ни возврата РАН её институтов, отобранных в результате реформы 2013 года, ни тем более возвращения к советскому благоденствию, когда государство выделяло деньги на фундаментальную науку, не увязывая это с наукометрическими отчётами.

О невозможности “пути вспять” говорил на совместной с Александром Сергеевым пресс-конференции и новый глава Минобрнауки Валерий Фальков. Андрей Никеричев / АГН “Москва”

На заданный министру вопрос Царьграда о протесте философов, литературоведов и историков Валерий Николаевич в мягкой дипломатичной форме пообещал встретиться с научными коллективами этих институтов, внести необходимые коррективы, уладить конфликтную ситуацию. Ну а что он мог ещё ответить?

Фалькова тоже можно понять: только что пришёл на место с, мягко говоря, сложным “наследством”, нынешняя “Методика” разрабатывалась не при нём.

Он же, напротив, уже успел отменить нелепые “особые правила” взаимодействия российских учёных с зарубежными коллегами, введённые его предшественником на министерском посту.

Наверное, и в наукометрии будет происходить какая-то коррекция, удаление наиболее нелепых невыполнимых требований. Может быть, даже “рулевые науки” сообразят, что нельзя стричь под одну гребёнку физиков и биологов с гуманитарями и аграриями.

Понять, в общем, можно всех. Да вот только что в итоге? В ту ли сторону идёт или, вернее, ведут российскую науку? Безусловно, отчётность о потраченных бюджетных средствах важна и в этой сфере.

Остроумная формула физика Льва Арцимовича “Наука — лучший способ удовлетворения личного любопытства за государственный счёт” сегодня не комильфо.

Но, может быть, на пути контроля и учёта стоит всё же попытаться не плестись вагончиками за англосаксонскими локомотивами в чуждых нам системах координат?

Нет, не замыкаться в себе, что в науке глупо и невозможно, а выстроить наконец свою оценочную абсциссу и ординату, вернув и часть советского опыта и то, что было у нас рождено, но не развито. Например, находки и методы выдающегося отечественного математика и философа Василия Налимова, который, собственно, и ввёл в научный оборот термин “наукометрия”.

И Хирши нам тогда ваши Скопусы?

Источник: https://tsargrad.tv/articles/the-gadjat-iz-nashej-nauki-vytravlivajut-russkij-jazyk_238675

Глава IV о речи

ГЛАВА X О РЕЧИ И НАУКАХ

Происхождениеречи. Хотя книгопечатание и являетсяостроумным изобретением, оно не имеетбольшого значения по сравнению сизобретением письменности. Но неизвестно,кто первый изобрел письменность. Первым,кто принес ее в Грецию, говорят, былКадм, сын финикийского царя Агенора «.

Это было полезное изобретение дляпродления памяти о прошлом и для взаимнойсвязи человеческого рода, рассеянногопо столь многим и отдаленным областямземли; оно было к тому же весьма трудным,ибо требовало внимательного наблюденияза различными движениями языка, неба,губ и других органов речи, чтобы создатьстолько же различных букв для ихзапоминания. Но наиболее благородными выгодным из всех других изобретенийбыло изобретение речи, состоящей изимен (names), или названий (appellations), и ихсвязи; при их помощи люди регистрируютсвои мысли, вызывают их в памяти, еслиони были в прошлом, и сообщают их другдругу для взаимной пользы и общения.Без способности речи у людей не было быни государства, ни общества, ни договора,ни мира, так же как этого нет у львов,медведей и волков. Первым творцом речибыл сам Бог, который научил Адама, какназывать тварей, подобных тем, которыеОн ему показал, и в этом вопросе Священноеписание дальше не идет. Однако этогобыло достаточно, чтобы научить Адамаприбавлять еще имена по мере дальнейшегоопыта и использования этих тварей, атакже постоянно соединять эти именатак, чтобы быть понятым. Таким образом,с течением времени могло накопитьсястолько слов, сколько нужно было Адаму,хотя и не столько, сколько необходимооратору или философу. В самом деле, я ненахожу в Священном писании ничего,откуда прямо или косвенно можно былобы вывести заключение, что Адам зналназвания всех фигур, чисел, мер, цветов,звуков, представлений, отношений; ещеменьше оснований думать, будто он зналназвания слов и выражений (speech) вродеобщее, специфическое, утвердительное,отрицательное, желательное, неопределенное,которые все полезны; и совсем он не зналбытие (entity), умышленность (intentionality),сущность (quiddity) и других ничего невыражающих слов схоластов.

Однако весь этотязык, приобретенный и обогащенный Адамоми его потомством, был снова утрачен припостройке Вавилонской башни, когда Богпокарал каждого человека за его мятежзабвением прежнего языка.

И так как приэтом люди были вынуждены рассеяться поразличным частям света, то необходимымследствием этого было постепенноесоздание ими существующего нынеразнообразия языков – по мере того, каких научала этому нужда (мать всехизобретений).

С течением времени эторазнообразие стало повсюду еще болеебогатым.

Употребление речи.Общее употребление речи состоит в том,чтобы перевести нашу мысленную речь всловесную, или связь наших мыслей – всвязь слов. Польза от этого двоякая.Первая – это регистрация хода мыслей.

Так как мысли имеют склонность ускользатьиз нашей памяти, заставляя нас, такимобразом, возобновлять весь процесс ихформирования заново, то ускользнувшиемысли могут быть снова вызваны в памятипри помощи тех слов, которыми они былиобозначены. Первое применение именсостоит, таким образом, в том, что онислужат метками (marks, or notes) для воспоминания.

Второе – в том, что многие люди,пользующиеся одними и теми же словами,обозначают (при помощи их связи и порядка)друг другу свои понятия или мысли окаждой вещи, а также свои желания,опасения или другие чувства. В силу ихприменения они и называются знаками(signs). Специальные способы употребленияречи суть следующие.

Во‑первых,регистрировать то, что путем размышлениямы открываем как причину вещи, настоящейили прошлой, а также то, что какая‑нибудьвещь, настоящая или прошлая, может, какмы полагаем, произвести или иметь своимследствием; это в общем есть приобретениетехнических знаний. Во‑вторых,сообщать другим то знание, которое мыприобрели, т. е.

давать советы или учитьдруг друга. В‑третьих, сообщать другимнаши желания и намерения, дабы мы могливзаимно помогать друг другу. В‑четвертых,развлекать самих себя и других, играянашими словами для невинного удовольствияили украшения.

Злоупотреблениеречью. Этим способам употреблениясоответствуют также четыре злоупотребленияречью.

Первое, когда люди неправильнорегистрируют свои мысли из‑занеустойчивого значения употребляемыхими слов, в силу чего люди регистрируютв качестве своих представлений то, чтоони никогда не представляли, и, такимобразом, обманывают себя. Второе, когдаони употребляют слова метафорически,т. е.

в ином смысле, чем тот, для которогоони предназначены, обманывая этимдругих. Третье, когда они словамиобъявляют как свою волю то, что ею неявляется. Четвертое, когда словаупотребляют, чтобы причинить боль другдругу.

В самом деле, мы видим, что природавооружила живые существа для причиненияболи врагу: одних – зубами, других –рогами, а третьих – руками. Но причинениеболи человеку языком есть злоупотреблениеречью, кроме тех случаев, когда этоотносится к человеку, которым мы обязаныруководить; но в таком случае это ужене причинение боли, а наставление иисправление.

Имена собственныеи общие. Способ, благодаря которому речьслужит для запоминания последовательностипричин и следствии, состоит в примененииимен и их связи.

Из имен некоторые сутьсобственные и относятся лишь к однойвещи, как, например, Петр, Джон, этотчеловек, это дерево; некоторые же общимногим вещам, например человек, лошадь,дерево.

Каждое из этих последних, хотяи является одним именем, есть имяразличных, особых вещей и в отношениивсех их в совокупности называетсявсеобщим (universal), причем в мире нет ничегоболее общего, кроме имен, так как каждаяиз наименованных вещей индивидуальнаи единична.

Всеобщие имена(Universal). Одно всеобщее имя применяетсяко многим вещам в силу их сходства вотношении какого‑нибудь качестваили другой акциденции; в то время каксобственное имя вызывает в памяти толькоодну вещь, всеобщее имя вызывает любуюиз этих многих вещей.

Некоторые извсеобщих имен обладают большим общимобъемом, другие – меньшим, причем именабольшего объема заключают в себе именаменьшего объема, некоторые же, крометого, имеют одинаковый объем и взаимновключают друг друга.

Например, имя телоимеет более широкое значение, чем словочеловек, и содержит последнее в себе, аимена человек и разумное одинаковогообъема и взаимно включают друг друга.Однако здесь следует заметить, что подименем не всегда разумеется, как вграмматике, одно только слово, но иногдасовокупность многих слов.

Так, все этислова – тот, кто в своих действияхсоблюдает законы своей страны,–составляют лишь одно имя, равнозначноеслову справедливый.

Употребляя именато более широкого, то более ограниченногозначения, мы заменяем запоминаниепоследовательности представляемых вуме вещей запоминанием последовательностиназваний.

Например, если человек, которыйсовершенно не обладает способностьюречи (скажем, родившийся и оставшийсяглухонемым), поставит перед собойтреугольник, а рядом с ним два прямыхугла (каковы углы квадрата), то он можетпутем размышления сравнить их и найти,что три угла этого треугольника равнытем двум прямым углам, которые стоятрядом.

Однако если показать этомучеловеку другой треугольник, отличныйпо форме от предыдущего, то он не будетзнать, не затратив нового труда, будутли три угла и этого треугольника такжеравны двум прямым.

Человек же, умеющийпользоваться словами, заметив, чторавенство обусловлено не длиной сторон,не какой‑либо другой особенностьюего треугольника, а исключительно тем,что у него прямые стороны и три угла ичто это все, за что он назвал еготреугольником, смело выведет всеобщеезаключение, что такое равенство угловимеется во всех треугольниках безисключения, и зарегистрирует своеоткрытие в следующих общих терминах:три угла всякого треугольника равныдвум прямым углам. Таким образом,последовательность, найденная в одномчастном случае, регистрируется изапоминается как всеобщее правило, чтоизбавляет наш процесс познания отмоментов времени и места, а нас – отвсякого умственного труда, за исключениемпервоначального, а также превращаетто, что мы нашли истинным здесь и теперь,в вечную и всеобщую истину.

Но польза слов длярегистрации наших мыслей ни в чем такне очевидна, как при счете. Идиот отрождения, который не способен выучитьнаизусть порядка имен числительных,как один, два и три, может наблюдатькаждый удар часов и качать при этомголовой или говорить «один, один, один»,но никогда не будет знать, который часбьет.

Кажется, было время, когдачислительные не употреблялись и людибыли вынуждены применять пальцы однойили обеих рук к тем вещам, счет которыхони желали иметь. Вот почему у однихнародов имеется лишь десять числительныхимен, а у других лишь пять, после чегосчет начинается сызнова.

Если человек,умеющий считать до десяти, станетпроизносить имена чисел в беспорядке,то он растеряется и не будет знать, когдакончить счет. Еще меньше он будет способенскладывать, вычитать и совершать вседругие арифметические действия.

Такимобразом, без слов нет возможностипознания чисел, тем более – величин,скоростей, сил и других вещей, познаниекоторых необходимо для существованияи благоденствия человеческого рода.

Когда два именисоединены вместе, образуя связь, илиутверждение, как, например, «человекесть живое существо», или такое: «есликто‑либо человек, то он живое существо»,то, если последнее имя – живое существо– обозначает все то, что обозначаетпервое имя – человек, утверждение, илипоследовательность слов, истинны, впротивном случае они ложны. Ибо истинаи ложь суть атрибуты речи, а не вещей.Там, где нет речи, нет ни истины, ни лжи.Ошибка может быть тогда, когда мы ждемтого, чего не будет, или предполагаемто, чего не было, но в этом случае человекникак не может быть виновен во лжи.

Необходимостьопределений.

Так как мы видим, что истинасостоит в правильной расстановке именв наших утверждениях, то человек, которыйищет точной истины, должен помнить, чтообозначает каждое употребляемое имимя, и соответственно этому поместитьего; в противном случае он попадет вловушку слов, как птица в силок, и, чембольше усилий употребит, чтобы вырваться,тем больше запутается. Вот почему вгеометрии (единственной науке, которуюдо сих пор Богу угодно было пожаловатьчеловеческому роду) люди начинают сустановления значений своих слов,которые они называют определениями.

Отсюда видно,насколько необходимо каждому человеку,стремящемуся к истинному познанию,проверять определения прежних авторови или исправлять их, если они небрежносформулированы, или формулировать ихсамому заново.

Ибо ошибки, сделанные вопределениях, увеличиваются сами собойпо мере изучения и доводят людей донелепостей, которые в конце концов онизамечают, но не могут избежать безвозвращения к исходному пункту, гдележит источник их ошибок.

В силу этогополучается, что те, кто доверяет книгам,поступают подобно тем, кто складываетмного маленьких сумм в большую, непроверяя, были ли эти маленькие суммыправильно сложены или нет. Когда же онив конце концов находят явную ошибку, товсе‑таки не сомневаются в правильностисвоих оснований и не знают, каким образомэту ошибку исправить.

Точно так же илюди, доверяющие книгам, проводят времяв порхании по ним. Этих людей можноуподобить птицам, влетевшим черездымовую трубу и видящим себя запертымив комнате; они порхают, привлекаемыеобманчивым светом оконного стекла, ноу них не хватает ума сообразить, какимпутем они влетели.

Таким образом, вправильном определении имен лежитпервая польза речи, а именно приобретениезнания, а в неправильном определенииили отсутствии определения кроетсяпервое злоупотребление, от которогопроисходят все ложные и бессмысленныеучения.

В силу этого люди, черпающиесвои знания не из собственного размышления,а из книг, доверяясь их авторитету,настолько ниже необразованных людей,насколько люди, обладающие истиннымпознанием, выше их. Ибо незнание составляетсередину между истинным знанием иложными доктринами. Естественноеощущение и представление не подчиняютсяглупости.

Природа не может ошибаться,и по мере накопления богатства языкалюди становятся мудрее или глупеесреднего уровня. Точно так же безписьменности никто не может статьнеобычайно мудрым или (если только егопамять не парализована болезнью илиплохим устройством органов) необычайноглупым. Ибо для мудрых людей слова сутьлишь марки (counters), которыми они пользуютсядля счета, для глупцов же они полноценныемонеты, освященные авторитетомкакого‑нибудь Аристотеля, илиЦицерона, или Фомы, или какого‑либодругого ученого мужа.

имен.Имена могут быть даны всему, что можетбыть сосчитано, т. е. сложено одно сдругим и образовать сумму или вычтеноодно из другого и образовать остаток.

Римляне называли денежные счета rationes,а операцию счета – ratiocinatio, и то, что мыв долговых расписках и в счетных книгахназываем статьями счета, они называлиnomina, т. е. именами, и отсюда, кажется, онираспространили слово ratio на способностьсчета во всех других вещах.

Греки имеютлишь одно слово logos для речи и разума.Это не значит, будто они полагали, чтоне может быть речи без разума, а лишьто, что не может быть рассуждения безречи. Самый акт рассуждения они называлисиллогизмом, что означает суммированиесвязей разных высказываний.

Так какодни и те же вещи могут быть приняты врасчет на основании различных знаков,то их имена, чтоб показать это различие,могут быть различным образом повернутыи изменены. Это разнообразие имен можетбыть сведено к четырем общим категориям.

Имена. Во‑первых,вещь может быть принята в расчет вкачестве материи, или тела, как живая,чувствующая, разумная, горячая, холодная,движущаяся, находящаяся в покое; подвсеми этими именами подразумеваетсяматерия, или тело, так как все таковыеимена суть имена материи.

Во‑вторых, вещьможет быть принята в расчет, илирассматриваема, из‑за какой‑либоакциденции или качества, которые мы вней воспринимаем, как, например, из‑затого, что она приведена в движение, имееттакую‑то длину, горячая и т. п.

, и тогдамы от имени самой вещи путем небольшогоизменения или преобразования составляемимя той акциденции, которую мы принимаемво внимание; например, если нас интересуетв вещи то, что она живая, то мы принимаемв расчет жизнь; то, что она движется, мыобозначаем словом движение; что онагорячая – словом жара; что она длинная– словом длина и т. п. Все эти имена сутьимена акциденций, или свойств, которымиодна материя, или тело, отличается отдругой; эти имена носят названиеабстрактных имен, так как они отвлеченыот рассмотрения (account) материи, но,конечно, не от самой материи.

В‑третьих, мыможем принимать в расчет свойства нашегособственного тела, причем делаемследующее различение: например, привиде какой‑нибудь вещи мы принимаемв соображение не саму вещь, а ее вид,цвет, ее мысленный образ в нашемпредставлении, а слыша какую‑нибудьвещь, принимаем в соображение не ее, алишь слышание, или звук, которое естьнаше представление или восприятие вещиухом. Такие имена суть имена представлений.

Употреблениеположительных имен. В‑четвертых, мыможем принимать в расчет или в соображениесами имена и речи и давать им имена.

Ибообщее, всеобщее, особенное, двусмысленноеесть имена имен, а утверждение, вопрос,повеление, рассказ, силлогизм, проповедь,просьба и многие другие подобные –имена речей.

Все эти имена исчерпываютразнообразие имен положительных, которыедаются, чтобы обозначить нечто существующеев природе или воображаемое человеческимумом, как, например, тела или свойствател, которые существуют или могут бытьпредставлены существующими, или, наконец,слова и речь.

Отрицательныеимена и их употребление. Имеются такжедругие имена, называемые отрицательными.Эти имена суть знаки, обозначающие, чтокакое‑нибудь слово не есть имя вещи,о которой идет речь.

Таковы слова ничто,никто, бесконечное, непостижимое, триминус четыре и т. п.

Такие имена, однако,полезны для размышления или длянаправления мыслей и вызывают в уменаши прошлые размышления и, хотя они неимена какой‑нибудь вещи, тем не менеезаставляют нас отказаться от неправильноупотребляемых слов.

Слова, не имеющиезначения. Все остальные имена есть лишьпустые звуки, причем они бывают двухвидов. К первому относятся новые слова,смысл которых еще не установленопределением; огромное количество такихимен сочинено схоластами и малодушнымифилософами.

Второй вид – когдалюди образуют имя из двух имен, значениякоторых противоречат друг другу инесовместимы одно с другим; примеромподобного имени может служитьневещественное тело, или (что то жесамое) невещественная субстанция, ибольшое количество других подобныхимен.

Ибо если два имени, из которыхсоставлено какое‑нибудь ложноеутверждение, соединить в одно, то оносовсем ничего не обозначает. Если,например, такое высказывание, какчетырехугольник кругл,– ложноеутверждение, то имя круглый четырехугольникничего не обозначает и является пустымзвуком.

Точно так же если неправильноговорить, что добродетель может бытьвлита или вдуваема и выдуваема, то словавлитая добродетель, вдунутая добродетельстоль же абсурдны и бессмысленны, каккруглый четырехугольник. Вот почемувряд ли вы встретитесь с каким‑нибудьбессмысленным и лишенным всякогозначения словом, которое не было быпроизведено от латинского или греческогослова.

Француз редко слышит, чтобы нашегоСпасителя называли именем parole, но частослышит, что Его называют словом verbe.Однако слова verbe и parole отличаются другот друга только тем, что одно – латинское,а другое – французское.

Понимание. Когдачеловек, слыша какую‑нибудь речь,имеет те мысли, для обозначения которыхслова речи и их связь предназначены иустановлены, тогда мы говорим, чточеловек данную речь понимает, ибопонимание есть не что иное, какпредставление, вызванное речью.

Вотпочему если речь специфически свойственначеловеку (что, как известно, есть насамом деле), то и понимание такжеспецифически свойственно ему.

Вот почемуне может быть понимания абсурдных иложных утверждений, если они всеобщи;и хотя многие думают, что они их понимают,они лишь спокойно повторяют слова иливызубривают их наизусть.

Какого рода речиобозначают влечения, отвращения истрасти человеческой души, а также ихприменение и злоупотребление, об этомя буду говорить после изложения вопросао страстях.

Непостоянныеимена. Имена таких вещей, которые вызываютв нас известные эмоции, т. е. доставляютнам удовольствие или возбуждают нашенеудовольствие, имеют в обиходной речинепостоянный смысл, так как одна и таже вещь вызывает одинаковые эмоции неу всех людей, а у одного и того же человека– не во всякое время.

Действительно,так как мы знаем, что все имена даются,чтобы обозначить наши представления,и что все наши аффекты суть тоже лишьпредставления, то, различно воспринимаяодни и те же вещи, мы едва ли можемизбежать различного их названия.

И хотяприрода воспринимаемого остается всегдаодной и той же, тем не менее различиенаших восприятии этой вещи – принимаяво внимание разнообразие устройствател и предвзятость мнений – накладываетна каждую вещь отпечаток наших различныхстрастей.

Вот почему, рассуждая, человекдолжен быть осторожен со словами, которыепомимо значения, обусловленного природойпредставляемой при их помощи вещи, имеютеще значение, обусловленное природой,наклонностями и интересами говорящего.

Таковы, например, имена добродетелей ипороков, ибо то, что один человек называетмудростью, другой называет страхом',что один называет жестокостью, а другой– справедливостью; один – мотовством,а другой – великодушием; один –серьезностью, а другой – тупостью и т.п. Вот почему такие имена никогда немогут быть истинными основаниями длякакого‑нибудь умозаключения. Не вбольшей степени такими основаниямимогут служить метафоры и тропы речи, ноэти менее опасны, ибо в них в отличие отдругих имен открыто выражено собственноенепостоянство.

Источник: https://studfile.net/preview/5461894/page:5/

Глава x о речи и науках: 7. определение речи; речь, свойственная человеку. 2. возникновение

ГЛАВА X О РЕЧИ И НАУКАХ
7. Определение речи; речь, свойственная человеку. 2. Возникновение речи. 3. Удобства и неудобства, проистекающие из речи. 4. Наука и доказательство основываются на познании причин. 5.

Теоретические утверждения (theoremata) доказуемы только тогда, когда они касаются вещей, причины которых в нашей власти; в остальных случаях доказуемо только то, что возможно.

1.

Речь (serma), или способность говорить (oratio), есть сочетание слов, установленных волей людей, для того чтобы обозначить ряд представлений о предметах, о которых мы думаем. Следовательно, речь относится к ходу мыслей точно так же, как слово к идее или понятию (conseptum). Речь, по-видимому, является специфической особенностью человека.

Ибо если некоторые животные привыкают понимать, исходя из слов, наши желания и приказания, то они при этом все же не постигают специфических значений этих слов (они ведь не знают, для обозначения какого предмета предназначены человеческие слова), и последние являются для них лишь сигналами (signa).

Знаки же, которые два животных одного и т,ого же вида подают друг другу посредством голоса, не являются речью, потому что звуки, при помощи которых эти животные выражают надежду, страх, радость и т. д.

, не установлены ими произвольно — указанные чувства насильственно вызывают такие звуки в силу необходимости, обусловленной природой данных животных.

Так, среди животных, если только они обладают хотя бы незначительной способностью видоизменять звучание своего голоса, случается, что они при помощи разных звуков предупреждают других в ми- нуту опасности о необходимости бегства, созывают к еде, поощряют к пению, завлекают к любовным утехам. И все же эти звуки не являются речью, так как они установлены не преднамеренно, а с естественной необходимостью возникают под влиянием страха, радости, влечений каждого отдельного животного. Что такие звуки не являются речью, видно из того, что животные, принадлежащие к одному и тому же виду, во всех частях света производят одни и те же звуки; люди же, напротив, создали разные языки (voces).

В силу этого животные лишены также разумения (intellectus), ибо разумение есть некое воображение, основывающееся на установленном значении слов.

2. Как я только что сказал, название (vocabula) возникло благодаря человеческому установлению. Меня спросят, пожалуй, установления каких людей были столь ценными, что могли оказать такое огромное благодеяние человеческому роду, каким является для нас речь.

Предположение, будто когда-то люди собрались на совещание, имевшее целью установить, что должны означать слова (verba) и сочетания слов, было бы невероятным. Напротив, вероятно, что с самого начала существовали некоторые немногочисленные имена (nomina), а именно обозначения наиболее знакомых предметов.

Первый человек по своему усмотрению дал имена лишь некоторым животным, приведенным к нему Богом; затем этот человек наделил именами еще некоторые предметы, которые ему чаще всего встречались. Эти обозначения дети унаследовали от своих родителей и в свою очередь передали их по наследству своим детям, которые опять-таки изобрели новые имена.

Но во второй главе Книги Бытия рассказывается, что еще до того, как Адам дал имена тем или другим вещам, Бог запретил ему вкушать плоды древа познания добра и зла.

Спрашивается, как же мог Адам понять это запрещение Бога, раз он до этого еще не знал, что означает вкушать, плод, познание и, наконец, добро и зло? Адам, следовательно, должен был постигнуть смысл этого запрета Бога не на основании значений слов, а каким-нибудь сверхъестественным путем, что ясно вытекает из вопроса, заданного ему вслед за этим Богом: кто сказал ему, что он наг? Точно так же не понятно, как мог Адам понять змия, говорящего о смерти: ведь Адам, будучи первым смертным, не мог иметь о ней никакого представления. Эти события, таким образом, нельзя понять как нечто естественное, и, следовательно, естественное начало речи могло быть лишь результатом произвола людей. Это становится еще более ясным ввиду смешения языков (lingual) при вавилонском столпотворении. Ибо к тому времени возникли различные языки, которые отдельными людьми были переданы другим народам. Когда же говорят, что отдельные вещи получили имена в соответствии с их природой, то это детское мнение. Ибо как же в таком случае объяснить тот факт, что языки различны, хотя природа вещей повсюду одна и та же? И какое сходство имеет, скажем, слово vox, т. е. звук, с животным, т. е. телом?

3. Польза речи сводится к следующему. Прежде всего человек может при помощи имен числительных считать; считать же значит не только складывать единицы, но и определять посредством измерения величину отдельных предметов.

Так, измеряют всякого рода протяжение тел, будь то длина, или длина и ширина, или длина, ширина и толщина. Эти величины складывают, вычитают, умножают, делят и сравнивают друг с другом. Предметом счета могут быть время, движение, вес и интенсивность качеств.

Отсюда для человеческого рода возникают огромные удобства, которых лишены другие живые существа.

Ибо всякому известно, какую огромную помощь оказывают людям эти способности при измерении тел, исчислении времени, вычислении движений звезд, описании земли, мореплавании, возведении построек, создании машин и в других случаях. Все это зиждется на способности считать, способность же,считать зиждется на речи.

Речь, во-вторых, дает возможность одному человеку обучать другого, т. е. сообщить ему то, что он знает, а также увещевать другого или советоваться с ним. Таким образом, благо, большое само по себе, становится еще большим благодаря тому, что оно может быть передано другому.

Третье и величайшее благодеяние, которым мы обязаны речи, заключается в том, что мы можем приказывать и получать приказания, ибо без этой способности была бы немыслима никакая общественная организация среди людей, не существовало бы никакого мира и, следовательно, никакой дисциплины, а царила бы одна дикость.

Без языка люди жили бы одиноко, каждый из них замыкался бы в себе и не общался с другими. Некоторое подобие государственного устройства мы находим, правда, и у различных видов животных, но оно в очень слабой степени служит благу этих животных, и мы можем здесь не останавливаться на нем.

Эти формы государственной организации мы встречаем, кроме того, у существ, лишенных оружия и потребностей. К таким существам, однако, не относится человек. Ибо если верно то, что мечи и копья, т. е. оружие людей, превосходят рога, зубы и жала, т. е.

оружие животных, не менее верно и то, что человек, способный предвидеть ожидающий его в будущем голод, является более хищным и жестоким зверем, чем волки, медведи и змеи, которые становятся хищными лишь в моменты голода и жестокими тогда, когда их раздражают.

Отсюда легко понять, сколь многим мы обязаны речи, благодаря которой мы живем — или по крайней мере можем жить, если хотим,— в тесном общении с другими людьми, мирно, беззаботно, счастливо и привольно.

Но речь имеет и свои отрицательные стороны.

Если среди всех животных существ только человек способен благодаря общему значению слов придумать себе общие правила и сообразовать с ними весь строй своей жизни, то и он лишь способен следовать в своих действиях ложным правилам и внушать их другим, с тем чтобы последние также следовали им.

Благодаря этому заблуждения распространяются среди людей шире и более опасны у них, чем у животных. Человек, если ему угодно (а ему угодно каждый раз, когда кажется, что это будет способствовать его цели), может также преднамеренно проповедовать ложные идеи, т. е.

лгать, и тем самым подрывать сами предпосылки человеческого общения и мирного сосуществования людей. В обществах животных такие явления не могут иметь места, так как животные оценивают нечто как благо или зло на основании собственного ощущения, а не на основании чужих жалоб, причины которых они не способны понимать, не видя их.

Привычка слушать других приводит, далее, к тому, что словам философов и схоластов иногда слепо верят, если даже они лишены всякого смысла, что чаще всего бывает в том случае, когда слова эти придуманы докторами, для того чтобы скрыть свое собственное невежество и создать видимость, будто ими сказано нечто значительное, между тем как на самом деле ими ничего не сказано. Наконец, способность речи вызывает у человека соблазн высказываться и в том случае, когда он вообще ничего не думает, а так как человек считает истинным то, что говорит, то он обманывает самого себя. У животного же не может быть самообмана. Таким образом, благодаря речи человек становится не лучше, а лишь сильнее.

4. Под наукой (scientia) мы понимаем истины, содержа- щиеся в теоретических утверждениях, т. е. во всеобщих положениях и выводах из них. Когда речь идет лишь о достоверности фактов, то мы говорим не о науке, а о знании (cognitio).

Наука начинается лишь с того знания, благодаря которому мы постигаем истину, содержащуюся в каком- нибудь утверждении; она есть познание какого-нибудь предмета на основании его причины, или познание его возникновения посредством правильной дедукции.

Знание есть также правильное понимание возможной истинности какого-нибудь положения; такое понимание мы получаем путем правильного умозаключения из установленных опытом следствий. Оба указанных вида дедукции мы называем обычно доказательствами. Однако первый вид дедукции считают более ценным, чем второй, и для этого есть вполне достойное основание.

Ибо для нас ведь более ценно знать, как мы можем использовать имеющиеся в наличии причины, чем делать заключения о прошлых причинах, которых мы не можем вернуть. Демонстративное познание a priori для нас возможно поэтому лишь относительно тех вещей, возникновение которых зависит от воли самого человека.

5. В этом смысле строго доказательной является большая часть положений о величине; наука о них называется геометрией.

Так как причина тех свойств, которыми обладают отдельные фигуры, заключается в линиях, которые мы сами проводим, и так как начертание фигур зависит от нашей воли, то для познания любого свойства фигуры требуется лишь, чтобы мы сделали все выводы ,из той конструкции, которую сами построили при начертании фигуры.

То, что геометрия считается демонстративной и действительно является строго доказательной наукой, обусловливается тем обстоятельством, что мы сами рисуем фигуры. Предметы же и явления созданы по воле Бога, и, сверх того, большая часть их, например эфир, недоступна нашим взорам. Поэтому мы и не можем выводить их свойства из причин, которых не видим.

Однако, исходя из видимых нами свойств, мы можем посредством умозаключений познать, что могли существовать те или иные причины этих свойств. Мы называем этот вид доказательства доказательством a posteriori, а науку, применяющую этот метод,— физикой.

Поскольку, однако, при познании явлений природы, имеющих своей основой движение, нельзя делать заключений от последующего к предыдущему без знания тех следствий, к которым ведет определенная форма движения, и нельзя делать за- ключений относительно следствий движения без знания количества, т. е.

без геометрии, то и физик необходимым образом вынужден пользоваться кое-где в своей науке методом доказательства a priori. Вот почему физика — я имею в виду настоящую физику, построенную на математике,— обычно причисляется к прикладным математическим наукам.

Ибо математическими обычно называют те науки, которым мы обучаемся не путем опыта и эксперимента, а при помощи учителей и на основании правил. Чистой математикой мы называем ту науку, которая исследует количества in abstractu и потому не нуждается в познании предметов. Чистой математикой являются, таким образом, геометрия и арифметика.

К смешанной же или прикладной математике относятся те науки, которые в своих доказательствах должны принимать во внимание и то и другое свойство предметов. К ним принадлежат астрономия, музыка, физика и ее отдельные отрасли, многообразие которых соответствует многообразию видов и частей космоса.

Кроме того, метод доказательства a priori можно применить в политике и в этике, т. е.

в науках о справедливости (justum, aequum) и несправедливости (injustum, iniquum), ибо мы сами создаем принципы, служащие нам масштабом для познания сущности того и другого, или, иначе говоря, причины справедливости, т. е. законы и соглашения.

В самом деле, ведь до появления прочных соглашений и законов люди, подобно животным, не знали ни справедливости, ни несправедливости и не имели понятия ни о добре, ни о зле.

Источник: https://bookucheba.com/pervoistochniki-filosofii-knigi/rechi-naukah-13927.html

Читать

ГЛАВА X О РЕЧИ И НАУКАХ
sh: 1: –format=html: not found

Мишель Монтень

Опыты

Michel de Montaigne

Les Essais

© А. Бобович, перевод, примечания. Наследники, 2015

© Ф. Коган-Бернштейн, перевод. Наследники, 2015

© Н. Рыкова, перевод. Наследники, 2015

© А. Смирнов, примечания. Наследники, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

К читателю

Это искренняя книга, читатель. Она с самого начала предуведомляет тебя, что я не ставил себе никаких иных целей, кроме семейных и частных. Я нисколько не помышлял ни о твоей пользе, ни о своей славе. Силы мои недостаточны для подобной задачи.

Назначение этой книги – доставить своеобразное удовольствие моей родне и друзьям: потеряв меня (а это произойдет в близком будущем), они смогут разыскать в ней кое-какие следы моего характера и моих мыслей и, благодаря этому, восполнить и оживить то представление, которое у них создалось обо мне.

Если бы я писал эту книгу, чтобы снискать благоволение света, я бы принарядился и показал себя в полном параде. Но я хочу, чтобы меня видели в моем простом, естественном и обыденном виде, непринужденным и безыскусственным, ибо я рисую не кого-либо иного, а себя самого.

Мои недостатки предстанут здесь, как живые, и весь облик мой таким, каков он в действительности, насколько, разумеется, это совместимо с моим уважением к публике.

Если бы я жил между тех племен, которые, как говорят, и посейчас еще наслаждаются сладостной свободою изначальных законов природы, уверяю тебя, читатель, я с величайшей охотою нарисовал бы себя во весь рост и притом нагишом. Таким образом, содержание моей книги – я сам, а это отнюдь не причина, чтобы ты отдавал свой досуг предмету столь легковесному и ничтожному. Прощай же!

Де Монтень

Первого марта тысяча пятьсот восьмидесятого года.

Книга первая

Глава I

Различными средствами можно достичь одного и того же

Если мы оскорбили кого-нибудь и он, собираясь отомстить нам, волен поступить с нами по своему усмотрению, то самый обычный способ смягчить его сердце – это растрогать его своею покорностью и вызвать в нем чувство жалости и сострадания. И, однако, отвага и твердость – средства прямо противоположные – оказывали порою то же самое действие.

Эдуард, принц Уэльский1, тот самый, который столь долго держал в своей власти нашу Гиень2, человек, чей характер и чья судьба отмечены многими чертами величия, будучи оскорблен лиможцами и захватив силой их город, оставался глух к воплям народа, женщин и детей, обреченных на бойню, моливших его о пощаде и валявшихся у него в ногах, пока, продвигаясь все глубже в город, он не наткнулся на трех французов-дворян, которые с невиданной храбростью, одни сдерживали натиск его победоносного войска. Изумление, вызванное в нем зрелищем столь исключительной доблести, и уважение к ней притупили острие его гнева и, начав с этих трех, он пощадил затем и остальных горожан.

Скандербег3, властитель Эпира, погнался как-то за одним из своих солдат, чтобы убить его; тот, после тщетных попыток смягчить его гнев униженными мольбами о пощаде, решился в последний момент встретить его со шпагой в руке.

Эта решимость солдата внезапно охладила ярость его начальника, который, увидев, что солдат ведет себя достойным уважения образом, даровал ему жизнь.

Лица, не читавшие о поразительной физической силе и храбрости этого государя, могли бы истолковать настоящий пример совершенно иначе.

Император Конрад III, осадив Вельфа, герцога Баварского, не пожелал ни в чем пойти на уступки, хотя осажденные готовы смириться с самыми позорными и унизительными условиями, и согласился только на то, чтобы дамам благородного звания, запертым в городе вместе с герцогом, позволено было выйти оттуда пешком, сохранив в неприкосновенности свою честь и унося на себе все, что они смогут взять. Они же, руководясь великодушным порывом, решили водрузить на свои плечи мужей, детей и самого герцога. Императора до такой степени восхитил их благородный и смелый поступок, что он заплакал от умиления; в нем погасло пламя непримиримой и смертельной вражды к побежденному герцогу, и с этой поры он стал человечнее относиться и к нему и к его подданным4.

На меня одинаково легко могли бы воздействовать и первый и второй способы. Мне свойственна чрезвычайная склонность к милосердию и снисходительности.

И эта склонность во мне настолько сильна, что меня, как кажется, скорее могло бы обезоружить сострадание, чем уважение.

А между тем для стоиков жалость есть чувство, достойное осуждения; они хотят, чтобы, помогая несчастным, мы в то же время не размягчались и не испытывали сострадания к ним.

Итак, приведенные мною примеры кажутся мне весьма убедительными; ведь они показывают нам души, которые, испытав на себе воздействие обоих названных средств, остались неколебимыми перед первым из них и не устояли перед вторым.

В общем, можно вывести заключение, что открывать свое сердце состраданию свойственно людям снисходительным, благодушным и мягким, откуда проистекает, что к этому склоняются скорее натуры более слабые, каковы женщины, дети и простолюдины.

Напротив, оставаться равнодушным к слезам и мольбам и уступать единственно из благоговения перед святынею доблести есть проявление души сильной и непреклонной, обожающей мужественную твердость, а также упорной. Впрочем, на души менее благородные то же действие могут оказывать изумление и восхищение.

Пример тому – фиванский народ, который, учинив суд над своими военачальниками и угрожая им смертью за то, что они продолжали выполнять свои обязанности по истечении предписанного и предсказанного им срока, с трудом оправдал Пелопида5, согнувшегося под бременем обвинений и добившегося помилования лишь смиренными просьбами и мольбами; с другой стороны, когда дело дошло до Эпаминонда6, красноречиво обрисовавшего свои многочисленные заслуги и с гордостью и высокомерным видом попрекавшего ими сограждан, у того же народа не хватало духа взяться за баллотировочные шары и, расходясь с собрания, люди всячески восхваляли величие его души и бесстрашие.

Дионисий Старший7, взяв после продолжительных и напряженных усилий Регий8 и захватив в нем вражеского военачальника Фитона, человека высокой доблести, упорно защищавшего город, пожелал показать на нем трагический пример мести.

Сначала он рассказал ему, как за день до этого он велел утопить его сына и всех его родственников. На это Фитон ответил, что они, стало быть, обрели свое счастье на день раньше его.

Затем Дионисий велел сорвать с него платье, отдать палачам и водить по городу, жестоко и позорно бичуя и, сверх того, понося гнусными и оскорбительными словами.

Фитон, однако, стойко сохранял твердость и присутствие духа; идя с гордым и независимым видом, он напоминал громким голосом, что умирает за благородное и правое дело, за то, что не пожелал предать тирану родную страну, и грозил последнему близкой карой богов.

Дионисий, прочитав в глазах своих воинов, что похвальба поверженного врага и его презрение к их вождю и его триумфу не только не возмущают их, но что, напротив, изумленные столь редким бесстрашием, они начинают проникаться сочувствием к пленнику, готовы поднять мятеж и даже вырвать его из рук стражи, велел прекратить это мучительство и тайком утопить его в море.

Изумительно суетное, поистине непостоянное и вечно колеблющееся существо – человек. Нелегко составить о нем устойчивое и единообразное представление.

Вот перед нами Помпей, даровавший пощаду всему городу мамертинцев9, на которых он перед тем был сильно разгневан, единственно из уважения к добродетелям и великодушию одного их согражданина – Зенона10; последний взял на себя бремя общей вины и просил только о единственной милости: чтобы наказание понес он один. С другой стороны, человек, который оказал Сулле гостеприимство, проявив подобную добродетель в Перузии11, нисколько не помог этим ни себе, ни другим.

Источник: https://www.litmir.me/br/?b=221380&p=39

Читать онлайн электронную книгу Опыты The Essays – Глава X. О речи живой и о речи медлительной бесплатно и без регистрации!

ГЛАВА X О РЕЧИ И НАУКАХ

Не всем таланты все дарованы бывают1

Это относится, как мы можем убедиться, и к красноречию; одним свойственна легкость и живость в речах, и они, как говорится, за словом в карман не полезут, во всеоружии всегда и везде, тогда как другие, более тяжелые на подъем, напротив, не вымолвят ни единого слова, не обдумав предварительно своей речи и основательно не поработав над нею. И подобно тому, как дамам советуют иногда, в каких играх и телесных упражнениях им лучше участвовать, чтобы выставить напоказ все, что в них есть самого привлекательного2, так и я на вопрос, какой из этих двух видов красноречия, которым в наше время пользуются преимущественно проповедники и адвокаты, под стать первым и какой – вторым, я посоветовал бы человеку, говорящему медлительно, стать проповедником, а человеку, говорящему живо, адвокатом. Ведь обязанности первого предоставляют ему сколько угодно досуга для подготовки, а кроме того, его деятельность постоянно протекает в одном направлении, спокойно и ровно, в то время как обстоятельства, в которых живет и действует адвокат, в любое мгновение могут принудить его к поединку, причем неожиданные наскоки противника выбивают его подчас из седла и ему тут же на месте приходится изыскивать новые приемы защиты.

Между тем при свидании папы Климента с королем Франциском, происходившем в Марселе, вышло как раз наоборот.

Господин Пуайе3, человек, всю жизнь выступавший в судах, можно сказать, там воспитавшийся и высоко там ценимый, получив поручение произнести приветственную речь папе, имел достаточно времени, чтобы хорошенько поразмыслить над нею, и, как говорят, привез ее из Парижа в совершенно готовом виде.

Но в тот самый день, когда его речь должна была быть произнесена, папа, опасаясь, как бы в приветственном слове ему не сказали чего-нибудь такого, что могло бы задеть находившихся при нем послов других государей, уведомил короля о желательном и, по его мнению, соответствующем месту и времени содержании речи.

К несчастью, однако, это было совсем не то, над чем трудился господин Пуайе, так что подготовленная им речь оказалась ненужною, и ему надлежало в кратчайший срок сочинить новую. Но так как он почувствовал себя неспособным к выполнению этой задачи, ее пришлось взять на себя господину кардиналу Дю Белле4.

Труд адвоката сложнее труда проповедника, и все же мы встречаем, по-моему, больше сносных адвокатов, чем проповедников. Так, по крайней мере, обстоит дело во Франции.

Нашему остроумию, как кажется, более свойственны быстрота и внезапность, тогда как уму – основательность и медлительность. Но как тот, кто, не располагая досугом для подготовки, остается немым, так и тот, кто говорит одинаково хорошо, независимо от того, располагал ли он перед этим досугом, представляют собою крайности.

О Севере Кассии5 рассказывают, что он говорил значительно лучше без предварительного обдумывания своей речи и что своими успехами он скорее обязан удаче, чем прилежанию. Рассказывают также, что ему шло на пользу, если его раздражали во время произнесения речи, и что противники остерегались задевать его за живое, опасаясь, как бы гнев не удвоил его красноречия6.

Я знаю, по личному опыту, людей с таким складом характера, с которым несовместима кропотливая и напряженная подготовка. Если у таких людей мысль в том или ином случае не течет легко и свободно, она становится не способною к чему-либо путному.

Мы говорим об иных сочинениях, что от них несет маслом и лампой, так как огромный труд, который в них вложен авторами, сообщает им отпечаток шероховатости и неуклюжести.

К тому же стремление сделать как можно лучше и напряженность души, чрезмерно скованной и поглощенный своим делом, искажают ее творение, калечат, душат его, вроде того, как это происходит иногда с водой, которая, будучи сжата и стеснена своим собственным напором и изобилием, не находит для себя выхода из открытого, но слишком узкого для нее отверстия.

У людей с таким характером, о котором я здесь говорю, бывает иногда так: им вовсе не требуется толчков извне, пробуждающих бурные страсти, как, например, ярость Кассия, – такое волнение было бы для них слишком грубым, их натура нуждается не в возбуждении, а во вдохновении – в каких-либо особых впечатлениях, неожиданных и внезапных. Человек подобного душевного склада, предоставленный себе, бывает вял и бесплоден. Легкое волнение придает ему жизнь и пробуждает талант.

Я плохо умею управлять и распоряжаться собой. Случай имеет надо мной большую власть, чем я сам. Обстоятельства, общество, в котором я нахожусь, наконец, звучание моего голоса извлекают из моего ума больше, чем я мог бы обнаружить в себе, занимаясь самоисследованием или употребляя его на потребу себе самому.

Мои речи, впоследствии этого, стоят больше, чем мои писания, если вообще допустимо выбирать между вещами, которые не имеют никакой ценности.

Со мной бывает и так, что я не нахожу себя там, где ищу, и, вообще, я чаще нахожу себя благодаря счастливой случайности, чем при помощи самоисследования.

Допустим, что мне удалось выразить на бумаге нечто тонкое и остроумное (я очень хорошо понимаю, что для другого может быть плохо то, что для меня очень хорошо; оставим ложную скромность: каждый старается в меру своих способностей).

И вдруг моя мысль настолько от меня ускользает, что я уже больше не знаю, что я хотел сказать; и случается, что сторонний человек понимает меня лучше, чем я сам.

Если бы я пускал в ход бритву всякий раз, когда в этом является надобность7, от меня бы ровно ничего не осталось. Но может настать такой час, когда забытое мною озарится светом более ясным, чем белый день, и тогда я буду только удивляться моей теперешней растерянности.

Источник: https://librebook.me/the_essays/vol3/10

Book for ucheba
Добавить комментарий