ГЛАВА XVI О ЛИЦЕМЕРНЫХ МОРАЛИСТАХ

Примечание к главе XVI

ГЛАВА XVI О ЛИЦЕМЕРНЫХ МОРАЛИСТАХ

' В Китае различают два типа министров:одни — министры подписывающие,онипринимают просителей и подписываютбумаги; другие называютсяминистрами-мыслителями;на ихобязанности лежит составлять проекты,рассматривать те, которые им представляют,и предлагать изменения в управлении,требуемые обстоятельствами и временем.

==266

Глава XVII о преимуществах, вытекающих из установленных выше принципов

Я только вкратце остановлюсь напреимуществах, которые могут из нихизвлечь частные лица; они будут заключатьсяв том, что люди получат ясные идеи о тойсамой нравственности, предписаниякоторой были до сих пор двусмысленны ипротиворечивы, что позволяло самымбезрассудным людям всегда находить вее правилах оправдание для своегобезумного поведения.

К тому же, лучше узнав свои обязанности,каждый отдельный человек будет болеенезависим от мнения своих друзей; он небудет совершать несправедливостей,которые часто без его ведома заставляетего совершать общество, где он вращается,и в то же время он будет свободен отдетского опасения показаться смешным;это опасение разлетается, как призрак,в присутствии разума, но возбуждаетстрах в робких и непросвещенных душах,готовых пожертвовать своими вкусами,покоем и удовольствиями, а иногда идобродетелью прихоти и капризам желчныхмеланхоликов, критики которых не можетизбежать тот, кто имел несчастьепознакомиться с ними.

Подчиняясь исключительно разуму идобродетели, частный человек сможеттогда относиться с презрением к этимпредрассудкам и развить в себе мужественныеи смелые чувства, составляющиеотличительную черту характерадобродетельного человека, — чувства,желательные в каждом гражданине иобязательные для высокопоставленныхлиц.

Как сможет человек, поставленныйна высокий пост, преодолеть всепрепятствия, которыми те или иныепредрассудки загромождают путь к общемублагу; как сможет он сопротивлятьсяугрозам и интригам власть имущих, частозаинтересованных в том, чтобы народбедствовал, если его душа не будетнедоступна для всякого рода подстрекательств,опасений и предрассудков.

Итак, мне кажется, что знаниевышоустановленных принципов доставляетчастному лицу по крайней мере следующеепреимущество: оно дает ему ясную иопределенную идею о добродетели,освобождает его в этом отношении отвсякого беспокойства, дает покой егосовести и,

==267

следовательно, доставляет ему внутренниеи тайные радости, связанные с добродетельнымповедением.

Выгоды же, которые может из этого знанияизвлечь общество, несомненно, болеезначительны.

В согласии с этими принципамиможно было бы, если смею так выразиться,составить катехизис добродетельногоповедения, простые, верные и общедоступныеправила которого показали бы людям, чтодобродетель неизменна по своей цели,но не по средствам, способствующимдостижению ее; что поэтому следуетсчитать поступки безразличными самипо себе, понимать, что нужды государстваопределяют, какие из них заслуживаютуважения, а какие презрения, и, наконец,что дело законодателя, обязанного знать,что для народа полезно, определятьмомент, когда данное поведение перестаетбыть добродетельным и становитсяпорочным.

Раз эти принципы будут приняты, тозаконодателю легко будет погаситьфакелы фанатизма и суеверия, уничтожитьзлоупотребления, преобразовать варварскиеобычаи, которые, быть может, и былиполезны сначала, но затем стали гибельныдля человечества, — обычаи, которыепродолжают держаться только потому,что люди боятся, как бы уничтожение ихне вызвало возмущения в народах, привыкшихпринимать выполнение некоторых поступковза самую добродетель, как бы оно непривело к жестоким и продолжительнымвойнам, не вызвало мятежей, которыевсегда опасны для людей обыкновенныхи которые могут предвидеть и усмиритьтолько люди с твердым характером иобширным умом.

Следовательно, ослабляя тупое благоговениелюдей перед старыми законами и обычаями,государи получают возможность очиститьземлю от большей части прискорбныхбедствий и средства к упрочениюгосударства.

Теперь, когда интересы государстваизменились и законы, в прошлом полезныепри его образовании, сделались вредными,эти самые законы вследствие уважения,которым они продолжают пользоваться,должны неизбежно привести государствок гибели.

Кто сомневается в том, чтопадение римской республики былоследствием нелепого уважения к старымзаконам и что это слепое уважениевыковало цепи, которыми Цезарь сковалсвою родину? Когда Рим после разрушенияКарфагена находился на вершине своеговеличия, римляне должны были

==268

понять, что их государству грозитпотрясение вследствие противоречиямежду их интересами, обычаями и законами;они должны были понять, что для спасениягосударства вся республика должнапоторопиться произвести в законах иуправлении преобразования, требуемыевременем и обстоятельствами, и особеннопоспешить предотвратить изменения,которые желало внести в пего личноечестолюбие — этот самый опасныйзаконодатель. Римляне и прибегли бы кэтому средству, если бы у них были ясныепредставления о нравственности. Наученныеисторией других народов, они увиделибы, что те самые законы, которые привелиих на вершину величия, не могли ихудержать там; они поняли бы, что государствоподобно кораблю, который одни ветрывынесли на простор, где он встречаетдругие ветры, грозящие ему гибелью, еслиопытный и искусный кормчий не изменитбыстро курса. Эта государственная истинабыла известна Локку, который, когда егозаконы вводились в Каролине, пожелал,чтобы срок их действия был ограниченодним столетием и чтобы по истеченииэтого срока они были уничтожены, еслине будут пересмотрены и вновь утвержденынародом; он понимал, что управлениегосударством воинственным требует иныхзаконов, чем управление государствомторговым, и что его законы, полезные дляразвития торговли и промышленности,могут оказаться гибельными для этойколонии, если ее соседи станут воинственнымии обстоятельства потребуют, чтобы жителиКаролины стали народом более воинственным,чем торговым.

Применим эти идеи Локка к ложным религиям— и мы быстро убедимся в глупости ихизобретателей и их последователей.

Всамом деле, всякий, кто захочет исследоватьрелигии (которые все, за исключениемнашей, дело рук человеческих), увидит,что ни одна из них не является плодомработы великого и обширного умазаконодателя, но все — плодом узкогоума частного лица; поэтому ни одна изэтих ложных религий не была основанана законах и на принципе общественнойпользы, этом вечно неизменном принципе,способном применяться к различнымположениям, в которых может последовательнонаходиться какой-нибудь народ, —единственном принципе, который должныпризнавать те, кто хочет по примеруАнастасиев, Риппердов, Тахмасп-Кули-ханов'*и Дженгиров основать новую религию,полезную для людей. Если бы

==269

при образовании ложных религий всегдаследовали этому принципу, то сохранилибы за ними все, что в них есть полезного;ни Тартар, ни Элизиум2* не были быуничтожены, так как законодатель могбы делать из них более или менее приятныеили страшные картины соответственнобольшей Finn меньшей силе своего воображения.

Если бы эти религии были освобожденыот всего, что есть в них вредного, онине подчиняли бы умы постыдному игуглупого легковерия, а тогда сколькопреступлений, сколько суеверий исчезлобы с земли! Тогда жители Большой Явы',думающие при малейшем заболевании, чтонаступил час смерти, не стали бы торопитьсяидти к богу своих отцов, молить о смертии быть готовыми умереть; тогда жрецынапрасно старались бы вырвать у нихсогласие умереть, чтобы задушить ихсобственными руками и съесть их. Персияне стала бы поддерживать ужасную сектудервишей, с оружием в руках требующихмилостыни, безнаказанно убивающихвсякого несогласного с их принципами,поднявших руку даже на шаха и вонзившихмеч в грудь Амурада3*. Мужестворимлян, таких же суеверных, как негры2, не стало бы зависеть от аппетитасвященных цыплят. Наконец, на Востокерелигии не явились бы источникомпродолжительных и жестоких войн3сарацинов с христианами, а затем, подзнаменами Омара и Али4*, сарациновмежду собой — войн, заставивших, вероятно,сочинить басню, которой воспользовалсяодин индостанский князь для обузданиянеблагоразумного рвения одного имама.«Подчинись, — говорил ему имам, — волевсевышнего! Земля получит его святойзакон, победа всюду предшествует Омару.Ты видишь, что Аравия, Персия, Сирия, всяАзия покорены, что римский орел поверженв прах правоверным и меч ужаса врученкалифу. По этим несомненным знакампризнай истинность моей религии и ещеболее превосходство Корана, простотуего догматов и милосердие нашего закона:наш бог — не жестокий бог, он гордитсянашими радостями. Душа моя, говоритМагомет, сильнее загорается и быстрееподымается к небу, когда я вдыхаюблагоухание ароматов и отдаюсьсладострастным любовным ласкам.Венценосный червь, долго ли ты будешьеще противиться своему богу? Откройглаза, узри суеверия и пороки, которымизаражен твой народ; неужели ты все ещебудешь лишать его просвещения, даруемогоАлькораном?»

==270

«Имам, — отвечал этот государь, — некогдав республике бобров, подобно тому какв моем государстве, стали жаловатьсяна ограбление нескольких кладовых идаже на убийства.

Для предупрежденияэтих преступлений достаточно былооткрыть несколько общественных кладовых,расширить большие тракты и назначитьнесколько полицейских отрядов.

Сенатбобровой республики готов уже был этосделать, когда вдруг один из заседавшихв сенате воскликнул, взглянув на небеснуюлазурь: «Возьмем пример с человека; ондумает, что этот воздушный дворецвыстроен, обитаем и управляем болеемогущественным, чем он, существом, поназванию Мишапур.

Введем этот догмат,и пусть народ подчинится ему. Убедимего, что по повелению этого бога каждуюпланету сторожит некий гений, которыйвидит наши поступки и награждает добрых,а злых наказывает; когда эта вера будетпринята, мы освободимся от преступлений».

Он замолчал; начали совещаться иобсуждать, его идея понравилась своейновизной и была принята; и вот эта религиябыла введена, и обитатели республикибобров стали жить вначале по-братски.

Но вскоре возник крупный спор: одниутверждали, что песчинки, из которыхМишапур сделал землю, ему поднеславыдра, а другие — что мускусная крыса.Спор разгорелся, народ разделился,сначала стали осыпать друг другаоскорблениями, потом перешли к драке,фанатизм разгорелся вовсю. До учрежденияэтой религии случались отдельные кражии убийства, а теперь возгореласьгражданская война, и половина народабыла истреблена. Пусть эта басня, —прибавил индийский князь, — послужиттебе уроком, жестокий имам, и не надейсядоказать мне истинность и пользу религии,опустошающей мир».

Из этой главы следует, что, если бызаконодатель имел право, согласно сизложенными принципами, производить взаконах, обычаях и ложных религиях всеизменения, требуемые временем иобстоятельствами, он мог бы устранитьпричину множества бедствий и, безсомнения, обеспечить покой народу иупрочить государство.

К тому же как много света эти самыепринципы могли бы пролить на нравственность,выяснив нам неизбежную зависимостьмежду нравами страны и ее законами,указав нам, что наука о нравственностиесть не что

==271

иное, как наука о законодательстве.Несомненно, что тогда моралистыприлежнее занимались бы этой наукой ив состоянии были бы поднять ее до такойстепени совершенства, которую теперьрассудительные люди могут представитьсебе только смутно и о которой даже ине воображают, что она может бытькогда-нибудь достигнута4.

Если почти во всех государствах законыне связаны между собой и кажутся чем-точисто случайным, то лишь потому, чтосоздатели их, руководствовавшиесяразличными взглядами и интересами, малозаботились о согласовании их.

Возникновениецелого свода законов похоже на образованиенекоторых островов: крестьяне желаюточистить свои поля от хвороста, ненужныхтрав и грязи; для этого они их бросаютв реку, течение сносит этот материал,который, скопляясь вокруг кучки камышей,постепенно укрепляется и образует здесьнаконец твердую землю.

А между тем достоинство законов зависитот единства взглядов законодателя, отвзаимной зависимости законов. Но длятого, чтобы установить эту зависимость,надо иметь возможность относить их всек одному простому принципу, каковымявляется общественная польза, т. е.

польза наибольшего числа людей,подчиненных одной и той же формеправления, принципу, всю обширность иплодотворность которого никто неподозревает, принципу, который обнимаетвсю нравственность и законоведение,который многие повторяют, не понимаяего, и о котором сами законодатели имеюттолько поверхностное представление,по крайней мере если о том судить победствиям почти всех народов земли 5.

Источник: https://studfile.net/preview/6723814/page:27/

Глава xvi о лицемерных моралистах: лицемером я называю того, кто прп изучении нравственности не

ГЛАВА XVI О ЛИЦЕМЕРНЫХ МОРАЛИСТАХ

Лицемером я называю того, кто прп изучении нравственности не опирается на желание счастья человечеству, а слишком занят самим собой. Таких людей много, их можно узнать, с одной стороны, по равнодушию, с которым они относятся к порокам, пагубным для государства, с другой — по тому, как горячо онп нападают на частные пороки.

Напрасно эти люди уверяют, что ими руководит стремление к общественному благу.

Им можно ответить: если бы вас действительно воодушевляло это стремление, ваша ненависть к какому-либо пороку была бы соразмерна злу, которое этот порок приносит обществу, и если вас возмущает зрелище недостатков, даже приносящих малый ущерб государству, то как должны вы относиться к незнанию средств, необходимых для образования доблестных, бескорыстных и великодушных граждан? Как должны вы печалиться, видя недостатки в законодательстве и в распределении налогов, открывая их в военной дисциплине, решающей часто исход сражений и опустошение многих провинций? Глубоко растроганные этим видом, вы, по примеру Нервы1*, должны были бы проклясть день, делающий вас свидетелем страданий вашего отечества, и самим положить конец своей жизни или по крайней мере последовать примеру того добродетельного китайца, который, справедливо возмущенный притеснениями вельмож, предстал перед императором и принес ему свои жалобы: «Я пришел, — заявил он, — отдать себя на казнь, которой были преданы шестьсот моих сограждан за такого рода увещения, и предупреждаю тебя, чтобы ты приготовился к новым казням; в Китае осталось еще 18 тысяч хороших патриотов, которые будут приходить к тебе по очереди и требовать от тебя такой же платы за то же дело». Сказав это, он замолчал, и император, пораженный его твердостью, пожаловал ему награду, самую лестную для добродетельного человека: наказание виновных и уничтожение налогов.

Вот как проявляется любовь к народному благу. Если, скажу я этим критикам, вы действительно одушевлены такой любовью, ваша ненависть ко всякому пороку будет соразмерна злу, которое он приносит государству; но если вас живо трогают только недостатки, приносящие вам вред, то вы не имеете права на имя моралистов — вы только эгоисты.

Итак, моралист может стать полезным отечеству только путем полного отказа от личных интересов и глубокого изучения науки законодательства.

Лишь тогда он в состоянии взвешивать выгоды или невыгоды какого-либо закона или обычая п судить о том, должен ли он быть сохранен пли уничтожен; ибо мы очень часто бываем вынуждены мпрпться с злоупотреблениями и даже с варварскими обычаями.

Если в Европе так долго терпели дуэли, то потому, что в государствах, где не существует такой горячей любви к отечеству, какая была в Риме, где мужество не развивается постоянными войнами, моралисты не могли, пожалуй, придумать лучшего средства, чтобы поддержать в гражданах храбрость и обеспечить государство мужественными защитниками; этой терпимостью онп рассчитывали купить большое благо за счет малого зла. В этом частном случае они ошиблись, но есть множество случаев, когда люди бывают принуждены к такому выбору. Часто только по выбору из двух зол можно узнать гениального человека. Нам не нужны все этп педанты, влюбленные в ложную идею совершенства. Нет ничего опаснее для государства, чем эти высокопарные и лишенные ума моралисты, сосредоточившиеся на небольшом круге идей и повторяющие слова своих любовниц; они постоянно проповедуют умеренность в желаниях и хотят искоренить страсти из всех сердец; они не понимают, что их предписания, полезные для некоторых частных лиц, поставленных в особые условия, были бы гибелью для государств, принявших их.

В самом деле, еслп, как учит нас история, сильные страсти, подобно гордости и патриотизму греков и римлян, фанатизму арабов, алчности флибустьеров, всегда порождают грозных воинов, то всякий человек, который поведет против таких солдат людей, лишенных страсти, противопоставит яростным волкам робких ягнят.

Поэтому- то мудрая природа снабдила сердца людей предохранительным против рассуждений этих философов средством. Поэтому государства, готовые мысленно подчиниться их предписаниям, в действительности постоянно их нарушают.

Без этого нарушения народ, добросовестно следующий этим предписаниям, сделался бы предметом презрения у других народов и их рабом.

Чтобы определить, до какого пункта следует возбуждать пли умерять пламя страстей, человек должен обладать обширным умом, способным охватить все части управления государством.

Тот, кто им одарен, предназначен как бы самой природой для исполнения при законодателе должности министра-мыслителя1 и может оправдать слова Цицерона: «Умный человек никогда не бывает простым гражданином, но всегда настоящим государственным мужем».

Прежде чем перейти к изложению выгод, которые принесли бы миру более широкие и более здравые нравственные идеи, замечу мимоходом, что эти же самые идеи могли бы быть очень полезны для всех наук, и особенно для истории, успехи которой суть одновременно причина и следствие успехов нравственности.

Писатели были бы тогда лучше осведомлены об истинном предмете истории и, описывая частную жизнь государей, сообщали бы только подробности, способные осветить их характер; они не стали бы так тщательно изображать их нравы, их домашние пороки и добродетели; они поняли бы, что народ требует от государя отчета о его указах, а не его ужинах, что народу интересно познать человека в своем государстве лишь постольку, поскольку человек участвует в решениях государя; и что для того, чтобы поучать и нравиться, они должны заменить пустые анекдоты радостной или горестной картиной народного благоденствия или нищеты и описанием причин, их вызвавших. Простое описание этой картины навело бы на множество полезных размышлений и реформ.

Сказанное об истории я распространяю на метафизику и на юриспруденцию. Мало существует наук, которые не имели бы отношения т* нравственности. Цепь, связывающая их между собой, обширнее, чем мы думаем: в мире все между собой связано.

ПРИМЕЧАНИЕ К ГЛАВЕ XVI

1 В Китае различают два типа министров: одни — министры подписывающие они принимают просителей и подписывают бумаги; другие называются шпжюф&ът-мыслит елями; на их обязанности лежит составлять проекты, рассматривать те, которые им представляют, и предлагать изменения в управлении, требуемые обстоятельствами и временем.

Источник: КЛОД Адриан ГЕЛЬВЕЦИЙ. Сочинения в 2-х томах. Том 1. 1975

Источник: https://bookucheba.com/pervoistochniki-filosofii-knigi/xvi-litsemernyih-moralistah-12620.html

Об уме. Рассуждение 2. Об уме по отношению к обществу. Глава XVI. О лицемерных моралистах

ГЛАВА XVI О ЛИЦЕМЕРНЫХ МОРАЛИСТАХ

Лицемером я называю того, кто при изучении нравственности не опирается на желание счастья человечеству, а слишком занят самим собой. Таких людей много, их можно узнать, с одной стороны, по равнодушию, с которым они относятся к порокам, пагубным для государства, с другой – по тому, как горячо они нападают на частные пороки.

Напрасно эти люди уверяют, что ими руководит стремление к общественному благу.

Им можно ответить: если бы вас действительно воодушевляло это стремление, ваша ненависть к какому-либо пороку была бы соразмерна злу, которое этот порок приносит обществу, и если вас возмущает зрелище недостатков, даже приносящих малый ущерб государству, то как должны вы относиться к незнанию средств, необходимых для образования доблестных, бескорыстных и великодушных граждан? Как должны вы печалиться, видя недостатки в законодательстве и в распределении налогов, открывая их в военной дисциплине, решающей часто исход сражений и опустошение многих провинций? Глубоко растроганные этим видом, вы, по примеру Нервы, должны были бы проклясть день, делающий вас свидетелем страданий вашего отечества, и самим положить конец своей жизни или по крайней мере последовать примеру того добродетельного китайца, который, справедливо возмущенный притеснениями вельмож, предстал перед императором и принес ему свои жалобы: «Я пришел, – заявил он, – отдать себя на казнь, которой были преданы шестьсот моих сограждан за такого рода увещения, и предупреждаю тебя, чтобы ты приготовился к новым казням; в Китае осталось еще 18 тысяч хороших патриотов, которые будут приходить к тебе по очереди и требовать от тебя такой же платы за то же дело». Сказав это, он замолчал, и император, пораженный его твердостью, пожаловал ему награду, самую лестную для добродетельного человека: наказание виновных и уничтожение налогов.

Вот как проявляется любовь к народному благу. Если, скажу я этим критикам, вы действительно одушевлены такой любовью, ваша ненависть ко всякому пороку будет соразмерна злу, которое он приносит государству; но если вас живо трогают только недостатки, приносящие вам вред, то вы не имеете права на имя моралистов – вы только эгоисты.

Итак, моралист может стать полезным отечеству только путем полного отказа от личных интересов и глубокого изучения науки законодательства.

Лишь тогда он в состоянии взвешивать выгоды или невыгоды какого-либо закона или обычая и судить о том, должен ли он быть сохранен или уничтожен; ибо мы очень часто бываем вынуждены мириться с злоупотреблениями и даже с варварскими обычаями.

Если в Европе так долго терпели дуэли, то потому, что в государствах, где не существует такой горячей любви к отечеству, какая была в Риме, где мужество не развивается постоянными войнами, моралисты не могли, пожалуй, придумать лучшего средства, чтобы поддержать в гражданах храбрость и обеспечить государство мужественными защитниками; этой терпимостью они рассчитывали купить большое благо за счет малого зла. В этом частном случае они ошиблись, но есть множество случаев, когда люди бывают принуждены к такому выбору. Часто только по выбору из двух зол можно узнать гениального человека. Нам не нужны все эти педанты, влюбленные в ложную идею совершенства. Нет ничего опаснее для государства, чем эти высокопарные и лишенные ума моралисты, сосредоточившиеся на небольшом круге идей и повторяющие слова своих любовниц; они постоянно проповедуют умеренность в желаниях и хотят искоренить страсти из всех сердец; они не понимают, что их предписания, полезные для некоторых частных лиц, поставленных в особые условия, были бы гибелью для государств, принявших их.

В самом деле, если, как учит нас история, сильные страсти, подобно гордости и патриотизму греков и римлян, фанатизму арабов, алчности флибустьеров, всегда порождают грозных воинов, то всякий человек, который поведет против таких солдат людей, лишенных страсти, противопоставит яростным волкам робких ягнят.

Поэтомуто мудрая природа снабдила сердца людей предохранительным против рассуждений этих философов средством. Поэтому государства, готовые мысленно подчиниться их предписаниям, в действительности постоянно их нарушают.

Без этого нарушения народ, добросовестно следующий этим предписаниям, сделался бы предметом презрения у других народов и их рабом.

Чтобы определить, до какого пункта следует возбуждать или умерять пламя страстей, человек должен обладать обширным умом, способным охватить все части управления государством.

Тот, кто им одарен, предназначен как бы самой природой для исполнения при законодателе должности министра-мыслителя и может оправдать слова Цицерона: «Умный человек никогда не бывает простым гражданином, но всегда настоящим государственным мужем».

Прежде чем перейти к изложению выгод, которые принесли бы миру более широкие и более здравые нравственные идеи, замечу мимоходом, что эти же самые идеи могли бы быть очень полезны для всех наук, и особенно для истории, успехи которой суть одновременно причина и следствие успехов нравственности.

Писатели были бы тогда лучше осведомлены об истинном предмете истории и, описывая частную жизнь государей, сообщали бы только подробности, способные осветить их характер; они не стали бы так тщательно изображать их нравы, их домашние пороки и добродетели; они поняли бы, что народ требует от государя отчета о его указах, а не его ужинах, что народу интересно познать человека в своем государстве лишь постольку, поскольку человек участвует в решениях государя; и что для того, чтобы поучать и нравиться, они должны заменить пустые анекдоты радостной или горестной картиной народного благоденствия или нищеты и описанием причин, их вызвавших. Простое описание этой картины навело бы на множество полезных размышлений и реформ.

Сказанное об истории я распространяю на метафизику и на юриспруденцию. Мало существует наук, которые не имели бы отношения к нравственности. Цепь, связывающая их между собой, обширнее, чем мы думаем: в мире все между собой связано.

Гельвеций. Рассуждение 2. Об уме по отношению к обществу

  • Глава I. Общая идея
  • Глава II. О честности по отношению к отдельному лицу
  • Глава III. Об уме по отношению к отдельному лицу
  • Глава IV. О том, что необходимо должны уважать в других только себя самих
  • Глава V. О честности по отношению к отдельному сообществу
  • Глава VI. О средствах утвердиться в добродетели
  • Глава VII. Об уме по отношению к отдельным сообществам
  • Глава VIII. О разнице между суждениями общества и суждениями отдельных сообществ
  • Глава IX. О хорошем тоне и о светском обращении
  • Глава Х. Почему человек, которым восхищается народ, не всегда бывает уважаем светскими людьми
  • Глава XI. О честности по отношению к народу
  • Глава XII. Об уме по отношению к народу
  • Глава XIII. О честности в различные эпохи и у различных народов
  • Глава XIV. Добродетели, основанные на предрассудке, и истинные добродетели
  • Глава XV. Какую пользу может принести нравственности знание принципов, установленных в предыдущих главах
  • Глава XVI. О лицемерных моралистах
  • Глава XVII. О преимуществах, вытекающих из установленных выше принципов
  • Глава XVIII. Об уме, рассматриваемом по отношениею к различным векам и странам
  • Глава XIX. Уважение к различным видам ума во все времена соразмерно связанному с ними интересу
  • Глава XX. Об уме, рассматриваемом по отношению к различным странам
  • Глава XXI. Взаимное презрение народов зависит от их тщеславия
  • Глава XXII. Почему народы считают даром природы качества, которыми они обязаны форме правления
  • Глава XXIII. О причинах, задерживающих до сего времени прогресс нравственности
  • Глава XXIV. О средствах усовершенствования нравственности
  • Глава XXV. О честности по отношению ко всему миру
  • Глава XXVI. Об уме по отношению ко всему миру

Источник: https://tainoe.o-nas.info/index.php/books/289-gelvecii-ob-ume/3093-ob-ume-2-16

Онлайн чтение книги Ярмарка тщеславия Vanity Fair ГЛАВА XVII, о том, при каких обстоятельствах капитан Доббин приобрел фортепьяно

ГЛАВА XVI О ЛИЦЕМЕРНЫХ МОРАЛИСТАХ

Если есть на Ярмарке Тщеславия выставка, на которую рука об руку приходят и Чувство и Сатира, где вы натыкаетесь на самые неожиданные контрасты, как смехотворные, так и печальные, где одинаково уместно и горячее сочувствие, и открытое, беспощадное осмеяние, – так это одно из тех публичных сборищ, объявления о коих пачками публикуются ежедневно на последней странице газеты “Таймс” и на коих с таким достоинством председательствовал покойный мистер Джордж Робинс. Мне думается, в Лондоне нет человека, который не побывал бы на этих сборищах, и каждый, кто чувствует в себе жилку моралиста, не может не задуматься с внезапным и странным холодком в душе о том, когда настанет и его черед и когда по иску Диогена или указанию судебного исполнителя аукционист пустит с молотка библиотеку покойного Эпикура, его мебель, посуду, гардероб и изысканные вина.

У любого из посетителей Ярмарки Тщеславия, будь он хоть самый черствый себялюбец, сердце сжимается от сострадания при виде этой неприглядной стороны похорон скончавшегося друга. Останки милорда Богача покоятся и семенном склепе; ваятели вырежут надпись на могильной плите, правдиво вещающую о его добродетелях и о скорби наследника, который уже распоряжается его добром.

Какой гость, сидевший за столом Богача, пройдет без вздоха мимо знакомого дома, где в семь часов так весело загорались огни, где так гостеприимно распахивались парадные двери и подобострастные слуги звонко выкрикивали ваше имя от площадки к площадке, пока вы поднимались по удобной лестнице и пока оно не достигало того покоя, где радушный старый Богач приветствовал своих друзей! Сколько их у него было и с каким благородством он их принимал! Как остроумны бывали здесь люди и как они становились угрюмы, едва за ними закрывалась дверь! И сколь обходительны бывали здесь те, кто поносил и ненавидел друг друга во всяком ином месте. Он был чванлив, но при таком поваре чего не проглотишь! Он был, пожалуй, скучноват, но разве такое вино не оживляет всякой беседы? “Нужно раздобыть несколько бутылок его бургонского за любую цену!” – кричат безутешные друзья в его клубе. “Я приобрел эту табакерку на распродаже у старого Богача, – говорит Пинчер, пуская ее по рукам, – одна из метресс Людовика Пятнадцатого; миленькая вещица, не правда ли? Прелестная миниатюра!” И тут начинается разговор о том, как молодой Богач расточает отцовское состояние.

Но как, однако, изменился дом! Фасад испещрен объявлениями, на которых жирными прописными буквами перечисляется по статьям все выставленное на продажу.

Из окна верхнего этажа свесился обрывок ковра; с полдюжины носильщиков толчется на грязном крыльце; сени кишат потрепанными личностями с восточной наружностью, которые суют вам в руки печатные карточки и предлагают за вас торговаться.

Старухи и коллекционеры наводнили верхние комнаты, щупают пологи у кроватей, тычут пальцами в матрацы, взбивают перины и хлопают ящиками комодов.

Предприимчивые молодые хозяйки вымеряют зеркала и драпировки, соображая, подойдут ли они к их новому обзаведению (Сноб будет потом несколько лет хвастать, что приобрел то-то или то-то на распродаже у Богача), а мистер Аукционист, восседая на большом обеденном столе красного дерева внизу в столовой и размахивая молоточком из слоновой кости, выхваливает свои товары, пуская в ход все доступные ему средства красноречия – энтузиазм, уговоры, призывы к разуму, отчаяние, – орет на своих помощников, подтрунивает над нерешительностью мистера Дэвидса, наседает на мистера Мосса, умоляет, командует, вопит – пока молоток не опускается с неумолимостью рока и мы не переходим к следующему номеру. О Богач, кто мог бы подумать, сидя за широчайшим столом, на котором сверкало серебро и столовое белье ослепительной белизны, что в один прекрасный день мы увидим на почетном месте такое блюдо, как орущий Аукционист!

Распродажа подходила к концу. Великолепная гостиная работы лучших мастеров, знаменитый ассортимент редких вин (все они приобретались по любой цене покупателем-знатоком, обладавшим отличным вкусом), богатейший фамильный серебряный сервиз были проданы в предшествующие дни.

Некоторые из самых тонких вин (пользовавшихся большой славой среди любителей-соседей) были куплены дворецким нашего друга, Джона Осборна, эсквайра, с Рассел-сквер, для своего хозяина, знавшего их очень хорошо.

Небольшая часть самых расхожих предметов из столового серебра досталась каким-то молодым маклерам.

И вот, когда публику стали соблазнять всякой мелочью, восседавший на столе оратор принялся расхваливать достоинства портрета, который он хотел сбыть с рук какому-нибудь наивному покупателю: ото было уже далеко не то избранное и многочисленное общество, которое посещало аукцион в предшествовавшие дни.

– Номер триста шестьдесят девять! – надрывался Аукционист. – Портрет джентльмена на слоне. Кто даст больше за джентльмена на слоне? Поднимите картину повыше, Блоумен, и дайте публике полюбоваться на этот номер!

Какой-то долговязый бледный джентльмен в военном мундире, скромно сидевший у стола красного дерева, не мог удержаться от улыбки, когда этот ценный помер был предъявлен к осмотру мистером Блоуменом.

– Поверните-ка слона к капитану, Блоумен! Сколько мы предложим за слона, сэр?

Но капитан, весь залившись краской и совершенно сконфузившись, отвернулся. Аукционист тем временем продолжал, повергая его в еще большее смущение:

– Ну, скажем, двадцать гиней за это произведение искусства? Пятнадцать? Пять? Назовите вашу цену! Да ведь один джентльмен без слона стоит пять фунтов.

– Удивляюсь, как слон не свалится под ним, – заметил какой-то присяжный шутник. – Уж больно седок-то упитанный.

Это замечание (едущий на слоне был изображен весьма дородным мужчиной) вызвало дружный смех в зале.

– Не пытайтесь сбить цену этой редкостной вещи, мистер Мосс, – сказал мистер Аукционист, – пусть уважаемая публика хорошенько рассмотрит этот шедевр; поза благородного животного вполне отвечает натуре; джентльмен в нанковом жакете, с ружьем в руках, выезжает на охоту; вдали виднеется баньяновое дерево и пагода; перед нами, очевидно, какой-то примечательный уголок наших славных восточных владений. Сколько даете за этот номер? Прошу вас, джентльмены, не задерживайте меня здесь на целый день.

Кто-то дал пять шиллингов. Услыхав это, военный джентльмен взглянул в ту сторону, откуда исходило такое щедрое предложение, и увидел другого офицера, под руку с молодой дамой.

Оба они, казалось, весьма забавлялись происходившей сценой; в конце концов картина пошла за полгинеи и досталась им.

Заметив эту парочку, сидевший у стола еще больше прежнего удивился и сконфузился: голова его ушла в воротник и он отвернулся, как будто желая избежать неприятной встречи.

Мы не собираемся перечислять здесь все другие предметы, которые Аукционист имел честь предложить открытому соисканию в этот день, кроме лишь одной вещи: это было маленькое фортепьяно, доставленное вниз с верхнего этажа (большой рояль из гостиной был вывезен раньше). Молодая дама попробовала его быстрой и ловкой рукой (заставив офицера снова покраснеть и вздрогнуть), и когда настала очередь фортепьяно, агент дамы стал торговать его.

Но тут он встретил препятствие. Еврей, состоявший в роли адъютанта при офицере у стола, стал наддавать цену против еврея, нанятого покупщиками слона, и из-за маленького фортепьяно загорелась оживленная битва, которую Аукционист усиленно разжигал, подбодряя обоих противников.

Наконец, когда соревнование уже порядочно затянулось, капитан и дама, купившие слона, отказались от дальнейшей борьбы; молоток опустился, Аукционист объявил: “За мистером Льюисом, двадцать пять!” И таким образом шеф мистера Льюиса стал собственником маленького фортепьяно. Сделав это приобретение, он выпрямился в своем кресле с видом величайшего облегчения и в эту самую минуту был замечен своими неудачливыми соперниками. Дама сказала своему кавалеру:

– Слушай, Родон, ведь это капитан Доббин!

Вероятно, Бекки была недовольна новым фортепьяно, взятым для нее напрокат, или же хозяева инструмента потребовали его обратно, отказав в дальнейшем кредите; а может быть, ее особенное пристрастие к тому фортепьяно, которое она только что пыталась приобрести, объясняется воспоминаниями о давно минувших днях, когда она играла на нем в комнате нашей милой Эмилии Седли?

Ибо аукцион происходил в старом доме на Рассел-сквер, где мы провели несколько вечеров в начале этого повествования. Старый добряк Джон Седли разорился. Его имя было объявлено в списке неисправных должников на Лондонской бирже, а за этим последовали его банкротство и коммерческая смерть.

Дворецкий мистера Осборна скупил часть знаменитого портвейна и перевез его в погреб по другую сторону сквера.

Что же касается дюжины столовых серебряных ложек и вилок прекрасной работы, продававшихся на вес, и дюжины таких же десертных, то нашлось три молодых биржевых маклера (фирма “Дейл, Спигот и Дейл” на Треднидл-стрит), которые раньше вели дела со стариком и видели с его стороны много хорошего в те дни, когда он был так мил и любезен со всеми, с кем ему приходилось вести дела, – они-то и послали доброй миссис Седли эти жалкие обломки крушения, выразив тем свое уважение к ней. Что же касается фортепьяно, то, поскольку оно принадлежало Эмилии и та могла больно чувствовать его отсутствие и нуждаться в нем теперь, а капитан Уильям Доббин умел играть на нем так же, как танцевать на канате, нам остается предположить, что капитан приобрел его не для собственной надобности.

Словом, фортепьяно было в тот же вечер доставлено в крошечный домик на улице, идущей от Фулем-роуд, – на одной из тех лондонских улочек, которые носят такие изысканно-романтические названия (эту, в частности, именовали: Виллы св.

Аделаиды, Анна-Мария-роуд, Вест) и где дома кажутся кукольными; где обитатели, выглядывающие из окон бельэтажа, должны, как представляется зрителю, сидеть, опустив ноги в гостиную нижнего этажа; где кусты в палисадниках круглый год цветут детскими передничками, красными носочками, чепчиками и т. и.

(роlyandria polygynia); где до вас доносятся звуки разбитых клавикордов и женского пения; где пивные кружки висят на заборах, просушиваясь на солнышке; где по вечерам вы встретите конторщиков, устало бредущих из Сити.

На одной из таких улиц и находилось жилище мистера Клепа, конторщика мистера Седли, и в этом убежище приклонил голову добрый старик с женой и дочерью, когда произошел крах.

Джоз Седли, когда известие о постигшем семью несчастье дошло до него, поступил так, как и следовало ожидать от человека с его характером. Он не поехал в Лондон, но написал матери, чтобы она обращалась к его агентам за любой суммой, какая ей потребуется, так что его добрые, удрученные горем старики родители могли на первых порах не страшиться бедности.

Совершив это, Джоз продолжал жить по-прежнему в челтнемском пансионе. Он ездил кататься в своем кабриолете, пил красное вино, играл в вист, рассказывал о своих индийских похождениях, а ирландка-вдова по-прежнему утешала и улещала его.

Денежный подарок Джоза, как ни нуждались в нем, не произвел на родителей большого впечатления; и я слышал, со слов Эмилии, что ее удрученный отец впервые поднял голову в тот день, когда был получен ящичек с ложками и вилками вместе с приветом от молодых маклеров; он разрыдался, как ребенок, и был растроган гораздо больше, чем даже его жена, которой было адресовано это подношение.

Эдвард Дейл, младший компаньон фирмы, непосредственный исполнитель этого поручения, давно уже заглядывался на Эмилию и теперь воспользовался случаем, чтобы сделать ей предложение, невзирая ни на что. Женился он много позже, в 1820 году, на мисс Луизе Кате (дочери владельца фирмы “Хайем и Кате”, видного хлеботорговца), взяв за нею крупный куш.

Сейчас он великолепно устроен и живет припеваючи со своим многочисленным семейством в собственной элегантной вилле на Масуэл-Хилл. Однако воспоминание об этом добром малом не должно отвлекать нас от главной темы нашего рассказа.

Надеюсь, читатель составил себе слишком хорошее мнение о капитане и миссис Кроули, чтобы предположить, будто им могла прийти в голову мысль наведаться в столь отдаленный квартал, как Блумсбери, если бы они знали, что семейство, которое они решили осчастливить своим посещением, не только окончательно сошло со сцены, но и осталось без всяких средств и не могло уже пригодиться молодой чете. Ребекка была чрезвычайно поражена, когда увидела, что в уютном старом доме, где она была так обласкана, хозяйничают барышники и маклаки, а укромное достояние жившей в нем семьи отдано на поток и разграбление. Через месяц после своего бегства она вспомнила об Эмилии, и Родон с довольным ржанием выразил полнейшую готовность опять повидаться с молодым Джорджем Осборном.

– Он очень приятный знакомый, Бек, – заметил шутник. – Я охотно продал бы ему еще одну лошадь. И я с удовольствием сразился бы с ним на бильярде. В нашем положении он был бы нам, так сказать, весьма полезен, миссис Кроули.

Ха-ха-ха! – Эти слова не следует понимать в том смысле, что у Родона Кроули было заранее обдуманное намерение обобрать мистера Осборна.

Он только искал этим своей законной выгоды, которую на Ярмарке Тщеславия каждый гуляка-джентльмен считает должной данью со стороны своего ближнего.

Старуха тетка не слишком торопилась “угомониться”. Прошел целый месяц. Мистер Боулс продолжал отказывать Родону в приеме; его слугам не удавалось получить доступ в дом на Парк-лейн; его письма возвращались нераспечатанными.

Мисс Кроули ни разу не вышла из дому – она была нездорова, – и миссис Бьют все еще жила у нее и не оставляла ее ни на минуту. Это затянувшееся пребывание пасторши в Лондоне не предвещало молодым супругам ничего хорошего.

– Черт, я начинаю теперь понимать, почему она все сводила нас в Королевском Кроули, – сказал как-то Родон.

– Вот лукавая бабенка! – вырвалось у Ребекки.

– Ну что же! Я об этом не жалею, если ты не жалеешь! – воскликнул капитан, все еще страстно влюбленный в жену, которая вместо ответа наградила его поцелуем и, конечно, была немало удовлетворена великодушным признанием супруга.

“Если бы он не был так непроходимо глуп, – думала она, – я могла бы что-нибудь из него сделать”.

Но она никогда не давала ему заметить, какое составила себе о нем мнение: по-прежнему, с неиссякаемым терпением слушала его рассказы о конюшне и офицерском собрании, смеялась его шуткам, выказывала живейший интерес к Джоку Спатердашу, у которого пала упряжная лошадь, и к Бобу Мартингейлу, которого забрали в игорном доме, и к Тому Синкбарзу, который предполагал участвовать в скачках с препятствиями. Когда Родон возвращался домой, она была оживленна и счастлива; когда он собирался куда-нибудь, она сама торопила его; если же он оставался дома, она играла ему и пела, приготовляла для него вкусные напитки, заботилась об его обеде, грела ему туфли и баловала как мокла. Лучшие из женщин – лицемерки (я это слышал от своей бабушки). Мы и не знаем, как много они от нас скрывают; как они бдительны, когда кажутся нам простодушными и доверчивыми; как часто их ангельские улыбки, которые не стоят им никакого труда, оказываются просто-напросто ловушкой, чтобы подольститься к человеку, обойти его или обезоружить, – я говорю вовсе не о записных кокетках, но о наших примерных матронах, этих образцах женской добродетели. Кому не приходилось видеть, как жена скрывает от всех скудоумие дурака-мужа или успокаивает ярость своего не в меру расходившегося повелителя? Мы принимаем это любезное нам рабство как нечто должное и восхваляем за него женщину; мы называем это прелестное лицемерие правдой. Добрая жена и хозяйка – по необходимости лгунья. И супруг Корнелии был жертвой обмана так же, как и Потифар. – но только на другой манер.

Эти трогательные заботы превратили закоренелого повесу Родона Кроули в счастливого и покорного супруга. Его давно не видели ни в одном из злачных мест, которых он был завсегдатаем.

Приятели справлялись о нем раза два в его клубах, но не особенно ощущали его отсутствие: в балаганах Ярмарки Тщеславия люди редко ощущают отсутствие того или другого из своей среды.

Сторонящаяся общества, всегда улыбающаяся и приветливая жена, удобная квартирка, уютные обеды и непритязательные вечера – во всем этом было очарование новизны и тайны. Их брак еще не стал достоянием молвы; сообщение о нем еще не появилось в “Морнинг пост”.

Кредиторы Родона слетелись бы к ним толпой, если бы узнали о его женитьбе на бесприданнице. “Мои родные на меня не ополчатся”, – говорила Ребекка с горьким смехом. И она соглашалась спокойно ждать, когда старая тетка примирится с их браком, и не требовала для себя места в обществе.

Так жила она в Бромптоне, не видя никого или видясь лишь с теми немногими сослуживцами мужа, которые допускались в ее маленькую столовую. Все они были очарованы Ребеккой. Скромные обеды, смех, болтовня, а потом музыка восхищали всех, кто принимал участие в этих удовольствиях.

Майору Мартингейлу никогда не пришло бы в голову спросить у них их брачное свидетельство. Капитан Сннкбарз был в полнейшем восторге от искусства Ребекки приготовлять пунш. А юный поручик Спатердаш (он необычайно пристрастился к игре в пикет, и потому Кроули частенько его приглашали) был явно и без промедления пленен миссис Кроули. Но осмотрительность и осторожность ни на минуту ее не покидали, а репутация отчаянного и ревнивого вояки, укрепившаяся за Кроули, была еще более надежной и верной защитой для его милой женушки.

В Лондоне есть немало высокородных и высокопоставленных джентльменов, никогда не посещавших дамские гостиные. Поэтому, хотя о женитьбе Родона Кроули, может быть, и говорили по всему графству, где, разумеется, миссис Бьют разгласила эту новость, но в Лондоне в ней сомневались или на нее не обращали внимания, а то и вовсе о ней не знали.

Родон с комфортом жил в кредит. У него был огромный капитал, состоявший из долгов, а если тратить его с толком, такого капитала может хватить человеку на много-много лет. Некоторые светские жуиры умудряются жить на него во сто раз лучше, чем живут даже люди со свободными средствами.

В самом деле, кто из лондонских жителей не мог бы указать десятка человек, пышно проезжающих мимо него, в то время как сам он идет пешком, – людей, которых балуют в свете и которых провожают до кареты поклоны лавочников; людей, которые не отказывают себе ни в чем и живут неизвестно на что.

Мы видим, как Джек Мот гарцует в Парке или катит на своем рысаке по Пэл-Мэл; мы едим его обеды, подаваемые на изумительном серебре. “Откуда все это берется? – спрашиваем мы. – И чем это кончится?” – “Дорогой мой, – сказал как-то Джек, – у меня долги во всех европейских столицах”.

В один прекрасный день должен наступить конец, но пока Джек живет в свое удовольствие; всякому лестно пожать ему руку, все пропускают мимо ушей темные слушки, которые время от времени гуляют о нем в городе, и его называют добродушным, веселым и беспечным малым.

Увы, надо признаться, что Ребекка вышла замуж как раз за джентльмена такого сорта. Дом его был полная чаша, в нем было все, кроме наличных денег, в которых их menage {Хозяйство (франц.).} довольно скоро почувствовал острую нужду.

И вот, читая однажды “Газету” и натолкнувшись на извещение, что “поручик Дж.

Осборн, вследствие покупки им чина, производится в капитаны вместо Смита, который переводится в другой полк”, Родон и высказал о поклоннике Эмилии то мнение, которое привело к визиту наших новобрачных на Рассел-сквер.

Когда Родон с женой, увидев капитана Доббина, поспешили к нему, чтобы расспросить о катастрофе, обрушившейся на старых знакомых Ребекки, нашего приятеля уже и след простыл, и кое-какие сведения им удалось собрать только от случайного носильщика, или старьевщика, попавшегося им на аукционе.

– Посмотри-ка на этих носатых, – сказала Бекки, весело усаживаясь в коляску с картиною под мышкой. – Точно коршуны на поле битвы.

– Не знаю. Никогда не бывал в сражении, моя дорогая. Спроси у Мартннгейла, он был в Испании адъютантом генерала Блейзиса.

– Он очень милый старичок, этот мистер Седли, – заметила Ребекка. – Право, мне жаль, что с ним случилась беда.

– Ну, у биржевых маклеров банкротство… они к этому, знаешь, привыкли, – заявил Родон, сгоняя муху, севшую на шею лошади.

– Как жаль, Родон, что нам нельзя приобрести что-нибудь из столового серебра, – мечтательно продолжала его супруга. – Двадцать пять гиней чудовищно дорого за это маленькое фортепьяно. Мы вместе покупали его у Бродвуда для Эмилии, когда она окончила школу. Оно стоило только тридцать пять.

– Этот… как его там… Осборн… теперь, пожалуй, даст тягу, раз семейство разорилось. Недурной афронт для твоей хорошенькой приятельницы. А, Бекки?

– Думаю, что она это переживет, – ответила Ребекка с улыбкой. И они покатили дальше, заговорив о чем-то другом.

Источник: https://librebook.me/vanity_fair/vol1/18

Аморальные моралисты. 10 великих лицемеров

ГЛАВА XVI О ЛИЦЕМЕРНЫХ МОРАЛИСТАХ

Оруэлл, автор великолепного «Скотного двора» и «1984», подаривший нам образ Большого брата, сам был не против цензуры и политических преследований, если это кого надо цензура и преследования.

Его очень беспокоил коммунизм, поэтому он вел записи в маленькой книжечке, куда вписал досье на больше сотни знакомых, которых подозревал в симпатии к красным и считал “криптокоммунистами” и “попутчиками” коммунизма. Этим списком он добровольно поделился с властями.

Типичные характеристики: Кигсли Мартин — “Загнивающий либерал. Очень неискренен”, Стивен Спендер — “Легко поддается влиянию. Склонность к гомосексуальности”. Бернард Шоу – “Никаких связей, но определенно прорусский по всем основным вопросам.”

Ай-я-яй!

Айн Рэнд и социалка

Автор знаменитой книги «Атлант расправил плечи» воспевала капитализм, самостоятельность и независимость от государства. О всяких там любителях жировать на пособие она отзывалась очень строго. А еще, кстати, она не верила во вред курения, и ее положительные персонажи смолили сигарету за сигаретой, как и сама Айн.

Кончилось все это печально. Когда Рэнд заболела раком легких, гонораров на лечение не хватило, и ей пришлось обращаться за государственной помощью. Ты скажешь: ну, не умирать же человеку. А вот ее духовная наставница, Изабелла Патерсон, была верна идеалам свободного рынка и предпочла умереть нищей и больной, но не прикоснулась к бюджетным денежкам.

Генри Дэвид Торо и жизнь на природе

Этим автором мучают американских школьников. Он написал мемуары об уединенной жизни на берегу озера и стал иконой экологов, выживальщиков и противников потребительского образа жизни.

Но, во-первых, до великого единения с природой Торо как-то ухитрился спалить половину леса, неправильно устроив костер. А во-вторых, домик был не его, а его учителя, ужинать он ездил в город, а грязные вещи отвозил стирать своей маме. Черт, дайте нам домик, обед и прачку, мы тоже хотим забацать мемуары.

Стивен Спилберг и чистое творчество

Всякий, наверное, знает и любит хотя бы один фильм Спилберга. И, наверное, все согласятся с мнением великого режиссера в том, что современная манера Голливуда штамповать бесконечные римейки и сиквелы, отвратительна. Стивен очень резко отзывается о фильмах, вышедших за последние 20 лет, и обвиняет голливудских продюсеров в корыстности.

Эй, но ведь это же он стал продюсером и уломал Майкла Бэя снимать продолжения “Трансформеров”, продолжения, которые бы открыли врата ада, если бы их могла открыть глупость сценария и дурная актерская игра! Мы уж не говорим о продолжении “Парка юрского периода”.

Жан-Жак Руссо и отцовская любовь

Во времена Руссо с детьми обходились без сантиментов. Спасибо ему, он начал учить современников любить малышей, играть с ним, гулять, давать им побольше свободы…

Но своих пятерых от любовницы Руссо моментально определил в детские дома. Маму их он убедил, что так будет лучше. Когда Вольтер раскритиковал Руссо, написав, что тот бросил детей на пороге приюта, философ совершенно серьезно ответил, что все это ложь, никого он на пороге не бросал, а аккуратно занес младенцев в здание.

Кстати, о Вольтере. И цензуре

Вольтера мы знаем как вольнодумца, атеиста, защитника всяческих свобод. Это благодаря его влиянию все культурные люди сегодня содрогаются, услышав, что кто-то хочет сжечь на костре “50 оттенков серого” или ввести цензуру в интернете.

Конфликт с Руссо заставил Вольтера оставить эти глупые, свободолюбивые мысли. Сначала писатели обменивались гадкими письмами, но после выхода у Руссо книги “Письма с горы”, нервы у Вольтера сдали, он прикинулся истовым христианином и призвал правительство тираж сжечь, а автора прищучить. Как бы сказали в наши дни: слив засчитан.

Томас Дэй и идеальная жена

Дэй был английским просветителем. Он выступал против рабства, жестокого обращения с животными, раздавал деньги беднякам и написал нравоучительную детскую книжку, которой долго мучили английских школьников.

Но с личной жизнью у Дэя не складывалось. Он был одержим идеей воспитать идеальную супругу.

Поэтому он взял себе в дом двух хорошеньких воспитанниц, 11 и 12 лет, уехал с ними в уединенное место и принялся воспитывать в них… нет, не то, что вы подумали, а смелость.

 Загонял в море плавать (одна чуть не потонула), требовал, чтоб они не ныли, когда болели оспой, лил на руки горячий воск, стрелял в сторону девочек из пистолета. Потом решил, что они какие-то тупые и трусливые и сплавил замуж.

В конце концов ему удалось добиться руки одной несчастной доверчивой женщины, которую он изолировал от семьи, увез в глушь и замучил прогрессивным сельским хозяйством (кто сказал Стерлигов!?) А умер Дэй, когда его сбросил необъезженный жеребец: гуманист из принципа не хотел мучить животное выездкой, но оно этого не оценило.

Лев Толстой и исключительная щедрость

Толстой у нас тоже гуманист, все помнят это из школы.

По крайней мере, человек он был совестливый – сделает гадость и раскаивается. Например, по молодости он спал с крестьянками, прислугой, соблазнил горничную своей тети, которую потом прогнали за беременность. Обо всем этом он зачем-то написал и дал почитать заметки невесте. А потом еще жаловался, что в первую брачную ночь невеста была холодна как фарфоровая кукла.

За 48 лет брака жена родила ему 13 детей, притом успевая вести хозяйство и помогать с рукописями. Позже выяснилось, что Софья сама была талантливой писательницей, но по понятной причине ей было немного некогда. А Толстой продолжал спать с разными женщинами.

В конце жизни писателю захотелось сделать щедрый жест – отказаться от авторских прав. С жестами у него вообще было легко, он как-то еще в юности, например, проиграл в карты главное здание в своем имении. Отказ от авторских означал бы, что в случае его смерти, жена не получила бы солидную сумму.

Софья была в ярости, она угрожала ему самоубийством, рылась в его документах, получила за свои скандалы диагноз “дегенеративной двойной конституции: паранойяльной и истерической, с преобладанием первой» и вечное клеймо корыстной тетки в истории. А Толстой все-таки успел переписать завещание.

Диккенс и бедные сиротки

Чарльз Диккенс открыл современникам глаза на страдания сироток и бедняков. Читая его книги, хочется верить, что уж он-то точно входил в какой-то тайный орден Добра.

Скорее наоборот. В своих убеждениях Диккенс был изрядным расистом, садистом и упертым монархистом. А в его личной жизни и вовсе царил мрак. С женой Катериной они прожили 20 лет.

За этот срок бедная женщина родила 10 детей, пережила два выкидыша, а в остальное время, в основном, приходила в себя и страдала от послеродовой или предродовой депрессии.

Малыши нравились отцу только в первые годы жизни, а потом откровенно раздражали.

Со временем Диккенс решил, что жена у него какая-то скучная, да и мать плохая. С прискорбием написав об этом несколько статей в газеты и журналы, он сплавил Катерину в отдельный дом, а большую часть детей отправил сестре жены. Сам же стал жить с симпатичной юной актрисой.

Катерина, кстати, ни слова дурного не сказала о муже. Перед смертью она вручила старые письма Диккенса своей дочери с душераздирающей просьбой: «Отдай их в Британский музей, чтобы люди знали, что он однажды любил меня».

Махатма Ганди и черти что

Ганди – символ доброты, миролюбия, почти что святой.

Но в жизни он творил такое, что даже удивительно, как ему все с рук сошло. То, что он был расистом и дружески переписывался с Гитлером – ерунда. Детей он своих не любил, зажимал деньги на их воспитание, старшего не пустил учиться на юридический, и тот закончил свои дни алкоголиком и проституткой.

Ганди уважал воздержание и считал, что надо практиковаться в противостоянии соблазнам. Для этого, в частности, время от времени ложился в постелей с голой школьницей (внучатой племянницей) и, ну слава богу, вроде бы ничего с ней не делал.

Но курсы воздержания работали так себе. Жене своей Ганди регулярно изменял, в прессе писал о ней гадости, бил ее на регулярной основе и, в конце концов, домучил, запретив дать ей антибиотик, когда она заболела пневмонией.

В общем, на этом фоне информация о том, что у Ганди был еще и прекрасный друг мужского пола (немецкий еврей-бодибилдер, мы сами в шоке),  это даже как-то мило. Кстати, парочка ласково называла друг друга “Верхней палатой” и “Нижней палатой”, и мы надеемся, что, получив эту информацию, вы больше никогда не сможете по-прежнему думать о палатах парламента.

Источник: https://pics.ru/amoralnye-moralisty

Book for ucheba
Добавить комментарий