КАТЕГОРИЧЕСКИЙ ИМПЕРАТИВ И ПАРАДОКСЫ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ НРАВСТВЕННОЙ СВОБОДЫ

Категорический императив и парадоксы человеческой нравственной свободы

КАТЕГОРИЧЕСКИЙ ИМПЕРАТИВ И ПАРАДОКСЫ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ НРАВСТВЕННОЙ СВОБОДЫ

Чтобы разобраться в оттенках рассматриваемого здесь интеллектуально-нравственного конфликта, нужно разъяснить смысл некоторых теоретических терминов и понятий, которые Кант употреблял уже в «Обосновании…

» и которые он вводит с самого начала «Критики практического разума». Практические основоположения (т.е.

основоположения чистого практического разума) суть, по Канту, “положения, содержащие в себе общее определение воли, которому подчинено много практических правил”.

Практические правила делятся на субъективные правила или максимы; объективные практические законы, т.е. имеющие “силу для воли каждого разумного существа”, предстают как императивы, т.е.

правила, выражающие долженствование, объективное принуждение к поступку.

Императивы в свою очередь делятся на гипотетические императивы (“предписания умения”); категорические императивы — те законы, которые должны обладать “объективной и всеобщей значимостью…”.

Кант, начиная новый акт драмы разума, прямо и открыто раскрывает движущие им как “драматургом” цели, устремления, замыслы. Основа основ, точка отсчета — это свобода, причем взятая в качестве “совершенно независимой от естественного закона явлений в их взаимоотношении, а именно от закона причинности. Такая зависимость называется свободой в самом строгом, т.е. трансцендентальном смысле”.

И соответственно свободной Кант называет такую волю, которая ориентирована не на субъективность максимы, всегда конкретную и всегда изменчивую, а на ее чистую “законодательную форму”. Следовательно, когда мы видим и понимаем, что при всей субъективности максим они заключают в себе общую форму морального ориентирования, мы уже начинаем действовать как полномочные представители свободной воли.

Кант ставит вопрос, важный и в теоретическом, и в Практическом отношении. Хотя нам уже теперь ясно, что “свобода и безусловный практический закон ссылаются друг на друга”, все же остается невыясненным, “откуда начинается наше познание безусловно практического — со свободы или с практического закона”.

На чем мы, люди, можем основываться, считая и объявляя себя свободными существами? Просто со свободы, рассуждает Кант, нельзя начинать, если понимать начало эмпирически, т.е. надеяться вывести свободу из опыта. Философ склоняется к мысли, что начало начал — индикатор, первое доказательство свободной воли — сам моральный закон.

Когда мы присматриваемся к тому, с какой необходимостью разум предписывает нам моральный закон, мы и нападаем на след свободы.

Это звучит на первый взгляд парадоксально, необычно, но здесь и заключена сердцевина кантовского подхода: ярчайшим проявлением и доказательством свободы он считает способность человека добровольно, осознанно, разумно подчиняться принуждению морального закона, а значит, самостоятельное следование долгу.

Сфера нравственно-должного — вот, по Канту, и сфера человеческой свободы! Потому и впервые ставший для нас ясным “след” необходимости, действенности самой формы закона есть опознавательный знак свободы. “Но и опыт, — добавляет Кант, — подтверждает… порядок понятий в нас”.

И вот на сцену драмы вступает категорический императив. Его формулировка (в уточненном переводе): “Поступай так, чтобы максима твоей воли всегда могла иметь также и силу принципа всеобщего законодательства”.

“Выход” категорического императива на сцену сразу же отмечен коллизией. Но Кант, впрочем, уже предрешает ее.

Решение заключено и в самой формулировке категорического императива, морального закона, и в его выведении — обосновании, которое названо “дедукцией морального закона”.

Нравственность, по Канту, должна быть не относительной, скованной частными интересами, а абсолютной, всеобщей, в противном случае ее вовсе нет. Иными словами, враг подлинной нравственности — релятивизм, относительность принципов, приспособление к ситуации.

Вот тут приобретает особенно острую форму коллизия между абсолютным, строго необходимым, всеобщим нравственным законом, который отстаивает Кант, и всегда детерминированными обстоятельствами, поступками конкретных людей. Эта коллизия теперь и выступает на авансцену.

Ведь конкретный человек не может жить и действовать иначе, чем ориентируясь на обстоятельства, строя свои, именно субъективные максимы поведения.

Быть может, ему и нечего ориентироваться на всеобщую нравственность? И не становится ли всеобщий нравственный закон — категорический императив — всего лишь идеалом и химерой? Наступает черед нового, весьма интересного и остро драматического акта кантовского рассуждения.

Категорический императив защищает свои права и притязания. Но делается это своеобразно: в союзники призываются как раз обыденное человеческое действие и поведение. Человеку предлагается присмотреться к самому себе и убедиться в том, какие сильные возможности движения к всеобщему нравственному закону в нем заключены.

Источник: http://filosof.historic.ru/books/item/f00/s00/z0000005/st112.shtml

Категорический императив Канта и «золотое правило» нравственности

КАТЕГОРИЧЕСКИЙ ИМПЕРАТИВ И ПАРАДОКСЫ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ НРАВСТВЕННОЙ СВОБОДЫ

«Относись к другим людям так, как хочешь, чтобы они относились к тебе» — наверняка многие из нас хотя бы раз слышали эту фразу или её подобие.

Согласитесь, что воспринимается она как нечто привычное и само собой разумеющееся? Однако это не просто обиходное выражение или пословица – на самом деле эта фраза относится к очень интересному закону, который носит название «категорического императива».

К тому же, он непосредственно связан с ещё одним законом, а если быть точнее, правилом – «золотым правилом» нравственности. В данной статье мы поговорим и о каждом из этих понятий.

Категорический императив

Термин «категорический» императив появился благодаря немецкому философу Иммануилу Канту, который разрабатывал концепцию автономной этики.

Согласно этой концепции, нравственные принципы существуют всегда, не зависят от окружающей среды, и должны быть в постоянной связи друг с другом.

И категорический императив говорит о том, что человек должен использовать особые принципы, которые определяют его поведение.

По Канту, человек является высшей ценностью. Каждый из людей обладает чувством собственного достоинства, которое он защищает от любых посягательств.

Однако и любой другой из людей обладает чувством собственного достоинства. Получается, что один человек имеет свободу выбора способа поведения через призму восприятия другого человека.

А любой поступок оценивается на основе понятий о добре и зле.

Как личность, человек не способен быть мерилом добра и зла. Не существует и совершенного человека, который мог бы быть эталоном этих качеств. Следовательно, понятия о добре и зле перешли к человеку от бога, т.к. он единственно является их носителем. В нравственном сознании человека должна закрепиться идея о боге, как об идеале и нравственном совершенстве.

Согласно определению, человек является главной нравственной ценностью. Бог же для него является нравственным идеалом для самосовершенствования. Учёный сформулировал свой закон так, чтобы он стал основой, на которой строятся человеческие взаимоотношения. Этот закон и называется категорическим императивом.

Основы категорического императива:

  • Человек должен поступать в жизни по правилам, которые имеют силу закона, как для него, так и для других;
  • Человек должен относиться к людям так, как хочет, чтобы они относились к нему;
  • Человек не должен рассматривать другого человека как средство для извлечения личной выгоды.

Теория Канта говорит нам о том, что человек, выбирая, как ему действовать, должен брать во внимание не только свои желания, но и общечеловеческие правила, которые являются для него безусловным повелением (категорическим императивом).

Вообще, взаимосвязь основ категорического императива (в особенности, второй и третьей) представляет собой базу отношений между социумом и человеком, между государством и его гражданином.

Первая же основа является абсолютным нравственным требованием, состоящим в осознании человеком своего долга перед самим собой и другими людьми, основывающегося на свободной и разумной воле.

Ведь любая вещь в мире, как говорит исследователь, обладает относительной ценностью; лишь только разумная и свободная личность ценна сама по себе.

Мораль категорического императива содержит причину в самой себе, а не является результатом чего-либо.

Философ возвышает её над миром, отделяет от множества жизненных связей и противопоставляет реальной действительности, ведь она говорит не о том, что есть на сегодняшний день, а том, как должно быть. И настоящее уважение к личности – это нравственная основа морали и права.

Но в реальной жизни это практически невыполнимо, т.к. в человеческой природе присутствует, как говорит Кант, «изначальное зло» — это эгоизм, стремление лишь к собственному счастью, себялюбие и т.п.

Но, в любом случае, отличие категорического императива от любой подобной предшествующей теории заключается в том, что основа нравственности зиждется не только на счастье и пользе человека, но ещё и в требованиях его разума и принципе гуманизма, который наиболее ярко выражается в «золотом правиле» нравственности.

«Золотое правило» нравственности

Историю «золотого правила» нравственности, подразумевающего под собой основу нравственного поведения, можно смело назвать историей становления нравственности вообще. В том значении, в котором «золотое правило» принято рассматривать сейчас, оно начало применяться в XVIII веке.

Первоначально, ещё при первобытно-общинном строе, был так называемый обычай кровной мести, суть которого заключалась в идее равноценного воздания. Сегодня это кажется жестоким, но в то время именно кровная месть регулировала вражду между родами и обуславливала рамки поведения.

После того как родоплеменные отношения были разрушены, разделение людей на «чужих» и «своих» перестало иметь чёткую грань. Связи людей из разных родов по каким-либо причинам могли быть даже сильнее, чем внутриродовые связи.

Отдельный человек перестал «расплачиваться» за проступки своих родственников, а родовая община перестала отвечать за действия своих отдельных членов.

Отсюда возникла необходимость в появлении нового принципа управления межличностными отношениями, который бы не зависел уже от принадлежности человека к тому или иному виду.

И этим принципом стало рассматриваемое нами «золотое правило», отдельные части которого можно встретить в Ветхом и Новом заветах, учении Конфуция, изречениях семи греческих мудрецов и других источниках, например, в Евангелии от Матфея, где «правило» звучит как: «Итак, во всем как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними…» (Матф. 7, 12). Такая формулировка считается позитивной; есть и негативная: «Не делай другому того, чего не желаешь самому себе».

Под «другим» в «правиле» понимается абсолютно любой человек, а само оно говорит о том, что все люди равны, однако это равенство не делает их одинаковыми и не принижает их достоинства. О равенстве здесь говорится в более глубоком смысле: равенстве в возможности самосовершенствования, равенстве свободы, равенстве в лучших качествах человека, равенстве перед общечеловеческими нормами.

«Золотое правило» подразумевает такую позицию, в которой человек встаёт на место другого: к себе он относится как к другому, а к другому – как к себе. Эта позиция является основой межличностной связи, именуемой любовью.

Так рождается и новая формулировка «правила»: «люби ближнего своего, как самого себя». Другими словами, к каждому человеку следует относиться как к себе в перспективе совершенства – не как к средству, но именно как к цели.

«Золотому правилу» в качестве основы нравственного поведения и сознания всегда уделяли огромное внимание философы. Например, Томас Гоббс видел в нём основу естественных законов, которыми определяется жизнь человека. Т.к.

«правило» может быть понятно каждому, оно способствует ограничению индивидуальных эгоистических притязаний, служащих основой единения людей в государстве.

Джон Локк не рассматривал правило как врождённое – основой правила является всеобщее естественное равенство, и человек, чтобы прийти к общественной добродетели, должен сам его осознать.

Иммануил Кант, в свою очередь, смотрел на традиционные формы «золотого правила» критически. Согласно его мнению, в явном виде оно не даёт возможности оценить уровень нравственного развития человека, т.к.

нравственные требования к самому себе могут быть занижены человеком, он может принять эгоистическую позицию.

Несмотря на то, что «золотое правило» содержит в себе и желания человека, они часто могут сделать его рабом своей природы и создать непреодолимую преграду между ним и миром нравственности – миром свободы.

В качестве заключения

Категорический императив Канта, являющийся центральным понятием его этической доктрины, представляет собой утончённое (с точки зрения философии) «золотое правило», однако между ними не следует ставить знак тождественности.

Мы же с вами всегда должны помнить, что как категорический императив, так и «золотое правило» должны руководить нашими действиями в повседневной жизни. Если мы будем применять на практике вышеназванные основы, наша жизнь наверняка станет в разы гармоничнее, отношения с людьми будут конструктивными, конфликтов и разногласий будет меньше, а взаимного уважения друг к другу станет больше.

Источник: https://4brain.ru/blog/%D0%BA%D0%B0%D1%82%D0%B5%D0%B3%D0%BE%D1%80%D0%B8%D1%87%D0%B5%D1%81%D0%BA%D0%B8%D0%B9-%D0%B8%D0%BC%D0%BF%D0%B5%D1%80%D0%B0%D1%82%D0%B8%D0%B2/

Категорический императив и этика долга как условия человеческой свободы

КАТЕГОРИЧЕСКИЙ ИМПЕРАТИВ И ПАРАДОКСЫ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ НРАВСТВЕННОЙ СВОБОДЫ

И. Кант придерживался мнения, что хотя никому и не дано знать, существует ли Бог, нужно тем не менее верить в то, что Он существует, дабы поступать нравственно.

Тем самым вера в Бога получает нравственное и практическое оправдание.

Невозможно познать истинность таких идей, как Бог, бессмертие души и свобода воли, руководствуясь теми же принципами, что выявляют истинность законов природы.

В понимании Канта, человек может рассматривать себя под двумя совершенно различными углами зрения: с позиций науки, как «феномен», подчиняющийся законам природы, и с позиций нравственности, как «вещь-в-себе», как «ноумен», о котором допустимо думать как о свободном бессмертном и подвластном Богу субъекте.

Здесь речь идет о так называемом «мире свободы», в котором причинно-следственные связи уступают место самодетерминации, свойственной человеку. В основе человеческой свободы, по Канту, лежит способность человека самому определять свои поступки и делать собственный выбор.

Но свободу при этом следует отличать от произвола как удовлетворения случайных прихотей и желаний.

В «Критике практического разума» И. Кант решает вопрос: «как возможен нравственный человек». Определив, что человек есть не только природное существо, но обладает разумом, деятельностью, свободой, которая является его имманентным определением, Кант делает вывод, что без свободы нет ответственности, нет нравственности.

Согласно Канту, мораль есть то, что очеловечивает человека, а в сфере морального действует вещь-в-себе или свободная причинность.

Именно нравственность является единственным оправданием разумного устройства мира, она ниоткуда не выводима и ничем не обосновывается. Существование нравственной очевидности является по Канту объяснением разумного устройства мира.

Долг и совесть, по Канту, являются нравственной очевидностью, так как они действуют в человеке, побуждая его к моральным поступкам.

Нравственное чувство, доказывал Кант, полемизируя с английскими просветителями, – это не просто склонность к добру, непосредственный порыв милосердия и сострадания.  Согласно Канту, нравственное чувство должно быть опосредовано долгом и ограничено им. А долг – это нечто безусловное и самодостаточное.

Нравственность не может быть обусловлена ни расчетом, ни выгодой, ни стремлением к счастью. Нравственное поведение, утверждает он, не может иметь внешних мотивов. В качестве единственного внутреннего мотива такого поведения выступает долг.

И хотя индивид принадлежит к обоим мирам, человеком он становится именно тогда, когда начинает руководствоваться долгом как особым нравственным законом.

Все трактовки Кантом нравственного закона проникнуты пафосом эпохи гражданского общества с ее постулатами свободы и автономии личности. В одном случае нравственная максима выражается формулой: человек для человека должен быть только целью, но не средством.

В другом случае Кант дает формулировку: «Поступай так, чтобы максима твоего поведения на основе твоей воли могла стать общим естественным законом». В третьем случае речь идет о совпадении индивидуальной воли с основой всеобщего законодательства.

Мораль носит характер императивности, то есть всеобщности и обязательности норм. Высший принцип морали или категорический императив является нормой, следуя которой человек может желать, чтобы она стала всеобщим законом.

Нравственным поступком будет то действо, совершая которое человек осознает, что оно, так или иначе, отзовется на всем человечестве. Высший категорический императив Канта провозглашает, что человек, равно как и все человечество, заслуживает отношение к себе как цели, но не как к средству.

Сам человек является целью, которая заключается в исполнении себя в качестве человека.

Таким образом, обобщая все сказанное выше, можно заключить, что, по мнению Канта, основными определениями нравственного человека, важнейшими условиями нравственности совершаемых человеком поступков, являются следующие: свобода как неотъемлемая, внутренне присущая, имманентная сущность человека; долг – как условие нравственности человеческих поступков и вытекающий из этой категории категорический императив, требующий от человека поступать согласно такой максиме, которая стала бы всеобщим законом, и понимать человека как цель, так как человека ни в коем случае нельзя использовать как средство.

Кант в глубине души верил, что законы, приводящие в движение планеты и звезды, находятся в высшем гармоническом согласии с нравственными побуждениями: «Две вещи наполняют мое сердце все новым и постоянно возрастающим трепетом и восхищением: это звездное небо надо мной и нравственный закон внутри меня».

В своей философии этики Кант утверждает, что моральный закон – внутри человека.

Согласно Канту, различие между теоретическим разумом и практическим разумом состоит в том, что если первый определяет предмет мысли, то практический разум производит нравственный предмет и его понятие.

Поэтому сфера морали является областью деятельности практического разума. Мораль невыводима из эмпирического опыта человека, поэтому Кант обосновывает абсолютный характер морали.

Источник: http://filosofedu.ru/index.php/filosofija-otvety-na-jekzamen/302-kategoricheskij-imperativ-i-jetika-dolga-kak

Нравственная философия Канта (категорический императив, мораль и вера, оправдание постулатов практического разума)

КАТЕГОРИЧЕСКИЙ ИМПЕРАТИВ И ПАРАДОКСЫ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ НРАВСТВЕННОЙ СВОБОДЫ

Практические основоположения, содержащие в себе общее определение нравственной воли, Кант подразделял на «максимы» и «законы». Максима, в понимании Канта, это «субъективный принцип воления», значимый для воли данного единичного лица, а закон — это «объективный» — в смысле общезначимости — принцип воления, имеющий силу для воли каждого разумного существа.

Такой закон Кант называет «императивом», разъясняя, что императив есть «правило, которое характеризуется долженствованием, выражающим объективное принуждение к поступку…».

Императивы, в свою очередь, делятся Кантом на «гипотетические», исполнение которых связывается с наличием определенных условий, и «категорические», которые обязательны при всех условиях и, значит, имеют силу независимо от каких бы то ни было условий. Кант далее уточняет, что «существует только один категорический императив» как высший закон нравственности.

Он является априорным синтетически-практическим положением. Категорический императив гласит: «поступай только согласно такой максиме, руководствуясь которой, ты в то же время можешь пожелать, чтобы она стала всеобщим законом». Согласно ей, моральным будет только тот поступок, относительно которого мы могли бы пожелать, чтобы так поступали все. Он должен допускать универсализацию.

При его совершении мы должны желать, чтобы максима нашего поступка достигла бы всеобщности закона природы. Если максима не может быть универсализирована, то поступок является аморальным. Правда, кант подчёркивал, что даже если действие в качестве всеобщего принципа не отрицает себя, то это ещё не значит, оно морально.

К примеру, если человек не развивает в себе свои способности, а решает употребить свою жизнь только на увеселения и праздность, то хотя такой образ действий аморален, природа всё таки ещё могла бы существовать по такому всеобщему закону.

Поэтому здесь нужен дополнительный уточняющий вопрос: хотел бы я, чтобы поступок или максима, из которой он вытекает, стали принципом или формой всеобщего законодательства? Такое уточнение сближает кантовскую формулировку морального закона с золотым правилом нравственности. Однако сам Кант их не отождествлял, т.к. считал, что золотое правило нравственности основано на эгоистическом интересе, чего нельзя сказать о категорическом императиве.

Кант предлагает и другую формулировку категорического императива: «поступай так, чтобы ты всегда относился к человечеству и в своём лице и в лице всякого другого так же как к цели и никогда только как к средству».

Кант трактует волю каждого человека как волю, всеми своими законами устанавливающую всеобщие законы.

Если мы используем человека как средство, то его воля утрачивает автономию, вследствие чего и наша воля становится гетерономной, а значит, аморальной.

Цель морального закона – достижение высшего блага. Высшее благо состоит в единстве добродетели и счастья. Два компонента высшего блага можно связать с двойственностью человеческой природы.

Человек, с одной стороны чувственное существо, в силу чего он стремится к счастью, и с другой – ноуменальное, в силу чего ему может быть присуща добродетель. Счастье зависит от законов природы, добродетель – от законов свободы. Высшее благо объединяет мир природы и свободы, две половинки человека.

Добродетель делает человека достойным счастья. Поскольку не моё собственное счастье, а моральный закон есть определяющее основание моей воли, то в достижении высшего блага приоритет отдаётся добродетели.

В связи с этим Кант определяет мораль как «учение не о том, как мы должны сделать себя счастливыми, а о том, как мы должны стать достойными счастья». Она имеет дело исключительно с сообразным разуму условием для счастья, а не со средством её достижения.

В нашем мире непосредственная связь между добродетелью и счастьем отсутствует. Если мы сделаем себя достойными счастья, т.е. будем нравственными, то у нас не останется времени встроиться в реальный мир, а значит, мы не сможем быть счастливыми. Поэтому Кант считает, что необходимо допустить два постулата практического разума:

1. бессмертие души. Полное соответствие воли с моральным законом есть святость – совершенство, недоступное ни одну разумному существу в чувственно воспринимаемом мире. Осуществление же блага в мире необходимо. Следовательно, оно может иметь место только в бесконечном прогрессе, который возможен лишь, если допустить бессмертие души.

2. бытие Бога. Счастье основывается на соответствии природы с моральным законом. Сам человек не в состоянии привести природу в полное согласие со своими практическими основоположениями. Но такая связь постулируется как необходимая.

Значит, мы должны допустить существование некоторой отличной от природы причины природы, в которой была бы заключена такая связь. «Высшее благо в мире возможно, лишь поскольку признают высшею причину природы, которая имеет причинность сообразно моральному убеждению».

Такой причиной будет являться Бог, вездесущее, всеведущее, вечное, всемогущее существо.

Наряду с этими постулатами практического разума Кант выделяет ещё один: необходимость свободы. Т.к. только если человеческая воля свободна, она может определяться по моральному закону, закону интеллигибельного мира, а не по законам чувственного мира.

Кант отмечает, что эти постулаты не теоретические догмы, а предположения в практическом отношении. Отсутствие достоверного знания о бытии Бога и бессмертии, взамен которого у человека есть только вера и надежда, позволяют спасти бескорыстность долга и свободу личности.

Полное знание принуждало бы людей вести себя определенным образом, «их поведение превратилось бы просто в механизм, где, как в кукольном представлении, все хорошо жестикулируют, но в фигурах нет жизни».

При этом «перестала бы существовать моральная ценность поступков, к чему единственно сводится вся ценность личности и даже ценность мира в глазах высшей мудрости».

Не нашли то, что искали? Воспользуйтесь поиском:

Источник: https://studopedia.ru/20_3751_nravstvennaya-filosofiya-kanta-kategoricheskiy-imperativ-moral-i-vera-opravdanie-postulatov-prakticheskogo-razuma.html

«Критическая философия» Иммануила Канта

КАТЕГОРИЧЕСКИЙ ИМПЕРАТИВ И ПАРАДОКСЫ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ НРАВСТВЕННОЙ СВОБОДЫ

  Когда Кант определяет рассудок как “познание через понятия”, то сразу же добавляет: “…рассудок можно вообще представить как способность составлять суждения”. Это добавление вполне явное: ведь понятия не существуют в познании сами по себе, а, как правило, увязаны в какие-либо суждения.

Нет ничего, пожалуй, более распространенного и примечательного в человеческом мышлении и познании, как то, что все мы обязательно имеем дело с суждениями: мы строим, высказываем суждения, обосновываем, отстаиваем их; мы осмысливаем суждения других людей.

Давайте, как бы приглашает нас Кант, подумаем, из чего проистекает способность составлять суждения? Когда мы судим, мы рассуждаем, что же происходит в нашем сознании и познании?

  Кант анализирует тот аспект способности суждения, т.е. рассудка, который связан со способностью устанавливать, синтезировать многообразное в различные целостности, единства. Кант говорит так: “…спонтанность нашего мышления требует, чтобы это многообразное прежде всего было каким-то образом просмотрено, воспринято и связано для получения из него знания. Такое действие я называю синтезом.

Под синтезом в самом широком смысле я разумею присоединение различных представлений друг к другу и понимание их многообразия в едином акте познания”. Кант говорит, что синтез есть действие способности воображения. Это еще одна примечательная — можно сказать великая — человеческая способность, про которую Кант, как он откровенно признается, ничего конкретного сказать не в состоянии.

Он просто устанавливает, что мы, люди, располагаем двумя способностями воображения — репродуктивной и продуктивной. Когда мы что-либо видели, созерцали, а потом можем это так или иначе воспроизвести; или когда мы можем с помощью воображения воспроизвести то, чему нас когда-то научили, — перед нами репродуктивная, т.е. воспроизводящая, способность воображения.

Продуктивная же способность воображения — по природе своей творческая способность. И поскольку мы ею обладаем (и в той мере, в какой ею обладаем), мы и способны образовывать суждения. Когда мы многообразные представления объединяем в одно представление, мы и осуществляем синтез, мы творим.

Мы, люди, уже поэтому — творческие существа, ибо приводим в действие продуктивную способность воображения. К ней-то потом и присоединяется рассудок.

  Рассудок действует в двух противоположных направлениях. С одной стороны, мы как бы отдаляемся от целостности предметов, выделяя в познании и суждении какие-то важные в том или ином отношении их свойства. Мы говорим “роза — красная” и с помощью этого суждения как бы выделяем одно свойство — цвет.

В других предметах мы тоже изучаем цвет: значит, мы как бы обособляем от предметов их свойства — такие, как цвет, форма, запах, изучаем их отдельно. Но очень важно, что мы потом как бы возвращаем их предмету: как бы конструируем, образуем в уме такое единство, которое принимает предметно-объектную форму.

Согласно Канту, к предметам вне нас мы, люди, обращаемся не иначе, как с помощью каких-либо предметно-объектных образований нашего сознания. Между первыми и вторыми нет и не может быть тождества. Но единство между ними существует. Оно динамично, находится в процессе преобразования.

Речь идет о единстве, которое образуется и преобразуется благодаря некоторой синтезирующей деятельности человеческого познания. Кант ее и называет деятельностью рассудка.

Вместе с продуктивной способностью воображения она обеспечивает возможность представить себе объект как составленный из свойств, частей, отношений, но и возможность, способность постигнуть его как целостность. Что, собственно, и означает для Канта: рассудок есть, вообще говоря, способность к познаниям. 

  Итак, схематизм-— важнейшие для Канта деятельность, механизм нашего рассудка. Это был весьма новый, а потому почти не подхваченный последующей философией анализ.

Да и сам Кант говорил, что “схематизм нашего рассудка в отношении явлений и их чистой формы есть скрытое в глубине человеческой души искусство, настоящие приемы которого нам вряд ли когда-либо удастся угадать у природы и раскрыть”.

И все же Канту удалось “угадать” немало важного и интересного из такого схематизма.

  Кант здесь, в контексте анализа рассудка, очень мало говорит об искусстве. Но позднее он напишет специально третью из своих «Критик» — «Критику способности суждения».

Способность суждения, которая здесь, в учении о рассудке, повернута к обычной жизнедеятельности сознания и к науке, там будет исследована еще в одной важнейшей ее ипостаси: Кант обратится к “суждению вкуса”, которое стоит у истоков искусства и, по сути дела, вписано в само искусство. Но третья «Критика» посвящена не только искусству.

Там продолжается исследование очень важных общечеловеческих способностей, а именно: ставить цели и преследовать, реализовывать их, т.е. способность целеполагания, соответствующая целесообразности.

  Учение о чувственности Кант называет трансцендентальной эстетикой. Понятие “трансцендентальное” найдет в дальнейшем свое объяснение, а пока надо раскрыть тот непривычный для сегодняшнего читателя смысл, который вкладывается в слово “эстетика”.

В соответствии с обычным для времени Канта понимание слово это как раз и обозначало учение о чувственности — ощущениях, восприятиях, представлениях. Уже, правда, входило в оборот и другое значение слова “эстетика” — учение о прекрасном, об искусстве.

  Исследование чувственности для Канта прежде всего означает выделение элементов чувственности и их пристальное исследование. Не все элементы изучаются одинаково глубоко и подробно. Так, с самого начала Кант выделяет ощущения и явления как элементы чувственности.

Определение ощущения в общем близко к закрепившемуся у нас пониманию этого элемента познания; оно по существу заимствовано Кантом у сенсуализма. “Действие предмета на способность представления, поскольку мы подвергаемся воздействию его (afficiert werden), есть ощущение.

Те-созерцания, которые относятся к предмету посредством ощущения, называются эмпирическими”.

А вот благодаря специфическому определению слова “явление” Кант уже готовит отход от сенсуалистической, эмпирической традиции в истории философии: “Неопределенный предмет эмпирического созерцания называется явлением”.

Сенсуализм исходил из того, что через явления предмет схватывается более или менее адекватным образом. Кант же считает, что в явлении “есть” явленность не предмета самого по себе, а предмета созерцания, но это предмет сугубо неопределенный. Тут и начинает завязываться узел, который силилась развязать — или, наоборот, связать потуже — послекантовская философия.

  Явление, по Канту, с одной стороны, способствует данности предмета через созерцание.

Но какая это данность, что мы узнаем о предмете с помощью явления? Не более того, что он есть, что он есть “вещь сама по себе”, независимая от сознания, и что он — источник действия на органы чувств, на человеческую способность восприимчивости, источник созерцаний.

Каков предмет сам по себе? Говорит ли об этом явление? Не более того, что предмет есть и он неопределен. И тут критики Канта делятся на два лагеря. Одни утверждают, что Кант не имел оснований предполагать даже существование предметов, вещей вне нас, ибо явления — исходный материал познания — не дают основания для таких заключений.

  Другой лагерь критиков образовали те, кто оспаривал кантовское рассмотрение мира явлений как барьера, отделяющего познание от вещей самих по себе. Лагерь этот совершенно неоднороден. В Него входили и входят идеалисты (Гегель, Хайдеггер) и материалисты (Маркс, Ленин).

Их доводы, хотя и проистекающие из различных оснований, сводились и сводятся к тому, что Кант значительно преуменьшает “раскрывающую” силу явления.

Предмет уже в явлении — и, быть может, в особенности в явлении — предстает не разъятым на субъективные ощущения, а “возникает” перед взором человека в его целостности, подлинности, убедительности.

  Пространство и время Кант и считает прежде всего формами чувственности.

  Как формы чувственности пространство и время специфичны. Их Кант также называет априорными формами чувственности, а в их исследовании он видит главный интерес трансцендентальной эстетики. Прежде чем определить пространство и время как априорные формы чувственности, Кант вводит еще одно понятие, на первый взгляд странное, — понятие чистого созерцания.

Странным его можно считать потому, что Кант заявляет: в таком созерцании нет ничего, что принадлежит ощущениям. Как же это возможно? Разве созерцание по самому определению не есть способность видения, т.е. ощущения? В том-то и дело, что Кант, имея в виду пространство и время, переходит к разбору другого типа созерцания.

Возникает оно как следствие целого ряда следующих друг за другом теоретических процедур.

В чем же специфика подхода Канта к теме, проблеме пространства и времени? Во-первых, в том, что подход этот философский, а не естественнонаучный: речь здесь идет не о пространстве и времени как свойстве вещей самих по себе, а о пространстве и времени как формах нашей чувственности.

Стало быть, во-вторых, исследуется “субъективное” время — время, так сказать, человеческое (в отличие от “объективного” времени мира). Но, в-третьих, само это субъективное объективно для человека и человечества. Постулирование характеристик пространства и времени в «Критике чистого разума» развертывается по единой в принципе схеме. Есть только некоторые оттенки различия:

   
1. Пространство и время не суть эмпирические понятия, выводимые из внешнего опыта.  2. Пространство и время суть необходимые априорные созерцания, лежащие в основе всех созерцаний вообще.  3.

Пространство и время суть не дискурсивные, или, как их еще называют, общие понятия, а чистые формы чувственного созерцания.  

4. Пространство и время представляются как бесконечно данные величины.

  При характеристике времени добавлен еще один пункт, причем определено различие между временем и пространством: “Время имеет только одно измерение: различные времена существуют не вместе, а последовательно (различные пространства, наоборот, существуют не друг после друга, а одновременно)”.

  Почему, согласно Канту, пространство и время не суть эмпирические понятия, выводимые из внешнего опыта (пункт 1)? Почему они не суть и дискурсивные, т.е.

общие понятия? С одной стороны, Кант исходит из того, что данность предметов сознанию сама по себе еще не содержит, не гарантирует данности пространства и времени. Но, с другой стороны, констатирует Кант, мы всегда со строгой необходимостью воспринимаем предметы как данные в пространстве и времени.

Благодаря доводам о том, что время (пространство) — одно и что оно бесконечно, считаются доказанными: 1) чувственная природа времени как критерия, формы всех и всяческих актов эмпирического созерцания предметов (потому-то пространство и время и понимаются Кантом как формы чувственного созерцания); 2) неэмпирическая (внеопытная) природа этого “чувственного созерцания” (потому-то пространство и время определяются как “чистые формы чувственного созерцания” ).

  .

  Практические правила делятся на субъективные правила или максимы; объективные практические законы, т.е. имеющие “силу для воли каждого разумного существа”, предстают как императивы, т.е.

правила, выражающие долженствование, объективное принуждение к поступку.

Императивы в свою очередь делятся на гипотетические императивы (“предписания умения”); категорические императивы — те законы, которые должны обладать “объективной и всеобщей значимостью…”.

  Кант, начиная новый акт драмы разума, прямо и открыто раскрывает движущие им как “драматургом” цели, устремления, замыслы. Основа основ, точка отсчета — это свобода, причем взятая в качестве “совершенно независимой от естественного закона явлений в их взаимоотношении, а именно от закона причинности. Такая зависимость называется свободой в самом строгом, т.е. трансцендентальном смысле”.

И соответственно свободной Кант называет такую волю, которая ориентирована не на субъективность максимы, всегда конкретную и всегда изменчивую, а на ее чистую “законодательную форму”. Следовательно, когда мы видим и понимаем, что при всей субъективности максим они заключают в себе общую форму морального ориентирования, мы уже начинаем действовать как полномочные представители свободной воли.

  Кант ставит вопрос, важный и в теоретическом, и в Практическом отношении. Хотя нам уже теперь ясно, что “свобода и безусловный практический закон ссылаются друг на друга”, все же остается невыясненным, “откуда начинается наше познание безусловно практического — со свободы или с практического закона”.

На чем мы, люди, можем основываться, считая и объявляя себя свободными существами? Просто со свободы, рассуждает Кант, нельзя начинать, если понимать начало эмпирически, т.е. надеяться вывести свободу из опыта. Философ склоняется к мысли, что начало начал — индикатор, первое доказательство свободной воли — сам моральный закон.

Когда мы присматриваемся к тому, с какой необходимостью разум предписывает нам моральный закон, мы и нападаем на след свободы.

Это звучит на первый взгляд парадоксально, необычно, но здесь и заключена сердцевина кантовского подхода: ярчайшим проявлением и доказательством свободы он считает способность человека добровольно, осознанно, разумно подчиняться принуждению морального закона, а значит, самостоятельное следование долгу.

Сфера нравственно-должного — вот, по Канту, и сфера человеческой свободы! Потому и впервые ставший для нас ясным “след” необходимости, действенности самой формы закона есть опознавательный знак свободы. “Но и опыт, — добавляет Кант, — подтверждает… порядок понятий в нас”.

  И вот на сцену драмы вступает категорический императив. Его формулировка (в уточненном переводе): “Поступай так, чтобы максима твоей воли всегда могла иметь также и силу принципа всеобщего законодательства”.

“Выход” категорического императива на сцену сразу же отмечен коллизией. Но Кант, впрочем, уже предрешает ее.

Решение заключено и в самой формулировке категорического императива, морального закона, и в его выведении — обосновании, которое названо “дедукцией морального закона”.

  Нравственность, по Канту, должна быть не относительной, скованной частными интересами, а абсолютной, всеобщей, в противном случае ее вовсе нет. Иными словами, враг подлинной нравственности — релятивизм, относительность принципов, приспособление к ситуации.

Вот тут приобретает особенно острую форму коллизия между абсолютным, строго необходимым, всеобщим нравственным законом, который отстаивает Кант, и всегда детерминированными обстоятельствами, поступками конкретных людей. Эта коллизия теперь и выступает на авансцену.

Ведь конкретный человек не может жить и действовать иначе, чем ориентируясь на обстоятельства, строя свои, именно субъективные максимы поведения.

Быть может, ему и нечего ориентироваться на всеобщую нравственность? И не становится ли всеобщий нравственный закон — категорический императив — всего лишь идеалом и химерой? Наступает черед нового, весьма интересного и остро драматического акта кантовского рассуждения.

Категорический императив защищает свои права и притязания. Но делается это своеобразно: в союзники призываются как раз обыденное человеческое действие и поведение. Человеку предлагается присмотреться к самому себе и убедиться в том, какие сильные возможности движения к всеобщему нравственному закону в нем заключены.

Источник: https://www.stud24.ru/philosophy/kriticheskaya-filosofiya-immanuila-kanta/124504-365861-page2.html

Book for ucheba
Добавить комментарий