«К старому товарищу»

А. Герцен

«К старому товарищу»

evgenij565

А. Герцен «К старому товарищу»:

«Прежде дело хотели взять грудью, усердием, отвагой и шли зря, на авось — мы на авось не пойдем».

Письмо А.И. Герцена имеет адресатом конкретного и самого яркого представителя «революционной молодежи», М.Бакунина. У бакунинцев «идея» была проста: захватим власть, распустим государственные институты, которые не дают народу жить правильно и освобожденный народ сам построит правильную жизнь.

А ведь эта вера что все произойдет неизбежно, с помощью спасителя (“пролетариатом”  “научно” заменили “народ”), проскакивает не только у бакунинцев, анархистов.

Маркс тоже  в «научном социализме» объяснял: пролетариат вынужден будет совершить переворот, взять власть и начать упразднять государство.

В чем заключается переворот, как его совершить, какими средствами упразднять для «отмирания» государство – это Маркс и Энгельс отказались разрабатывать («мы не будем заниматься фантазиями»).

 Значение этого письма-предостережения гораздо шире и относится, прежде всего к тем, кто работу по  сознательной, научной разработке всех вопросов, которые стоят перед человеком, человечеством, заменяет доктринерством, верой уже не в бога, а в «единственно научную систему». Проблемы человека и человечества не решаются «переворотом», наскоком, «свержением старого строя».

Пока хоть один пункт в теоретических вопросах построения нового общества не разрешен, новое общество не состоится. Маленькой ошибки в чертежах часто достаточно для получения брака целого изделия, на которое положен огромный труд энтузиастов и героев.

А буржуазия коммунистического разлива опирается на слова классиков: готового чертежа не будет никогда, в процессе работы будем корректировать. Здорово! Нигде, ни в какой серьезной деятельности невозможно изготовить что нибудь сложное, наукоемкое без чертежей, планов, технологий.

Но в общественном строительстве наука не нужна! И так сойдет, мы же умные, придумаем что нибудь. А что эти умные могут придумать, если и сейчас отказываются думать? – Придумают только казарму и «диктатуру пролетариата».

С руководящей и направляющей, с умными и исполнителями, начальниками и подчиненными, тепленькими местечками и для остальных.

Пока массы не поймут того, что надо перестраивать и во что, социальная революция невозможна. Сами угнетенные массы встанут на защиту своих оков – за собственность, за привычку жить так, как жили уже тысячелетия.

А если сами революционеры не до конца понимают, что надо делать, как они объяснят это массам?

Революционеры большевики (да и меньшевики) 17-го года шли на захват власти без четкого чертежа будущего (ввяжемся в драку, а там видно будет). Во многом осознание общественных проблем человечества в их головах было упрощенным (=неверным), основанном на упрощениях, которые ввели в «научный социализм» Маркс и Энгельс. На недоработки, ошибки Маркса наложились ошибки революционеров 17-го года.

Человечеству, чтобы выйти из тупика, системы, которая ведет к человечество к самоуничтожению, надо выйти из тупика сознания.

Так как теоретическую  работу по выходу из капиталистической системы ведут, в основном, на основе марксизма, поэтому ничего не получается.

Вместо свободы мысли – догмы, с помощью которых хотят объяснить современность, жизнь.

А если жизнь не подходит под догмы, то всеми средствами пытаются натянуть мертвые схемы на жизнь, доказывая что жизнь не права, а право «вечное и единственно правильное учение».  

Мертвые держат живых. Сам Маркс просил: «Оставьте мертвецам хоронить мертвых».

Философское, литературное наследие А.И. Герцена не только не устарело, но вследствие снижения уровня постановки проблем человечества за последние 100 лет, сейчас актуально как никогда. Упрощенничество (марксизм, ленинизм, маоизм и т.п.) приводило, приводит всех революционеров и все до единой «социалистические революции»  в тупик, во все тот же капитализм.

Т.20 ч.2 с.848 (из комментариев к статье):

«Письмо четвертое», датированное в автографе июлем 1869 г., по-видимому, было написано именно в это время в Брюсселе.

В письме Герцена к Огареву от 2 июля содержатся мысли, сходные с одним из основных высказываний «Письма четвертого»: «Мне, наконец, и эта государственная деятельность на уничтожение государства и это казенно-бюрократическое устройство уничтожения вещей сдается каким-то delirium ом tremens (белой горячкой). В Nancy я посмотрел, как и в Страсбурге, на изуродованные статуи-памятники и мне жаль стало якобинцев, что они так пакостничали».

Статья продолжала оставаться в рукописи. Характер сохранившегося автографа (наличие ряда мест с незавершенной правкой) заставляет полагать, что работа над «письмами» не была доведена до конца. В письмах к Огареву от 18 и 23 сентября 1869 г. Герцен выражал сожаление, что статья осталась ненапечатанной.

Однако и после смерти Герцена Огарев продолжал считать несвоевременной публикацию писем «К старому товарищу». Наследники Герцена отложили бы по этой причине их обнародование еще на больший срок, если бы в марте 1870 г. H. А.

 Тучковой-Огаревой не было получено письмо от имени никогда не существовавшего Бюро иностранных агентов русского революционного общества «Народная расправа» (письмо было написано С. Г.

 Нечаевым), требовавшее отказа от печатания последних произведений Герцена как вредных для русского революционного движения. Возмущенный характером и тоном этого письма сын Герцена заявил, что считает своим священным долгом опубликовать все произведения отца (см. ЛН, т.

 41-42, стр. 162—163 и «Архив Огаревых», М.—Л., 1930, стр. 78—81) Сборник в который включены были письма «К старому товарищу» вышел в свет осенью 1870 г.

Из книги  А.И. Володина и Б.М. Шахматова «Утопический социализм в России»:

«В произведениях 50-60-х годов («Былое и думы», 1852-68, «Концы и начала», 1862-63, «Письма к противнику», 1864,и др.

), уделяя особое внимание разработке проблем личности и общества, Герцен выступал последовательным критиком как буржуазного индивидуализма, «мещанства», так и уравнительных коммунистических утопий (Бабефа, Каабе и др.).

Стремясь избежать крайностей фатализма и волюнтаризма, понять историю как «свободное и необходимое дело» человека, Герцен развивает идею единства среды и личности, исторических обстоятельств и человеческой воли.

Пересматривая свое прежнее понимание перспектив социального развития Европы, он вновь ставит  вопрос о «современной борьбе капитала с работой».

Теоретическим завещанием  Герцена стала последняя его работа – «К старому товарищу» (1869), в которой , адресуясь к М.А.

Бакунину, Герцен осуждает крайне экстремистские призывы к немедленном социальному перевороту, уничтожению государства, требование не «учить народ», а «бунтовать его».

А.Герцен              К СТАРОМУ ТОВАРИЩУ     с.с. в 30т.т.     т.20 ч.2 с.575 

ПИСЬМО ПЕРВОЕ

Одни мотивы, как бы они ни были достаточны,

не могут быть действительны без достаточных

средств.

Иеремия Бентам

(Письмо к Алекс І)

Нас занимает один и тот же вопрос. Впрочем, один серьезный вопрос и существует на историческом череду. Все остальное — или его растущие силы… или болезни, сопровождающие его развитие, т. е. страдания, которыми новый и более совершенный организм вырабатывается из отживших и тесных форм — прилаживая их к высшим потребностям. Конечное разрешение у нас обоих одно.

Дело между нами вовсе не в разных началах и теориях, а в разных методах и практиках, в оценке сил, средств, времени, в оценке исторического материала. Тяжелые испытания с 1848 разно отозвались на нас. Ты больше остался, как был, тебя жизнь сильно помучила — меня только помяла, но ты был вдали — я стоял возле. Но если я изменился — то вспомни, что изменилось все.

Экономически-социальный вопрос становится теперь иначе, чем он был двадцать лет тому назад.

Он пережил свой религиозный и идеальный, юношеский возраст — так же, как возраст натянутых опытов и экспериментаций в малом виде, самый период жалоб, протеста, исключительной критики и обличенья приближается к концу.

В этом великое знамение его совершеннолетия. Оно достигается наглазно, но не достигнуто — не от одних внешних препятствий, не от одного отпора, но и от внутренних причин. Меньшинство, идущее 

576

вперед, не доработалось до ясных истин, до практических путей до полных формул будущего экономического быта. Большинство — наиболее страдающее — стремится одною частью (городских работников) выйти из него, но удержано старым, традиционным миросозерцанием другой и самой многочисленной части. Знание и пониманье не возьмешь никаким coup d’Etat и никаким coup de tête.

Медленность, сбивчивость исторического хода нас бесит и душит, она нам невыносима, и многие из нас, изменяя собственному разуму, торопятся и торопят других. Хорошо ли это или нет? В этом весь вопрос.

https://www.youtube.com/watch?v=ZqlZyP1_rPY

Следует ли толчками возмущать с целью ускорения внутреннюю работу, которая очевидна? Сомнения нет, что акушер должен ускорять, облегчать, устранять препятствия, но в известных пределах — их трудно устаноить и страшно переступать. На это, сверх логического самоотвержения, надобен акт и вдохновенная импровизация. Сверх того, не везде одинаковая работа — и одни пределы.

Петр I, Конвент научили нас шагать семимильными сапогами, шагать из первого месяца беременности в девятый и ломать без разбора все, что попадется на дороге. Die zerstörende Lust ist eine schaffende Lust — и вперед за неизвестным богом-истребителем, спотыкаясь на разбитые сокровища — вместе с всяким мусором и хламом.

…Мы видели грозный пример кровавого восстания, в минуту отчаяния и гнева сошедшего на площадь и спохватившегося на баррикадах, что у него нет знамени.

Сплоченный в одну дружину, мир консервативный побил его — и следствие этого было то ретроградное движение, которого следовало ожидать, — но что было бы, если б победа стала на сторону баррикад? — в двадцать лет грозные бойцы высказали все, что у них было за душой?..

Ни одной построяющей, органической мысли мы не находим в их завете, а экономические промахи, не косвенно, как политические, а прямо и глубже ведут к разорению, к застою, к голодной смерти.

Наше время — именно время окончательного изучения, того изучения, которое должно предшествовать работе осуществления так, как теория паров предшествовала железным 

577

дорогам. Прежде дело хотели взять грудью, усердием, отвагой и шли зря, на авось — мы на авось не пойдем.

Ясно видим мы, что дальше дела не могут идти так, как шли, что конец исключительному царству капитала и безусловному праву собственности так же пришел, как некогда пришел конец рству феодальному и аристократическому.

Как перед 1789 обмиранье мира средневекового началось с сознания несправедливого соподчинения среднего сословия, так и теперь переворот экономический начался сознанием общественной неправды относительно работников.

Как тогда упрямая и выродившаяся буржуазия тянет сама себя в могилу.

Но общее постановление задачи не дает ни путей, ни средств, ни даже достаточной среды. Насильем их не завоюешь. Подорванный порохом, весь мир буржуазный, когда уляжется дым и расчистятся развалины, снова начнет с разными изменениями какой-нибудь буржуазный мир.

Потому что он внутри не кончен и потому еще, что ни мир построяющий, ни новая организация не настолько готовы, чтоб пополниться, осуществляясь.

Ни одна основа из тех, на которых покоится современный порядок, из тех, которые должны рухнуть и пересоздаться, не настолько почата и расшатана, чтоб ее достаточно было вырвать силой, чтоб исключить из жизни.

Государство, церковь, войско отрицаются точно так же логически, как богословие, метафизика и пр. В известной научной сфере они осуждены, но вне ее академических стен они владеют всеми нравственными силами.

Пусть каждый добросовестный человек сам себя спросит, готов ли он.

Так ли ясна для него новая организация, к которой мы идем, как общие идеалы — коллективной собственности, солидарности, — и знает ли он процесс (кроме простого ломанья), которым должно совершиться превращение в нее старых форм? И пусть, если он лично доволен собой, пусть скажет, готова ли та среда, которая по положению должна первая ринуться в дело.

Знание неотразимо — но оно не имеет принудительных средств — излечение от предрассудков медленно, имеет свои* 

578

фазы и кризисы. Насильем и террором распространяются религии и политики, учреждаются самодержавные империи и нераздельные республики, насильем можно разрушать и расчищать место — не больше. Петрограндизмом социальный переворот дальше каторжного равенства Гракха Бабёфа и коммунистической барщины Кабе не пойдет.

Новые формы должны все обнять и вместить в себе все элементы современной деятельности и всех человеческих стремлений. Из нашего мира не сделаешь ни Спарту, ни бенедиктинский монастырь.

Не душить одни стихии в пользу других следует грядущему перевороту, а уметь все согласовать — к общему благу (как мечтали о страстях фурьеристы).

Экономический переворот имеет необъятное преимущество перед всеми религиозными и политическими революциями — в трезвости своей основы. Таковы должны быть и пути его — таково обращение с данным.

По мере того как он вырастает из состояния неопределенного страданья и недовольства, он невольно становится на реальную почву.

Тогда как все другие перевороты постоянно оставались одной ногой в фантазиях, мистицизмах, верованиях и неоправданных предрассудках патриотических, юридических и пр.

Экономические вопросы подлежат математическим законам. Конечно, математический, как и всякий научный, закон носит доказательства в самом себе и не нуждается ни в эмпирическом оправдании, ни в большинстве . Но для приложения — эмпирическая сторона и все внешние условия осуществления выступают на первый план.

«Мотивы могут быть истинны, но без достаточных средств они не осуществятся». Все это принято во всех делах человеческих и обходится слишком сангвиническими людьми в деле такого значения, как общественное пересоздание.

Какой механик не знает, что его выкладка, формула не перейдет в действительность, пока в ряду явлений, захватываемых ими, будут элементы, неподчиняющиеся, посторонние или подлежащие другим законам.

Большей частью в физическом мире эти возмущающие элементы несложны и легко вводятся в нее, как вес линии маятника, упругость среды, в которой делаются его размахи и пр. В мире исторического развития это не так просто. 

579

Процессы общественного роста, их отклонения и уклонения, их последние

результаты до того переплелись, до того неразымчато вошли в убочайшую глубь народного сознания, что приступ ним вовсе не легок, что с ними надобно очень считаться, — и одним реестром отрицаемого, отданным, как в «приказе по социальной армии», ничего, кроме путаницы, не сделаешь.

Против ложных догматов, против верований, как бы они ни были безумны, одним отрицаньем, как бы оно ни было умно, бороться нельзя, — сказать «не верь!» так же авторитетно и в сущности, нелепо, как сказать «верь!» Старый порядок вещей крепче признанием его, чем материальной силой, его поддерживающей. Это всего яснее там, где у него нет ни карательной, ни принудительной силы, где он твердо покоится на невольной совести, на неразвитости ума и на незрелости новых воззрений[1][49], как в Швейцарии и Англии.

Народное сознание так, как оно выработалось, представляет естественное, само собой сложившееся, безответственное, сырое произведение разных усилий, попыток, событий, удач и неудач людского сожития, разных инстинктов и столкновений — его надобно принимать за естественный факт и бороться с ним, как мы боремся со всем бессознательным, — изучая его, овладевая им и направляя его же средства — сообразно нашей цели.

В социальных нелепостях современного быта никто не виноват и никто не может быть казнен — с большей справедливостью, чем море, которое сек персидский царь, или вечевой колокол, наказанный Иоанном Грозным. Вообще винить, наказывать, отдавать на копья — все это становится ниже нашего пониманья. Надобно проще смотреть, физиологичнее и окончательно пожертвовать уголовной точкой 

580

зрения, а она, по несчастью, прорывается и мешает понятия вводя личные страсти в общее дело и превратную перестановку невольных событий в преднамеренный заговор. Собственность, семья, церковь, государство были огромными воспитательными формами человеческого освобождения и развития — мы выходим из них по миновании надобности.

Обрушивать ответственность за былое и современное на последних представителей «прежней правды», делающейся «настоящей неправдой», так же нелепо, как было нелепо и несправедливо казнить французских маркизов за то, что они не якобинцы, и еще хуже — потому что мы за себя не имеем якобинского оправдания — наивной веры в свою правоту и в свое право. Мы изменяем основным началам нашего воззрения, осуждая целые сословия и в то же время отвергая уголовную ответственность отдельного лица. Это мимоходом — для того, чтоб не возвращаться.

Прежние перевороты делались в сумерках, сбивались с пути, шли назад, спотыкались… и, в силу внутренней неясности, требовали бездну всякой всячины, разных вер и геройств, множество выспренних добродетелей, патриотизмов, пиетизмов. Социальному перевороту ничего не нужно, кроме пониманья и силы, знанья — и средств.

Но пониманье страшно обязывает. Оно имеет свои неотступные угрызения разума и неумолимые упреки логики.

Пока социальная мысль была неопределенна, ее проповедники — сами верующие и фанатики — обращались к страстям и фантазии столько, сколько к уму.

Они грозили собственников карой и разорением, позорили, стыдили их богатством, склоняли их на добровольную бедность страшной картиной ее страданий. (Странное captatio benevolentiae — согласись.) Из этих средств социализм вырос.

Не то надобно доказать собственникам и капиталм, что их обладание грешно, безнравственно, беззаконно (понятия, взятые из совсем иного миросозерцания, чем наше), а то, что [современная монополь их — вредная и обличенная] нелепость, [нуждающаяся в огромных] контрфорсах, чтоб не рухнуть, что эта нелепость пришла к сознанию неимущих, в силу чего оно становится невозможным. Им надобно показать, что борьба против неотвратимого —

581

бессмысленное истощение сил и что чем она упорнее, тем к большим потерям и гибелям она приведет. Твердыню собственности и капитала надобно потрясти расчетом, двойной бухгалтерией, ясным балансом дебета и кредита.

Самый отчаянный скряга не предпочтет утонуть со всем товаром, если может спасти часть его и самого себя, бросая другую за борт.

Для этого необходимо только, чтоб опасность была так же очевидна для него, как возможность спасения.

https://www.youtube.com/watch?v=WRzISUy8xXY

Новый водворяющийся порядок должен являться не только мечом рубящим, но и силой хранительной.

Нанося удар старому миру, он не только должен спасти все, что в нем достойно спасения, но оставить на свою судьбу все немешающее, разнообразное, своеобычное.

Горе бедному духом и тощему художественным смыслом перевороту, который из всего былого и нажитого сделает скучную мастерскую, которой вся выгода будет состоять в одном пропитании, и только в пропитании.

Вся статья

evgenij565

          Распределение через продажу, магазины, уничтожает жизнь на Планете.Частная собственность предполагает частнособственническое распределение-потребление (через так называемую “заработанную плату” – через деньги). Частнособственническое потребление создает массу паразитических структур и ненужных производств.

Упаковка, особенно мелкая и, поэтому, самая многочисленная – бутылки, обертки, одноразовая посуда и одноразовые вещи (одежда, техника и др.)  составляют основного поставщика загрязнения Планеты.В Макдональдсе надпись на ящике для мусора говорит неправду. Мир стал грязнее. Чище стало только в этом помещении.

Это же вранье тиражируют многочисленные “экологические организации”, работающие на деньги банкиров и ТНК. Причину, капиталистическое производство (потребительство, одноразовые вещи, упаковка) трогать не собираются – хозяевам нужны тупые потребители. Но “хотят сделать природу чище”. Хозяева тоже обеспокоены проблемой.

Но видят ее в “лишнем населении”, которое сокращают всеми им доступными средствами.Верхушка кап. системы сознательно уничтожает среду обитания человека. В том числе, с помощью бытового мусора, увеличением количества одноразовой упаковки.Как же надо устраивать жизнь по человечески? – Как одна семья, родом человеческим.

Прекращать надувать друг друга, изображая работу – пристраиваться у друг друга на шее. В конечном итоге страдают все. Ни у кого в такой системе нет жизни. Даже у главарей системы. Невозможно быть свободным в несвободном обществе. Даже начальник концлагеря находится и подчиняется законам концлагеря.  Рабы все. Сверху донизу.

Нет свободы ни одного, нет настоящей любви, нет дружбы, нет человеческих отношений. Все отношения пронизаны кастовостью, наживой, расчетом, стоят на деньгах.

                  Спасибо. Мир стал еще грязнее.

  
                                                                                                     

Page 3

Источник: https://evgenij565.livejournal.com/658494.html

К старому товарищу: письма «к старому товарищу» занимают особое место в литературном

«К старому товарищу»
Письма «К старому товарищу» занимают особое место в литературном наследии Герцена. Написанные незадолго до смерти, они как бы подвели итог всей идейно-политической эволюции Герцена и обнаружили новые тенденции развития его мысли.

Поводом к написанию «писем» послужили выявившиеся к концу 1860-х гг.

существенные расхождения между Герценом и Бакуниным («старым товарищем»).

Сам Герцен полагал, что разногласия между ними относятся к проблемам революционной тактики; в действительности, однако, разногласия эти были более глубокими, проявлялись в трактовке широкого круга важнейших проблем социальной революции и обнаруживали пропасть между воззрениями Герцена и анархизмом Бакунина.

Отрицательное отношение Герцена к авантюристической «агитационной кампании», развернутой Бакуниным и Огаревым в 1869 г. (о ней см. в статье Б. П. Козьмина «Герцен, Огарев и «молодая эмиграция»».— Литературное наследство, т. 41—42, с.

32—36), появление брошюры Бакунина «Постановка революционного вопроса» обострили разногласия между Герценом и Бакуниным и привели к тому идейному разрыву, свидетельством которого явились письма «К старому товарищу». Обнаружились и серьезные расхождения в ряде вопросов между Герценом и Огаревым, испытавшим в 1869 г. значительное влияние идей Бакунина и Нечаева.

Полемика с Огаревым нашла прямое выражение в окончательной редакции «писем»: начиная с третьего «письма», Герцен адресует свои возражения не только Бакунину, но и Огареву.

Первоначальной редакцией двух первых писем «К старому товарищу» была статья «Между старичками». 31 января 1869 г. Герцен сообщал Огареву: «Я написал длинное, дельное и едкое письмо к Бакун[ину] для печати в «Поляр[ной] звезде» — под заглавием «Между старичками».

— Он не назван, но узнают все» (30, 24). Статья в целом остается неизвестной, известны лишь два отрывка из нее (см. 20, 660—662).

Со статьей «Между старичками», а также с первоначальной редакцией третьего «письма» из цикла «К старому товарищу» ознакомился Огарев, у которого они вызвали ряд возражений (см. «Ответы» Огарева «Старому другу».— Литературное наследство, т. 61, с. 193—204).

Замечания и возражения Огарева, содержавшиеся в его «Ответах», помогли Герцену уточнить и глубже аргументировать ряд важных положений писем «К старому товарищу».

Большой интерес для характеристики тех взглядов на социальную революцию, которые выражены в «письмах», представляют в особенности: твердая установка Герцена на необходимость теоретической подготовки революции, на разработку революционной теории; историзм в подходе к государству и отрицание бакунинского анархистского требования немедленного уничтожения государства; понимание социальной революции не только отрицания старого мира, но и как сохранения созданных в этом мире общечеловеческих ценностей; надежды на Международное товарищество рабочих — I Интернационал как на организацию, которая может и должна послужить делу воспитания и сплочения масс.

Оставаясь на позициях утопического социализма, Герцен не мог до конца понять историческую роль рабочего класса в социалистическом преобразовании общества. Не понял он и действительного содержания и исторического значения деятельности I Интернационала.

В трактовке ряда вопросов, обсуждавшихся на конгрессах I Интернационала, он расходился с линией, которую проводил Маркс. Не избавился окончательно Герцен и от иллюзий «надклассового» буржуазного демократизма: он утверждал в «письмах», что социализм должен обращать свою «пропо- ведь» равно к работнику и хозяину, к земледельцу и мещанину.

Отмечая наличие в «письмах» такого рода старых буржуазно-демократических фраз, В. И.

Ленин вместе с тем подчеркивал, что, разрывая с анархистом Бакуниным, Герцен «обратил свои взоры не к либерализму, а к Интернационалу, к тому Интернационалу, которым руководил Маркс,— к тому Интернационалу, который начал «собирать полки» пролетариата, объединять «мир рабочий«покидающий мир пользующихся без работы»!» (Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 21, с. 257).

Впервые письма «К старому товарищу» были напечатаны по-французски в кн.: Herzen A. De l'autre rive. Troisieme edition (premiere edition franaise). Traduit du russe par Alex. Herzen fils. Geneve, 1870. Articles inedits, p. 215—246 (Герцен А. С того берега.

Третье издание (первое французское издание). Перевод с русского Алекс. Герцена-сына. Женева, 1870. Неопубликованные статьи, с. 215—246). Русский текст опубликован впервые в «Сборнике посмертных статей Александра Ивановича Герцена» (Женева, 1870, с.

269—292) с пропусками и искажениями. 1

Письмо Бентама к Александру I было напечатано в апрельской книжке «Вестника Европы» за 1869 г. в статье А. Н. Пыпина «Русские отношения Бентама». — 531. 2

coup d'Etat — государственный переворот (франц.), здесь: насилие; coup de tete — безрассудный, смелый поступок (франц.), здесь: наскок.—531. 3

Настоящая редакция данной фразы — результат поправок, внесенных Герценом под влиянием замечаний Огарева (см. Варианты.— 20, 712). Огарев возражал против характеристики Герценом «внутренней работы» как «беспрерывной, неуловимой».

«Я не вижу,— писал Огарев,— в историческом ходе рода людского этой беспрерывной, неуловимой инкубации. История шла гораздо больше борьбой и прыжками, чем творческой тишиной внутренней работы» (Литературное наследство, т. 61, с. 198).

Ознакомившись с возражениями Огарева, Герцен подчеркнул в его рукописи слово «беспрерывной» и написал против этого места: «Я не говорил о беспрерывности, а говорю о теперичной минуте» (см. Замечания на рукописи Н. П. Огарева «Ответы старому другу». —20, кн. 2, 622).

Однако окончательная редакция цитированных Огаревым строк показывает, что Герцен признал справедливость замечания Огарева и счел нужным исключить слова «беспрерывной, неуловимой». — 532. 4

«Страсть разрушения есть творческая страсть» (нем.) — слова Бакунина в статье «Die Reaktion in Deutschland» («Реакция в Германии»), напечатанной под псевдонимом Jules Elisard в «Deutsche Jahr- biicher fur Wissenschaft und Kunst», 1842, S. 247—251.— 532. 5

Герцен имеет в виду революцию 1848 г. во Франции. — 532. 6

Противопоставление Герценом в статье «Между старичками» экономических и политических «промахов» (см. 20, кн. 2, 662) вызвало возражения Огарева. В первом «ответе» Огарев доказывал неправомерность такого противопоставления, обращая внимание Герцена на то, что и политические «промахи» могут вести и действительно вели к экономическому разорению (см.

Литературное наследство, т. 61, с. 194). Окончательная редакция первого «письма» показывает, что Герцен исключил то резкое противопоставление экономических и политических «промахов», против которого возражал Огарев. Однако Герцен считал ошибочным мнение Огарева о том, что «сословность» — «экономический промах», т. е.

что современное сословное (классовое) устройство общества не имеет своего экономического основания и исторического оправдания. На рукописи первого «ответа» Огарева Герцен написал: «Нет, сословность не промах, а возраст. Первые зубы — не промах — а выпасть должны» (см. 20, кн. 2, 622).

Более подробно возражал Герцен Огареву в первой редакции третьего «письма» (см. 20, кн. 2, 662).— 532.

7 Выражение неизменно отрицательного отношения Герцена к идеям «уравнительного» коммунизма. — 533.

Фурье считал, что будущее «социетарное» общество должно не изменить или уничтожить страсти, т. е. побуждения, управляющие действиями человека, а дать им верное применение и гармонически сочетать их в «унитеизме» — высшей страсти, направляющей личность к единству с обществом, к отысканию всеобщего блага.— 533.

9 В автографе слова экономический переворот написаны вместо зачеркнутого слова социализм (см. Варианты.—20, 713). Можно предположить, что это исправление здесь, как и в другом месте первого «письма» (см. прим.

13),— результат подготовки Герценом текста «письма» к печати. Сообщая 30 июня 1869 г. Огареву о своем желании напечатать «где- нибудь в Брюс[селе] часть наших препинаний», Герцен добавлял: «…

по части социализма, может, формы следует изменить» (30, кн. 1, 144).— 533. 10

Герцен имеет в виду выступления Мадзини против социалистических идей, в частности критику им Прудона; об этой критике Герцен писал в «Былом и думах» (см. 11, 41). Говоря о «новом препирательстве о влиянии, о воле» и т. д., Герцен, по всей вероятности, имеет в виду споры о свободе воли в европейской прессе 60-х гг. — 534. 11

По рассказу Геродота, персидский царь Ксеркс, предполагая осуществить вторжение в Грецию, построил два моста через Геллеспонт. Разразившаяся буря снесла и уничтожила мосты. «Узнав об этом, Ксеркс распалился страшным гневом и повелел бичевать Геллеспонт, наказав 300 ударами бича, и затем погрузить в открытое море пару оков» (Геродот. История, кн. VII, 34-35).-555. 12

Букв.: снискание благоволения, заискивание (лат.). Здесь: способ привлечь на свою сторону.—535. 13

В автографе слова новый водворяющийся порядок стоят вместо зачеркнутого слова «социализм» (см. Варианты.—20, 714 и прим. 9).— 536.

м потенциально (лат.).—536. 15

Суды присяжных (от франц. cour d'assises).— 536. 16

крайнее средство (франц.). — 536. 17

По преданию, в 494 г. до н. э., во время борьбы патрициев с плебеями в Древнем Риме, плебеи в знак протеста против притеснений со стороны патрициев удалились на Авентинскую гору\ a l'intcrieur — внутри (франц.).— 537. 18

волей-неволей (лат.).—537. 19

в конце концов (франц.).—538. 20

Уничтожение существующих форм собственности было для Герцена важнейшей стороной социального переворота. Слова Герцена о неясности и неопределенности перехода собственности из личной в коллективную относятся не к самому идеалу коллективной собственности, а к путям, формам преобразования собственности.—539. 21

В вопросе об отношении к праву наследования Герцен расходился с Бакуниным, который считал, что отмена этого права законодательным путем, в рамках существующего государства, станет отправной точкой социалистической революции.— 539. 22

См. главу «После грозы» цикла «С того берега».—540. 23

Герцен цитирует отрывок из первого «ответа» Огарева на статью «Между старичками» (см. Литературное наследство, т. 61, с. 193).—541. 24

Эти строки направлены против анархистских установок Бакунина в брошюре «Постановка революционного вопроса».— 542. 25

См. прим. 31 к с. 481.- 542. 26

внезапному удару (франц.).— 542. 27

забастовка (от франц. greve).—542. 28

Герцен имеет в виду Бакунина. — 542. 29

В поэме Г. Гейне «Атта Тролль» медведь Атта Тролль (в котором Гейне сатирически изобразил немецких мелкобуржуазных радикалов) представляет себе бога — творца мира в виде огромного снежно-белого медведя. — 543. 30

Имеются в виду утверждения Гегеля в «Философии истории».—

544. 31

В прокламациях, написанных весной и летом 1869 г., Бакунин утверждал, что молодежь не должна стремиться к овладению наукой, ибо наука служит исключительно интересам царя и капитала и ничего не может дать народу. — 545. 32

См. прим. 17 к с. 81. — 545. 33

Эти слова направлены против Бакунина.

Источник: https://uchebnikfree.com/sochineniya-gertsen/staromu-tovarischu-10481.html

А. И. Герцен. К старому товарищу

«К старому товарищу»

«Одни мотивы, как бы они ни были достаточны, не могут быть действительны без достаточных средств».

Иеремия Бентам

(Письмо к Александру I)

Нас занимает один и тот же вопрос. Впрочем, один серьезный вопрос и существует на историческом череду. Всё остальное — или его растущие силы… или болезни, сопровождающие его развитие, т.е. страдания, которыми новый и более совершенный организм вырабатывается из отживших и тесных форм, прилаживая их к высшим потребностям.

Конечное разрешение у нас обоих одно. Дело между нами вовсе не в разных началах и теориях, а в разных методах и практиках, в оценке сил, средств, времени, в оценке исторического материала. Тяжелые испытания с 1848 разно отозвались на нас. Ты больше остался, как был, тебя жизнь сильно помучила — меня только помяла, но ты был вдали — я стоял возле.

Но если я изменился, то вспомни, что изменилось всё.

Экономически-социальный вопрос становится теперь иначе, чем он был двадцать лет тому назад. Он пережил свой религиозный и идеальный, юношеский возраст — так же, как возраст натянутых опытов и экспериментаций в малом виде, самый период жалоб, протеста, исключительной критики и обличенья приближается к концу. В этом великое знамение его совершеннолетия.

Оно достигается наглядно, но не достигнуто, не от одних внешних препятствий, не от одного отпора, но и от внутренних причин. Меньшинство, идущее вперед, не доработалось до ясных истин, до практических путей, до полных формул будущего экономического быта.

Большинство — наиболее страдающее — стремится одною частью (городских работников) выйти из него, но удержано старым, традиционным миросозерцанием другой и самой многочисленной части. Знание и пониманье не возьмешь никаким coup d'etat * государственным переворотом (франц.). и никаким coup de tete * наскоком (франц.). .

Медленность, сбивчивость исторического хода нас бесит и душит, она нам невыносима, и многие из нас, изменяя собственному разуму, торопятся и торопят других. Хорошо ли это, или нет? В этом весь вопрос.

https://www.youtube.com/watch?v=ZqlZyP1_rPY

Следует ли толчками возмущать с целью ускорения внутреннюю работу, которая очевидна? Сомнения нет, что акушер должен ускорять, облегчать, устранять препятствия, но в известных пределах — их трудно установить и страшно переступать. На это, сверх логического самоотвержения, надобен такт * Рукопись повреждена. и вдохновенная импровизация. Сверх того, не везде одинакая работа — и одни пределы.

Петр I, Конвент научили нас шагать семимильными сапогами, шагать из первого месяца беременности в девятый и ломать без разбора всё, что попадется на дороге. Die zerstorende Lust ist eine schaffende Lust * Страсть разрушенья есть творческая страсть . — и вперед за неизвестным богом-истребителем, спотыкаясь на разбитые сокровища — вместе со всяким мусором и хламом.

…Мы видели грозный пример кровавого восстания, в минуту отчаяния и гнева сошедшего на площадь и спохватившегося на баррикадах, что у него нет знамени.

Сплоченный в одну дружину мир консервативный побил его — и следствие этого было то ретроградное движение, которого следовало ожидать — но что было бы, если б победа стала на сторону баррикад? — в двадцать лет грозные бойцы высказали всё, что у них было за душой?..

Ни одной построяющей, органической мысли мы не находим в их завете, а экономические промахи, не косвенно, как политические, а прямо и глубже ведут к разорению, к застою, к голодной смерти.

Наше время—именно время окончательного изучения, того изучения, которое должно предшествовать работе осуществления так, как теория паров предшествовала железным дорогам. Прежде дело хотели взять грудью, усердием, отвагой и шли зря, на авось — мы на авось не пойдем.

Ясно видим мы, что дальше дела не могут идти так, как шли, что конец исключительному царству капитала и безусловному праву собственности так же пришел, как некогда пришел конец царству феодальному и аристократическому.

Как перед 1789 обмиранье мира средневекового началось с сознания несправедливого соподчинения среднего сословия, так и теперь переворот экономический начался сознанием общественной неправды относительно работников.

Как тогда упрямство и вырождение дворянства помогли собственной гибели, так и теперь упрямая и выродившаяся буржуазия тянет сама себя в могилу.

Но общее постановление задачи не дает ни путей, ни средств, ни даже достаточной среды. Насильем их не завоюешь. Подорванный порохом весь мир буржуазный, когда уляжется дым и расчистятся развалины, снова начнет с разными изменениями какой-нибудь буржуазный, мир.

Потому что он внутри не кончен и потому еще, что ни мир построяющий, ни новая организация не настолько готовы, чтоб пополниться, осуществляясь.

Ни одна основа из тех, на которых покоится современный порядок, из тех, которые должны рухнуть и пересоздаться, не настолько почата и расшатана, чтоб ее достаточно было вырвать силой, чтоб исключить из жизни.

Государство, церковь, войско отрицаются точно так же логически, как богословие, метафизика и пр. В известной научной сфере они осуждены, но вне ее академических стен они владеют всеми нравственными силами.

Пусть каждый добросовестный человек сам себя спросит, готов ли он? Так ли ясна для него новая организация, к которой мы идем, как общие идеалы — коллективной собственности, солидарности,— и знает ли он процесс (кроме простого ломанья), которым должно совершиться превращение в нее старых форм? И пусть, если он лично доволен собой, пусть скажет, готова ли та среда, которая по положению должна первая ринуться в дело?

Знание неотразимо — но оно не имеет принудительных средств — излеченье от предрассудков медленно, имеет свои фазы и кризисы. Насильем и террором распространяются религии и политики, учреждаются самодержавные империи и нераздельные республики — насильем можно разрушать и расчищать место — не больше.

Петрограндизмом социальный переворот дальше каторжного равенства Гракха Бабёфа и коммунистической барщины Кабе не пойдет. Новые формы должны всё обнять и вместить в себе все элементы современной деятельности и всех человеческих стремлений. Из нашего мира не сделаешь ни Спарту, ни бенедиктинский монастырь.

Не душить одни стихии в пользу других следует грядущему перевороту, а уметь все согласовать к общему благу (как мечтали о страстях фурьеристы).

Экономический переворот имеет необъятное преимущество перед всеми религиозными и политическими революциями — в трезвости своей основы. Таковы должны быть и пути его — таково обращение с данными.

По мере того как он вырастает из состояния неопределенного страданья и недовольства, он невольно становится на реальную почву, тогда как все другие перевороты постоянно оставались одной ногой в фантазиях, мистицизмах, верованиях и неоправданных предрассудках, патриотических, юридических и пр.

Экономические вопросы подлежат математическим законам. Конечно, математический как и всякий научный закон носит доказательств в. самом себе и не нуждается ни в эмпирическом оправдании, ни в большинстве . Но для приложения — эмпирическая сторона и все внешние условия осуществления выступают на первый план.

«Мотивы могут быть истинны, но без достаточных средств они не осуществятся». Всё это принято во всех делах человеческих и обходится слишком сангвиническими людьми в деле такого значения, как общественное пересоздание.

Какой механик не знает, что его выкладка, формула не перейдет в действительность, пока в ряду явлений, захватываемых им, будут элементы, не подчиняющиеся, посторонние или подлежащие другим законам.

Большей частью в физическом мире эти возмущающие элементы несложны и легко вводятся в нее, как вес линии маятника, упругость среды, в которой делаются его размахи, и пр. В мире исторического развития это не так просто.

Процессы общественного роста, их отклонения и уклонения, их последние результаты до того переплелись, до того неразымчато взошли в глубочайшую глубь народного сознания, что приступ к ним вовсе не легок, что с ними надобно очень считаться — и одним реестром отрицаемого, отданным, как в «приказе по социальной армии», ничего, кроме путаницы, не сделаешь.

Против ложных догматов, против верований, как бы они ни были безумны, одним отрицаньем, как бы оно ни было умно, бороться нельзя. Сказать «не верь!» так же авторитетно и, в сущности, нелепо, как сказать «верь!» Старый порядок вещей крепче признанием его, чем материальной силой, его поддерживающей.

Это всего яснее там, где у него нет ни карательной, ни принудительной силы, где он твердо покоится на невольной совести, на неразвитости ума и на незрелости новых воззрений * Что говорить о папских силабусах и индексах, о полицейских наказаниях за такие-то и такие-то мнения, о сенатских решениях философских вопросов, когда неясность, сбивчивость самых элементарных понятий поражают в мире свободного мышления, в высших сферах оппозиций и революции… Вспомни старый спор Маццини против Прудона и новое препирательство о вменении, о воле, об идеализме, о позитивизме — Жирарден, Луи Блан, Жюль Симон.— Примеч. Герцена. , как в Швейцарии и Англии.

Народное сознание так, как оно выработалось, представляет естественное, само собой сложившееся, безответственное, сырое произведение разных усилий, попыток, событий, удач и неудач людского сожития, разных инстинктов и столкновений — его надобно принимать за естественный факт и бороться с ним, как мы боремся со всем бессознательным,— изучая его, овладевая им и направляя его же средства сообразно нашей цели.

В социальных нелепостях современного быта никто не виноват, и никто не может быть казнен — с большей справедливостью, чем море, которое сек персидский царь, или вечевой колокол, наказанный Иоанном Грозным. Вообще винить, наказывать, отдавать на копья — всё это становится ниже нашего пониманья.

Надобно проще смотреть, физиологичнее, и окончательно пожертвовать уголовной точкой зрения, а она, по несчастью, прорывается и мешает понятия, вводя личные страсти в общее дело и превратную перестановку невольных событий в преднамеренный заговор.

Собственность, семья, церковь, государство были огромными воспитательными нормами человеческого освобождения и развития — мы выходим из них. по миновании надобности.

Обрушивать ответственность за былое и современное на последних представителей «прежней правды» * домогательство благоволения (лат.).

делающейся «настоящей неправдой», так же нелепо, как было нелепо и несправедливо казнить французских маркизов за то, что они не якобинцы, и еще хуже — потому что мы за себя не имеем якобинского оправдания — наивной веры в свою правоту, в свое право.

Мы изменяем основным началам нашего воззрения, осуждая целые сословия и в то же время отвергая уголовную ответственность отдельного лица. Это мимоходом — для того, чтоб не возвращаться.

Прежние перевороты делались в сумерках, сбивались с пути, шли назад, спотыкались и, в силу внутренней неясности, требовали бездну всякой всячины, разных вер и геройств, множества выспренних добродетелей, патриотизмов, пиэтизмов. Социальному перевороту ничего не нужно, кроме пониманья и силы, знанья — и средств.

Но пониманье страшно обязывает. Оно имеет свои неотступные угрызения разума и неумолимые упреки логики.

Пока социальная мысль была неопределенна, ее проповедники — сами верующие и фанатики — обращались к страстям и фантазии столько, сколько к уму. Они грозили собственникам карой и разорением, позорили, стыдили их богатством, склоняли их на добровольную бедность страшной картиной ее страданий. (Странное captatio benevolentiae * — согласись). Из этих средств социализм вырос.

Не то надобно доказать собственникам и капиталистам, что их обладание грешно, безнравственно, беззаконно — понятия, взятые из совсем иного миросозерцания, чем наше, — а то, что нелепость его пришла к сознанию неимущих, в силу чего оно становится невозможным.

Им надобно показать, что борьба против неотвратимого — бессмысленное истощение сил и что чем она упорнее и длиннее, тем к большим потерям и гибелям она приведет. Твердыню собственности и капитала надобно потрясти расчетом, двойной бухгалтерией, ясным балансом дебета и кредита.

Самый отчаянный скряга не предпочтет утонуть со всем товаром, если может спасти часть его и самого себя, бросая другую за борт. Для этого необходимо только, чтоб опасность была так же очевидна для него, как возможность спасения.

Новый водворяющийся порядок должен являться не только мечом рубящим, но и силой хранительной.

Нанося удар старому миру, он не только должен спасти всё, что в нем достойно спасения, но оставить на свою судьбу всё не мешающее, разнообразное, своеобычное.

Горе бедному духом и тощему художественным смыслом перевороту, который из всего былого и нажитого сделает скучную мастерскую, которой вся выгода будет состоять в одном пропитании, и только в пропитании.

https://www.youtube.com/watch?v=iBCcVL4f9aU

Но этого и не будет. Человечество во все времена, самые худшие, показывало, что у него в potenzialita * возможности (итал.). — больше потребностей и больше сил, чем надобно на одно завоевание жизни — развитие не может их заглушить. Есть для людей драгоценности, которыми оно не поступится и которые у него из рук может вырвать одно деспотическое насилие, и то на минуты горячки и катаклизма.

И кто же скажет без вопиющей несправедливости, чтоб и в былом и отходящем не было много прекрасного и что оно * Далее, очевидно по ошибке: не должно погибнуть вместе с старым кораблем.

Ницца. 15 января 1869

Страница 1 из 4 Все страницы

< Предыдущая Следующая >

Источник: https://www.modernproblems.org.ru/capital/237-2013-11-27-13-42-22.html

Герцен А.И.

«К старому товарищу»

Нас занимает один и тот же вопрос. Впрочем, один серьезный вопрос и существует на историческом череду. Все остальное – или его растущие силы (…) или болезни, сопровождающие его развитие. (…)

Следует ли толчками возмущать с целью ускорения внутреннюю работу, которая очевидна? Сомнения нет, что акушер должен ускорять, облегчать, устранять препятствия, но в известных пределах – их трудно установить и страшно переступать. (…)

Петр I, Конвент научили нас шагать семимильными сапогами, шагать из первого месяца беременности в девятый и ломать без разбора все, что попадется на дороге. Die zerstorende Lust ist еine schaffende Lust [Страсть разрушения есть творческая страсть (нем.).) – и вперед за неизвестным богом-истребителем, спотыкаясь на разбитые сокровища – вместе со всяким мусором и хламом. (…)

Мы видели грозный пример кровавого восстания, в минуту отчаяния и гнева сошедшего на площадь и спохватившегося на баррикадах, что у него нет знамени.

Сплоченный в одну дружину, мир консервативный побил его – и следствие этого было то ретроградное движение, которого следовало ожидать, – но что было бы, если б победа стала на сторону баррикад? – в двадцать лет грозные бойцы высказали все, что у них было за душой?..

Ни одной построяющей, органической мысли мы не находим в их завете, а экономические промахи, не косвенно, как политические, а прямо и глубже ведут к разорению, к застою, к голодной смерти.

Наше время – именно время окончательного изучения, того изучения, которое должно предшествовать работе осуществления так, как теория паров предшествовала железным дорогам. Прежде дело хотели взять грудью, усердием, отвагой и шли зря, на авось – мы на авось не пойдем.

Ясно видим мы, что дальше дела не могут идти так, как шли, что конец исключительному царству капитала и безусловному праву собственности так же пришел, как некогда пришел конец царству феодальному и аристократическому. Как перед 1789 г.

обмиранье мира средневекового началось с сознания несправедливого соподчинения среднего сословия, так и теперь переворот экономический начался сознанием общественной неправды относительно работников.

Как тогда упрямство и вырождение дворянства помогли собственной гибели, так и теперь упрямая и выродившаяся буржуазия тянет сама себя в могилу.

Но общее постановление задачи не дает ни путей, ни средств, ни даже достаточной среды. Насильем их не завоюешь. Подорванный порохом весь мир буржуазный, когда уляжется дым и расчистятся развалины, снова начнет с разными изменениями какой-нибудь буржуазный мир.

Потому что он внутри не кончен и потому еще, что ни мир построяющий, ни новая организация не настолько готовы, чтоб пополниться, осуществляясь.

Ни одна основа из тех, на которых покоится современный порядок, из тех, которые должны рухнуть и пересоздаться, не настолько почата и расшатана, чтоб ее достаточно было вырвать силой, чтоб исключить из жизни. (…)

Пусть каждый добросовестный человек сам себя спросит, готов ли он? Так ли ясна для него новая организация, к которой мы идем, как общие идеалы – коллективной собственности, солидарности, – и знает ли он процесс (кроме простого ломанья), которым должно совершиться превращение в нее старых форм? И пусть, если он лично доволен собой, пусть скажет, готова ли та среда, которая по положению должна первая ринуться в дело.

Знание неотразимо – но оно не имеет принудительных средств – излеченье от предрассудков медленно, имеет свои фазы и кризисы. Насильем и террором распространяются религии и политики, учреждаются самодержавные империи и нераздельные республики, насильем можно разрушать и расчищать место – не больше.

Петрограндизмом социальный переворот дальше каторжного равенства Гракха Бабефа и коммунистической барщины Кабе не пойдет. Новые формы должны все обнять и вместить в себе все элементы современной деятельности и всех человеческих стремлений. Из нашего мира не сделаешь ни Спарту, ни бенедиктинский монастырь.

(…)

Против ложных догматов, против верований, как бы они ни были безумны, одним отрицаньем, как бы оно ни было умно, бороться нельзя, – сказать «не верь!» так же авторитетно и, в сущности, нелепо, как сказать «верь!».

Старый порядок вещей крепче признанием его, чем материальной силой, его поддерживающей.

Это всего яснее там, где у него нет ни карательной, ни принудительной силы, где он твердо покоится на невольной совести, на неразвитости ума и на незрелости новых воззрений. (…)

В социальных нелепостях современного быта никто не виноват и никто не может быть казнен – с большей справедливостью, чем море, которое сек персидский царь, или вечевой колокол, наказанный Иоанном Грозным.

Вообще винить, наказывать, отдавать на копья  – все это становится ниже нашего пониманья. (…

) Собственность, семья, церковь, государство были огромными воспитательными формами человеческого освобождения и развития – мы выходим из них по миновании надобности.

Обрушивать ответственность за былое и современное на последних представителей «прежней правды», делающейся «настоящей неправдой», так же нелепо, как было нелепо и несправедливо казнить французских маркизов за то, что они не якобинцы, и еще хуже – потому что мы за себя не имеем якобинского оправдания – наивной веры в свою правоту, в свое право. Мы изменяем основным началам нашего воззрения, осуждая целые сословия и в то же время отвергая уголовную ответственность отдельного лица. (…)

Пока социальная мысль была неопределенна, ее проповедники – сами верующие и фанатики – обращались к страстям и фантазии не столько, сколько к уму. Они грозили собственникам карой и разорением, позорили, стыдили их богатством, склоняли их на добровольную бедность страшной картиной ее страданий. (…).

Из этих средств социализм вырос.

Не то надобно доказать собственникам и капиталистам, что их обладание грешно, безнравственно, беззаконно (понятия, взятые из совсем иного миросозерцания, чем наше), а то, что [современная монополия их – вредная и обличенная] нелепость, нуждающаяся в огромных контрфорсах, чтоб не рухнуть, что эта нелепость пришла к сознанию неимущих, в силу чего оно становится невозможным. Им надобно показать, что борьба против неотвратимого – бессмысленное истощение сил и что чем она упорнее и длиннее, тем к большим потерям и гибелям она приведет. Твердыню собственности и капитала надобно потрясти расчетом, двойной бухгалтерией, ясным балансом дебета и кредита. Самый отчаянный скряга не предпочтет утонуть со всем товаром, если может спасти часть его и самого себя, бросая другую за борт. Для этого необходимо только, чтоб опасность была так же очевидна для него, как возможность спасения.

https://www.youtube.com/watch?v=WRzISUy8xXY

Новый водворяющийся порядок должен являться не только мечом рубящим, но и силой хранительной.

Нанося удар старому миру, он не только должен спасти все, что в нем достойно спасения, но оставить на свою судьбу все не мешающее, разнообразное, своеобычное.

Горе бедному духом и тощему художественным смыслом перевороту, который из всего былого и нажитого сделает скучную мастерскую, которой вся выгода будет состоять в одном пропитании, и только в пропитании.

ПИСЬМО ВТОРОЕ

(…) Но если понятия государства, суда сильны и крепки, то еще крепче укоренены понятия о семье, о собственности, о наследстве… Отрицание собственности — само по себе бессмыслица. «Собственность не погибнет», скажу, перефразируя известную фразу Людовика-Филиппа. Видоизменение ее, вроде перехода из личной в коллективную, неясно и неопределенно.

Крестьянину на Западе так же необходимо привилась его любовь к своей земле, как в России легко понимается крестьянством общинное владение. Нелепого тут ничего нет. Собственность, и особенно поземельная, для западного человека представлялась освобождением, его самобытностью, его достоинством и величайшим гражданским значением. (…

) Может быть, он убедится в невыгоде беспрерывно крошащихся и дробимых участков и в выгоде сводного хозяйства, общинных запашек, полей (…

) но как же его «без пристрастия» уломать, чтоб он спервоначала отказался от веками взлелеянной мечты, которой он жил и тешился и которая действительно поставила его на ноги – прикрепила к нему землю — к которой он был прежде крепок?

Вопрос, прямо идущий затем, – вопрос о наследстве, – еще труднее. (…) Отними у самого бедного мужика право завещать – и он возьмет кол в руки и пойдет защищать «своих, свою семью и свою волю», т. е.

непременно станет на попа, квартального и чиновника, т. е. на трех своих злейших опекунов, обирающих его, предупреждающих, чтоб он ничего не оставил своим (…

) но не оскорбляющих его человеческое чувство к семье, как он его понимает.

Что же тогда?.. Или свернуть свое знамя и отступить, потому что сила, очевидно, будет с их стороны, или ринуться в бой и в случае местной, временной победы начать водворение нового порядка – нового освобождения (…) избиением!

Аракчееву было сполгоря вводить свои военно-экономические утопии, имея за себя секущее войско, секущую полицию, императора, Сенат и Синод, да и то ничего не сделал. А за упразднением государства – откуда брать «экзекуцию», палачей и пуще всего фискалов – в них будет огромная потребность? Не начать ли новую жизнь с сохранения социального корпуса жандармов?

Неужели цивилизация кнутом, освобождение гильотиной составляют вечную необходимость всякого шага впереди. (…)

Дальше я не пойду теперь. А скажу в заключение вот что. Стоя возле трупов, возле ядрами разрушенных домов, слушая в лихорадке, как расстреливали пленных, я всем сердцем и всем помышлением звал дикие силы на месть и разрушение старой, преступной веси, – звал, даже не очень думая, чем она заменится.

С тех пор прошло двадцать лет.

Месть пришла с другой стороны, месть пришла сверху… Народы все вынесли, потому что ничего не понимали ни тогда, ни после; середина вся растоптана и втоптана в грязь. (…

) Длинное, тяжелое время дало досуг страстям успокоиться и мыслям отстояться, дало досуг на обдумание и наблюдение. (…

) Я не верю в прежние революционные пути и стараюсь понять шаг людской в былом и настоящем, для того, чтоб знать, как идти с ним в ногу, не отставая и не забегая в такую даль., в которую люди не пойдут за мной – не могут идти.

ПИСЬМО ТРЕТЬЕ

(…) Народ – консерватор по инстинкту, и потому, что он не знает ничего другого, у него нет идеалов вне существующих условий; его идеал – буржуазное довольство так, как идеал Атта-Тролля у Гейне был абсолютный белый медведь.

Он держится за удручающий его быт, за тесные рамы, в которые он вколочен, – он верит в их прочность и обеспеченье. Не понимая, что эту прочность он-то им и дает. Чем народ дальше от движения истории, тем он упорнее держится за усвоенное, за знакомое.

Он даже новое понимает только в старых одеждах. Пророки, провозглашавшие социальный переворот анабаптизма, облачились в архиерейские ризы.

Пугачев для низложения немецкого дела Петра сам назвался Петром, да еще самым немецким, и окружил себя андреевскими кавалерами из казаков и разными псевдо-Воронцовыми и Чернышевыми.

Государственные формы, церковь и суд выполняют овраг между непониманием масс и односторонней цивилизацией вершин. Их сила и размер – в прямом отношении с неразвитием их. Взять неразвитие силой невозможно.

Ни республика Робеспьера, ни республика Анахар-сиса Клоца, оставленные на себя, не удержались, а вандейство надобно было годы вырубать из жизни. Террор так же мало уничтожает предрассудки, как завоевания – народности. Страх вообще вгоняет внутрь, бьет формы, приостанавливает их отправление и не касается содержания.

Иудеев гнали века (…) одни гибли, другие прятались… и после грозы являлись и богаче, и сильнее, и тверже в своей вере.

Нельзя людей освобождать в наружной жизни больше, чем они освобождены внутри. Как ни странно, но опыт показывает, что народам легче выносить насильственное бремя рабства, чем дар излишней свободы.

В сущности, все формы исторические – volens-nolens – ведут от одного освобождения к другому. Гегель в самом рабстве находит (и очень верно) шаг к свободе. То же – явным образом – должно сказать о государстве: и оно, как рабство, идет к самоуничтожению (…) и его нельзя сбросить с себя, как грязное рубище, до известного возраста.

Государство – форма, через которую проходит всякое человеческое сожитие, принимающее значительные размеры. Оно постоянно изменяется с обстоятельствами и прилаживается к потребностям. Государство везде начинается с полного порабощения лица – и везде стремится, перейдя известное развитие, к полному освобождению его.

Сословность – огромный шаг вперед, как расчленение и выход из животного однообразия, как раздел труда. Уничтожение сословности – шаг еще больший.

Каждый восходящий или воплощающий принцип в исторической жизни представляет высшую правду своего времени –  и тогда он поглощает лучших людей; за него льется кровь и ведутся войны –  потом он делается ложью и, наконец, воспоминанием. (…

) Государство не имеет собственного определенного содержания  –  оно служит одинаково реакции и революции – тому, с чьей стороны сила; это – сочетание  колес около общей оси, их удобно направлять туда или сюда – потому что единство движения дано, потому что оно примкнуто к одному центру.

Комитет общественного спасения представлял сильнейшую государственную власть, направленную на разрушение монархии. Министр юстиции Дантон был министр революции. Инициатива освобождения крестьян принадлежит самодержавному царю. Этой государственной силой хотел воспользоваться Лассаль для введения социального устройства. Для чего же – думалось ему – ломать мельницу, когда ее жернова могут молоть и нашу муку? На том же самом основании и я не вижу разумной применимости  –  в отречении. (…)

Из того, что государство – форма преходящая, не следует, что это форма уже прешедшая. (…) С какого народа, в самом деле, может быть снята государственная опека, как лишняя перевязка, без раскрытия таких артерий и внутренностей, которые теперь наделают страшные бедствия, а потом спадут сами?

Да и будто какой-нибудь народ может безнаказанно начать такой опыт, окруженный другими народами, страстно держащимися за государство, как Франция и Пруссия и проч.

Можно ли говорить о скорой неминуемости без государственного устройства, когда уничтожение постоянных войск и разоружение составляют дальние идеалы? И что значит отрицать государство, когда главное условие выхода из него – совершеннолетие большинства.

Посмотрели бы вы, что делается теперь в просыпающемся Париже. Как тесны грани, в которые бьется движенье, и как они никем не построены, а сами выросли, как из земли. Post scriptum.

Маленькие города, тесные круги страшно портят глазомер. Ежедневно повторяя с своими одно и то же, естественно дойдешь до убеждения, что везде говорят одно и то же. Долгое время убеждая в своей силе других, (…) можно убедиться в ней самому – и остаться при этом убеждении (…) до первого поражения.

Bruxelles- Paris. Август 1869.

Герцен А. И. Письма в будущее. – М.: Сов. Россия, 1982. – С. 435-451.

Только зарегистрированные пользователи могут оставлять комментарии.
Пожалуйста авторизируйтесь или зарегистрируйтесь.

Powered by AkoComment 2.0!

ООО Клио Софт – мультимедиа издательство, специализирующееся на разработке и издании мультимедийных учебников истории.

В настоящее время закончена разработка первых двух продуктов – “История России: XX век” и “История России: XIX век”. Ведется работа над полным курсом истории России – с древнейших времен.

Генеральный директор – Харитонов Алексей Леонидович, кандидат технических наук.
Заместитель генерального директора – Антонова Татьяна Сергеевна, кандидат исторических наук, доцент.

Платежные реквизиты:
ООО “Клио Софт”, Москва;ИНН 7728165508,
КПП 772801001,
р/с 40702810900011104891 в ОАО “БАНК УРАЛСИБ” г.

Москва;
к/с 30101810100000000787;
БИК 044525787
ОКПО 47374156;
ОКОНХ 87100, 14333, 14965, 84200, 95120, 72200;
ОКВЭД 22.11, 22.13, 51.47.2, 52.47, 51.43.22, 52.45.4, 74.14, 72.

20;
ОКОГУ 49013;
ОКАТО 4593578000;
ОГРН 1027739367776;
ОКФС 16;
ОКОПФ 65

Юридический адрес (не для переписки!):

117485, Москва, ул. Миклухо-Маклая 39-2.

Адрес для переписки: 121248, Москва, Кутузовский пр-т, д. 5/3, 234A.

 

Tel. +7(903) 199-5357.
E-mail:

Герцен А.И. Письма к старому товарищу. 1869 г

«К старому товарищу»

Вопросы:

1. По Герцену, следует ли революционным путем ускорять ход истории? Положительные последствия революции. Какие уроки можно извлечь из опыта революционного преобразования страны?

2. Каковы отрицательные последствия революций? В каких словах Герцен характеризует восстание французов; что побудило французов построить баррикады? Всегда ли участники восстаний имеют позитивную программу построения нового общества? Если ее нет, то к чему ведут восстания?

3. Достаточно ли одной отваги, чтобы победить в ходе революции и построить новое общество?

4. По Герцену, можно ли начинать восстание на авось, без продумывания позитивной программы?

5. Отношение Герцена к буржуазии, капитализму, капиталу?

6. Что необходимо продумать, изучить, готовясь к революции?

7. Если буржуазный мир себя не изжил, то он может возродиться?

8. Каковы идеалы Герцена?

9. К чему должны быть готовы революционеры? Только к ломке старого?

10. Какие задачи можно решить путем насилия?

11. Что понимал Герцен под «внутренней работой»?

12. Старый порядок нуждается в идеологической поддержке?

13. Какие формы жизни человека признавал Герцен?

14. Как Герцен относился к «насилию»?

15. Отношение Герцена к «наказанию» целых сословий в ходе революции?

16. Кто должен нести ответственность за преступления старого режима?

17. За кем Герцен не признавал права грозить наказаниями и почему?

18. В чем Герцен разошелся с другими социалистами?

19. Что необходимо сохранить, спасти в ходе революции?

20. Какие основы общества признавал Герцен?

21. Отношение Герцена к собственности. Отношение европейцев к собственности.

22. Представления Герцена об отношении крестьян к праву наследования собственности.

23. Революция – неизбежный, неотъемлемый путь цивилизации общества? Если нет, то почему?

24. По Герцену, народ понимает цели революции?

25. За годы раздумий о революциях к какому выводу пришел Герцену? Был ли он сторонником революции в конце своей жизни? Можно ли на длительную перспективу определять путь развития?

26. Характеристика Герценом интересов и мировоззрения народа. Почему народ держится за традиционный уклад? Согласны ли вы с герценовским определением крестьянства как консервативной силы?

27. Как Герцен характеризовал пропасть между государством и народом, причины этой пропасти. Что Герцен понимал под «неразвитием» народа?

28. По Герцену, можно ли путем террора, революционного насилия изменить сознание людей, народа? Когда можно включать народ в революцию?

29. Герцен, знакомый с диалектикой Гегеля, законом отрицания отрицания, применил для доказательства какой идеи? (

Закон отрицания отрицания — один из основных законов диалектики.

Он выражает преемственность, спиралевидность развития, связь нового со старым, своего рода повторяемость на высшей стадии развития некоторых свойств ряда низших стадий, обосновывает прогрессивный характер развития.

Закон отрицания отрицания впервые был сформулирован Гегелем, хотя отдельные черты этого закона (диалектический характер отрицания, роль преемственности в развитии, нелинейный характер направления развития) фиксировались и в предшествующей истории философии.

В диалектике категория отрицания означает превращение одного предмета в другой при одновременном переходе первого на положение подчинённого и преобразованного элемента в составе второго, что называется снятием.

Это открывает простор для дальнейшего развития и выступает как момент связи с удержанием всего положительного содержания пройденных ступеней.

Диалектическое отрицание порождается внутренними закономерностями явления, выступает как самоотрицание.

Из сущности диалектического отрицания вытекает и особенность развития, выражаемая двойным отрицанием, или отрицанием отрицания. Саморазвитие объекта вызывается внутренне присущими ему противоречиями, наличием в нём собственного отрицания.

Противоречие разрешается в движении объекта (и познания), что означает возникновение «третьего» по отношению к двум противоположностям. И так как они не только исключают, но и взаимопроникают друг в друга, то «третье» есть такое отрицание, которое одновременно выступает как сохранение.

«…Отрицание как раз и есть (рассматриваемое со стороны формы) движущее начало всякого развития: разделение на противоположности, их борьба и разрешение, причём (в истории отчасти, в мышлении вполне) на основе приобретённого опыта вновь достигается первоначальный исходный пункт, но на более высокой ступени».

Условия и предпосылки, породившие объект, не исчезают с его развитием, а воспроизводятся им, образуя «возврат к якобы старому». И в мышлении это выражается через отрицание отрицания, через более глубокое осмысление на новом этапе развития теории уже достигнутых моментов истины.

30. Решение Герценом проблемы «государство». Следует ли его уничтожать? Кому оно служит? С кем Герцен вступил в полемику о государстве? (С Бакуниным, развивавшим идею анархии)

31. Отношение Герцена к сословиям?

32. Можно ли уничтожать государство (вводить анархию) в стране, окруженной сильными государствами?

Нас занимает один и тот же вопрос. (…)

Следует ли толчками возмущать с целью ускорения внутреннюю работу, которая очевидна? Сомнения нет, что акушер должен ускорять, облегчать, устранять препятствия, но в известных пределах – их трудно установить и страшно переступать…

Петр I, Конвент научили нас шагать семимильными сапогами… и ломать без разбора все, что попадется на дороге. (…)

Мы видели грозный пример кровавого восстания, в минуту отчаяния и гнева сошедшего на площадь и спохватившегося на баррикадах, что у него нет знамени.

Сплоченный в одну дружину, мир консервативный побил его – и следствие этого было то ретроградное движение, которого следовало ожидать, – но что было бы, если б победа стала на сторону баррикад? – в двадцать лет грозные бойцы высказали все, что у них было за душой?..

Ни одной построяющей, органической мысли мы не находим в их завете, а экономические промахи, не косвенно, как политические, а прямо и глубже ведут к разорению, к застою, к голодной смерти.

Наше время – именно время окончательного изученияПрежде дело хотели взять грудью, усердием, отвагой и шли зря, на авосьмы на авось не пойдем.

Ясно видим мы, что дальше дела не могут идти так, как шли, что конец исключительному царству капитала и безусловному праву собственности так же пришел, … переворот экономический начался сознанием общественной неправды относительно работников. … упрямая и выродившаяся буржуазия тянет сама себя в могилу.

Но общее постановление задачи не дает ни путей, ни средств, ни даже достаточной среды. Насильем их не завоюешь.

Подорванный порохом весь мир буржуазный, когда уляжется дым и расчистятся развалины, снова начнет с разными изменениями какой-нибудь буржуазный мир.

Ни одна основа из тех, на которых покоится современный порядок, из тех, которые должны рухнуть и пересоздаться, не настолько почата и расшатана, чтоб ее достаточно было вырвать силой…. (…)

Пусть каждый добросовестный человек сам себя спросит, готов ли он? Так ли ясна для него новая организация, к которой мы идем, как общие идеалы – коллективной собственности, солидарности, – и знает ли он процесс (кроме простого ломанья), которым должно совершиться превращение в нее старых форм? И пусть, если он лично доволен собой, пусть скажет, готова ли та среда, которая по положению должна первая ринуться в дело.

Знание неотразимо – но оно не имеет принудительных средств – излеченье от предрассудков медленно, имеет свои фазы и кризисы. Насильем и террором распространяются религии и политики, учреждаются самодержавные империи и нераздельные республики, насильем можно разрушать и расчищать место – не больше.

Петрограндизмом социальный переворот дальше каторжного равенства Гракха Бабефа и коммунистической барщины Кабе не пойдет. Новые формы должны все обнять и вместить в себе все элементы современной деятельности и всех человеческих стремлений… Против ложных догматов, против верований, как бы они ни были безумны, одним отрицаньем, как бы оно ни было умно, бороться нельзя, – сказать «не верь!» так же авторитетно и, в сущности, нелепо, как сказать «верь!». Старый порядок вещей крепче признанием его, чем материальной силой, его поддерживающей. Это всего яснее там, где …он твердо покоится на невольной совести, на неразвитости ума и на незрелости новых воззрений. (…) В социальных нелепостях современного быта никто не виноват и никто не может быть казнен – с большей справедливостью, чем море, которое сек персидский царь, или вечевой колокол, наказанный Иоанном Грозным. Вообще винить, наказывать, отдавать на копья – все это становится ниже нашего пониманья. (…) Собственность, семья, церковь, государство были огромными воспитательными формами человеческого освобождения и развития – мы выходим из них по миновании надобности. Обрушивать ответственность за былое и современное на последних представителей «прежней правды», делающейся «настоящей неправдой», так же нелепо, как было нелепо и несправедливо казнить французских маркизов за то, что они не якобинцы, и еще хуже – потому что мы за себя не имеем якобинского оправдания – наивной веры в свою правоту, в свое право. Мы изменяем основным началам нашего воззрения, осуждая целые сословия и в то же время отвергая уголовную ответственность отдельного лица. (…) Пока социальная мысль была неопределенна, ее проповедники – сами верующие и фанатики – обращались к страстям и фантазии не столько, сколько к уму. Они грозили собственникам карой и разорением, позорили, стыдили их богатством, склоняли их на добровольную бедность страшной картиной ее страданий. (…). Из этих средств социализм вырос. Не то надобно доказать собственникам и капиталистам, что их обладание грешно, безнравственно, беззаконно (понятия, взятые из совсем иного миросозерцания, чем наше), а то, что [современная монополия их – вредная и обличенная] нелепость, нуждающаяся в огромных контрфорсах, чтоб не рухнуть, что эта нелепость пришла к сознанию неимущих, в силу чего оно становится невозможным. Им надобно показать, что борьба против неотвратимого – бессмысленное истощение сил и что чем она упорнее и длиннее, тем к большим потерям и гибелям она приведет. Твердыню собственности и капитала надобно потрясти расчетом, двойной бухгалтерией, ясным балансом дебета и кредита. Самый отчаянный скряга не предпочтет утонуть со всем товаром, если может спасти часть его и самого себя, бросая другую за борт. Для этого необходимо только, чтоб опасность была так же очевидна для него, как возможность спасения. Новый водворяющийся порядок должен являться не только мечом рубящим, но и силой хранительной. Нанося удар старому миру, он не только должен спасти все, что в нем достойно спасения, но оставить на свою судьбу все не мешающее, разнообразное, своеобычное. Горе бедному духом и тощему художественным смыслом перевороту, который из всего былого и нажитого сделает скучную мастерскую, которой вся выгода будет состоять в одном пропитании, и только в пропитании. ПИСЬМО ВТОРОЕ (…) Но если понятия государства, суда сильны и крепки, то еще крепче укоренены понятия о семье, о собственности, о наследстве… Отрицание собственности — само по себе бессмыслица. «Собственность не погибнет», скажу, перефразируя известную фразу Людовика-Филиппа. Видоизменение ее, вроде перехода из личной в коллективную, неясно и неопределенно. Крестьянину на Западе так же необходимо привилась его любовь к своей земле, как в России легко понимается крестьянством общинное владение. Нелепого тут ничего нет. Собственность, и особенно поземельная, для западного человека представлялась освобождением, его самобытностью, его достоинством и величайшим гражданским значением. (…) Может быть, он убедится в невыгоде беспрерывно крошащихся и дробимых участков и в выгоде сводного хозяйства, общинных запашек, полей (…) но как же его «без пристрастия» уломать, чтоб он спервоначала отказался от веками взлелеянной мечты, которой он жил и тешился и которая действительно поставила его на ноги -прикрепила к нему землю — к которой он был прежде крепок? Вопрос, прямо идущий затем, – вопрос о наследстве, – еще труднее. (…) Отними у самого бедного мужика право завещать – и он возьмет кол в руки и пойдет защищать «своих, свою семью и свою волю», т. е. непременно станет на попа, квартального и чиновника, т. е. на трех своих злейших опекунов, обирающих его, предупреждающих, чтоб он ничего не оставил своим (…) но не оскорбляющих его человеческое чувство к семье, как он его понимает. Что же тогда?.. Или свернуть свое знамя и отступить, потому что сила, очевидно, будет с их стороны, или ринуться в бой и в случае местной, временной победы начать водворение нового порядка – нового освобождения (…) избиением! … Неужели цивилизация кнутом, освобождение гильотиной составляют вечную необходимость всякого шага впереди. (…) …Стоя возле трупов, возле ядрами разрушенных домов, слушая в лихорадке, как расстреливали пленных, я всем сердцем и всем помышлением звал дикие силы на месть и разрушение старой, преступной веси, – звал, даже не очень думая, чем она заменится. С тех пор прошло двадцать лет. Месть пришла с другой стороны, месть пришла сверхуНароды все вынесли, потому что ничего не понимали ни тогда, ни после; середина вся растоптана и втоптана в грязь. (…) Длинное, тяжелое время дало досуг страстям успокоиться и мыслям отстояться, дало досуг на обдумание и наблюдение. (…) Я не верю в прежние революционные пути и стараюсь понять шаг людской в былом и настоящем, для того, чтоб знать, как идти с ним в ногу, не отставая и не забегая в такую даль., в которую люди не пойдут за мной – не могут идти. ПИСЬМО ТРЕТЬЕ (…)Народ – консерватор по инстинкту, и потому, что он не знает ничего другого, у него нет идеалов вне существующих условий; его идеал – буржуазное довольство так, как идеал Атта-Тролля у Гейне был абсолютный белый медведь. Он держится за удручающий его быт, за тесные рамы, в которые он вколочен, – он верит в их прочность и обеспеченье. Не понимая, что эту прочность он-то им и дает. Чем народ дальше от движения истории, тем он упорнее держится за усвоенное, за знакомое. Он даже новое понимает только в старых одеждах. Пророки, провозглашавшие социальный переворот анабаптизма, облачились в архиерейские ризы. Пугачев для низложения немецкого дела Петра сам назвался Петром, да еще самым немецким, и окружил себя андреевскими кавалерами из казаков и разными псевдо-Воронцовыми и Чернышевыми. Государственные формы, церковь и суд выполняют овраг между непониманием масс и односторонней цивилизацией вершин. Их сила и размер – в прямом отношении с неразвитием их. Взять неразвитие силой невозможно. Ни республика Робеспьера, ни республика Анахар-сиса Клоца, оставленные на себя, не удержались, а вандейство надобно было годы вырубать из жизни. Террор так же мало уничтожает предрассудки, как завоевания – народности. Страх вообще вгоняет внутрь, бьет формы, приостанавливает их отправление и не касается содержания. Иудеев гнали века(…) одни гибли, другие прятались… и после грозы являлись и богаче, и сильнее, и тверже в своей вере. Нельзя людей освобождать в наружной жизни больше, чем они освобождены внутри. Как ни странно, но опыт показывает, что народам легче выносить насильственное бремя рабства, чем дар излишней свободы. В сущности, все формы исторические – volens-nolens – ведут от одного освобождения к другому. Гегель в самом рабстве находит (и очень верно) шаг к свободе. То же – явным образом – должно сказать о государстве: и оно, как рабство, идет к самоуничтожению (…) и его нельзя сбросить с себя, как грязное рубище, до известного возраста. Государство – форма, через которую проходит всякое человеческое сожитие, принимающее значительные размеры. Оно постоянно изменяется с обстоятельствами и прилаживается к потребностям. Государство везде начинается с полного порабощения лица – и везде стремится, перейдя известное развитие, к полному освобождению его. Сословность – огромный шаг вперед, как расчленение и выход из животного однообразия, как раздел труда. Уничтожение сословности – шаг еще больший. Каждый восходящий или воплощающий принцип в исторической жизни представляет высшую правду своего времени – и тогда он поглощает лучших людей; за него льется кровь и ведутся войны – потом он делается ложью и, наконец, воспоминанием. (…) Государство не имеет собственного определенного содержания – оно служит одинаково реакции и революциитому, с чьей стороны сила; это – сочетание колес около общей оси, их удобно направлять туда или сюда – потому что единство движения дано, потому что оно примкнуто к одному центру. Комитет общественного спасения представлял сильнейшую государственную власть, направленную на разрушение монархии. Министр юстиции Дантон был министр революции. Инициатива освобождения крестьян принадлежит самодержавному царю. Этой государственной силой хотел воспользоваться Лассаль для введения социального устройства. Для чего же – думалось ему – ломать мельницу, когда ее жернова могут молоть и нашу муку? На том же самом основании и я не вижу разумной применимости – в отречении. (…) Из того, что государство – форма преходящая, не следует, что это форма уже прешедшая. (…) С какого народа, в самом деле, может быть снята государственная опека, как лишняя перевязка, без раскрытия таких артерий и внутренностей, которые теперь наделают страшные бедствия, а потом спадут сами? Да и будто какой-нибудь народ может безнаказанно начать такой опыт, окруженный другими народами, страстно держащимися за государство, как Франция и Пруссия и проч. Можно ли говорить о скорой неминуемости без государственного устройства, когда уничтожение постоянных войск и разоружение составляют дальние идеалы? И что значит отрицать государство, когда главное условие выхода из него -совершеннолетие большинства. Посмотрели бы вы, что делается теперь в просыпающемся Париже. Как тесны грани, в которые бьется движенье, и как они никем не построены, а сами выросли, как из земли. Post scriptum…. Bruxelles- Paris. Август 1869.

http://www.magister.msk.ru/library/philos/berdyaev/berdn015.htm

Берядяев Николай Александрович. Истоки и смысл русского коммунизма.

(выдержки о Герцене)

Хотя Белинский был человеком 40-х годов, принадлежал к поколению славянофилов и западников, но он может быть первый выразил тип революционной интеллигенции и в конце своей жизни формулировал основные принципы ее миросозерцания, которые потом развивались в 60 и 70 годы. Прежде всего Белинский не был русский барин, как все славянофилы и западники, как Герцен и Бакунин, он принадлежал к другому социальному слою, он разночинец.

(…)

Белинского нельзя назвать в строгом смысле слова народником. У него не было характерной для народников веры в “народ”. Но у него были уже формулированы два принципа, которые легли в основание народнического социализма, – принцип верховенства человеческой личности и принцип общинной, социалистической организации человеческого общества.

Личность и народ – две основных идеи русского народнического социализма. Гораздо более характерен для народнического социализма Герцен. Герцен более известен на Западе, чем Белинский, он был эмигрант, он издавал в Лондоне журнал “Колокол”, был связан с западным социалистическим движением и книги его переведены на иностранные языки.

Он был гораздо более индивидуалист и гуманист, чем Белинский. Но, как было уже говорено, он разочаровался в Западе и искал спасения в русском мужике, которого совсем не идеализировал Белинский. В Белинском был уже потенциальный марксист.

Поразительнее всего, что в русском крестьянстве, жившем в условиях крепостного права, лишенном элементарного просвещения, Герцен видел бóльшую выраженность принципа личности, бóльшую цельность индивидуальности, чем у европейского человека, ставшего мещанином. В русском народе сочетается принцип личности с принципом общинности.

С чужбины Герцен делается основоположником народнического социализма, который наибольшего развития достигает в 70-ые годы. Герцен верил, что в России легче и лучше осуществится социализм, чем на Западе, и не будет мещанским. Как и многие народники он против политической революции, которая может толкнуть Россию на западный, буржуазный путь развития.

Быть социалистом в то время значило требовать экономических реформ, презирать либерализм, видеть главное зло в развитии капиталистической индустрии, разрушающей зачатки высшего типа общества в крестьянском укладе жизни. Часто это значило сочувствовать диктатуре, даже монархии.

Социалисты-народники готовы были поддерживать монархию в России, если она станет на защиту народа против дворян и нарастающей буржуазии. Герцен в эмиграции на страницах “Колокола” приветствовал Александра II за акт освобождения крестьян.

Но Герцен, несмотря на свои революционно-социалистические идеи, несмотря на свое эмигрантское положение, оказался чуждым для поколения 60-х годов. Он человек 40-х годов, русский культурный барин, гуманист и скептик, но не нигилист. Он не типичен для революционной интеллигенции, гораздо менее типичен, чем Белинский.

Чернышевский, который развивал идеи народнического социализма, родственные Герцену, с презрением будет говорить о Герцене, что он барин 40-х годов, который все еще продолжает думать, что он спорит в салонах с Хомяковым. В 60-ые годы в интеллигенцию вошли новые социальные слои, прежде всего, семинаристы; дворяне перестали господствовать и появился более жесткий и более аскетический душевный тип, более реалистический и активный. Эпигоны идеалистов 40-х годов, “лишние люди” представляются людьми отошедшего века. Появляются нигилисты.

Вопросы:

1. Почему, по мнению Бердяева, Герцен не типичен для революционной интеллигенции? К какому поколению принадлежал Герцен, по мнению Бердяева?

Не нашли то, что искали? Воспользуйтесь поиском:

Источник: https://studopedia.ru/12_10719_privlechenie-k-okazaniyu-pomoshchi-shirokoy-obshchestvennosti.html

Book for ucheba
Добавить комментарий