ЛЮБОМУДРЫ И РУССКОЕ ШЕЛЛИНГИАНСТВО

Любомудры и русское шеллингианство

ЛЮБОМУДРЫ И РУССКОЕ ШЕЛЛИНГИАНСТВО

Помимо мистицизма, самым значительным выражением реакции против рационализма восемнадцатого века был философский роман­тизм, представленный в основном тайным обществом «любомудров», которое было основано в 1823 г. По сути дела, это общество состояло из пяти членов (В.Ф. Одоевский, Д.В. Веневитинов, Н.М.

Рожалин и ставшие позднее славянофилами И.В. Киреевский и А.И. Кошелев), но благодаря тесным контактам любомудров с литературным обще­ством С.Е. Раича, существовавшим открыто с разрешения властей, влияние любомудров было значительно.

Любомудры пропагандирова­ли свои идеи в альманахе «Мнемозина», издававшемся с 1824-го по 1825 г. Слово «философия» они заменили мистическим масонским термином «любомудрие» для того, чтобы подчеркнуть свою незави­симость от французских philosophes.

«Еще и сегодня все думают, что философ это один из тех французских болтунов восемнадцатого века, – писал Одоевский, председатель общества, в «Мнемозине». –

88 Анджей Валщкий. ИСТОРИЯ РУССКОЙ МЫСЛИ…

Хотел бы я знать, много ли существует людей, способных понять огромное различие между истинно божественной философией и фи­лософией какого-нибудь Вольтера или Гельвеция?» Эту «истинно бо­жественную философию» молодые любомудры искали в Германии. «Страна древних тевтонов, страна благородных идей! На тебя обра­щаю я свой почитающий взгляд», – так выражал Одоевский чувства любомудров1.

Интерес к философии германского идеализма выражал поворот от политических интересов, столь типичных для декабристов и их окру­жения. Декабристы не могли принять привычку любомудров смотреть на мир с высот абсолюта, откуда они могли презирать земной «эмпи­ризм» и закрывать глаза на жгучие социальные и политические во­просы дня.

Переписка между двумя двоюродными братьями Одоев­скими интересна тем, что она проливает свет на различия между де­кабристами и любомудрами.

Старший из двоюродных братьев, Александр, который был декабристом, обвиняет младшего в «идоло­поклонстве», в том, что тот потерял себя в абстракциях; а младший, Владимир, обвиняет старшего в отсутствии у него понимания высших духовных интересов.

Как верно заметил А. Койре2, различия между любомудрами и де­кабристами отражали разрыв не только между поколениями (любо­мудры принадлежали к младшему поколению, на которое Отече­ственная война 1812 года не оказала решающего, формообразующего влияния), но также между двумя столицами России.

«Вырвись, ради Бога, – писал декабрист Кюхельбекер Владимиру Одоевскому, – из этой гнилой, вонючей Москвы».

Полупатриархальная Москва, с ее древними дворянскими родами, была столицей древней Московии и центром русской религиозной жизни; она также была главным басти­оном консерватизма, мистицизма и сопротивления рационалистиче­ской, революционной и даже либеральной мысли.

В восемнадцатом веке Москва была главным центром розенкрейцерства – мистического крыла масонства, а в девятнадцатом веке Москве суждено было поро­дить славянофильское движение. В противоположность этому, Санкт-Петербург был городом без прошлого, но в то же время – единствен­ным в России современным городом; он был колыбелью «разночин­цев», беспочвенной интеллигенции, и основным центром либераль­ной, демократической и социалистической мысли.

' См.: Сакулин П.Н. Из истории русского идеализма. Князь В.Ф. Одоевский. Т. 1 М, 1913. С. 138, 139.

2 См.: Коугё A. La Philosophic et le probleme national en Russie au debut du XIX siecle. Paris, 1929. P. 43.

ГЛАВА 4. Антипросветительские движения…

На первых порах молодые любомудры интересовались преимуще­ственно философией природы и философией искусства Шеллинга. Они смотрели на мир как на живое произведение искусства, а искус­ство считали органическим единством бессознательного и сознатель­ного творчества.

Исполненный истинного вдохновения художник, как им представлялось, не подражает действительности, но создает ее за­ново в соответствии с божественными принципами творения; поэтому он поистине заслуживает того, чтобы именоваться божественным су­ществом.

Больше того, искусство любомудры связывали непосред­ственно с философией, считая одним из инструментов философии не что иное, как художественную интуицию.

Не удивительно, что при таких убеждениях, молодые любомудры заведомо враждебно относи­лись ко всем проявлениям классицизма и ко всем «подражаниям французским образцам».

Философия природы любомудров сложилась под влиянием двух русских шеллингианцев – Д.М. Велланского (1774-1847), ученика Шеллинга, профессора естественной истории в Петербургской акаде­мии медицины и хирургии1, и М.Г. Павлова (1793-1840), профессора Московского университета, который печатался в «Мнемозине».

В от­личие от этих двух своих наставников, любомудры не имели профес­сиональной подготовки, так что их мысли о природе легко уносились в область фантазий.

Следуя Шеллингу, они выступали против атоми­стической и механистической физики и все воспринимали с точки зрения принципа полярности: природа – это живое одухотворенное целое, которое заключает в себе креативность, движение и борьбу противоположностей, как влечения, так и отталкивания; в то же время природа только внешнее одеяние духа, и оттого все проявления ее имеют скрытое, символическое значение. Ключ к пониманию этих символов и, следовательно, к интерпретации и овладению природой обретается в спекулятивной философии. В полуавтобиографическом романе «Русские ночи» Одоевский так описал период своей юности: «Моя юность протекла в ту эпоху, когда метафизика была такою же общею атмосферою, как ныне политические науки. Мы верили в воз­можность такой абсолютной теории, посредством которой возмож­но было бы строить (мы говорили – конструировать) все явления при­роды точно так, как теперь верят в возможности такой социаль­ной формы, которая бы вполне удовлетворяла всем потребностям человека»2.

' В 1834 году Велланский перевел на русский язык и напечатал сочинение польского последователя Шеллинга Йозефа Голуховского “Die Philosophic in ihren Verhaltnissen zum Leben ganzer Volker und einzelner Menschen” (1822).

2 Одоевский В.Ф. Русские ночи. М., 1913. С. 8.

Аиджей Валнцкий. ИСТОРИЯ РУССКОЙ МЫСЛИ…

ГЛАВА 4. Антипросветительские движения…

Другая важная составляющая мировоззрения любомудров – ро­мантический национализм. Многие статьи в «Мнемозине» призывали к подлинно народной и «самобытной» культуре. Это, казалось, совпа­дало, с литературной программой декабристов, почему Кюхельбекер и печатал в «Мнемозине» свои статьи.

Однако идеологическая основа этого сотрудничества была очень непрочной. Согласно рационали­стическому воззрению Просвещения (имевшему значительное влия­ние на декабристов), нация – это, прежде всего, «политическое тело», образованное законодательством и «совокупностью граждан».

В про­тивоположность этому любомудры понимали нацию как такое целое, которое выходит за пределы составляющих его индивидуальных ча­стей, как уникальную коллективную индивидуальность, исторически развивающуюся по своим собственным, «самобытным» законам.

Та­кое истолкование, в принципе, могло привести к идеализации ирра­циональных элементов национальной жизни и к осуждению всех «ме­ханических изменений», то есть революций, способных нарушить «органическую» непрерывность истории.

Убеждение в том, что исто­рия предопределила каждый народ к его собственной, особой миссии, было чревато столкновением с рационалистическим универсализмом, который составлял одну из основных (хотя и не всегда отчетливо формулируемых) предпосылок декабристской мысли.

Поражение декабристского восстания и судьба, выпавшая на долю заговорщиков, произвели глубокое впечатление на любомудров. В инте­ресах безопасности их общество сразу самораспустилось, но члены его продолжали собираться неформально. Во второй половине 1820-х гг.

любомудры все еще составляли относительно однородную группу и пе­чатали свои произведения в «Московском вестнике» – периодическом издании, которое редактировал историк Михаил Погодин.

Главный ин­терес любомудров от философии природы сместился к философии исто­рии, и в центре их внимания оказался теперь вопрос о положении России перед лицом Западной Европы – в особенности проблемы, порожденные контактами между ними и напряжением между чисто народным элемен­том и западноевропейскими ценностями, пересаженными в Россию Пет­ром Великим.

Этот вопрос обсуждается в короткой, но интересной ста­тье поэта и философа Дмитрия Веневитинова «О состоянии Просвеще­ния в России» (1826). Основной тезис его статьи состоял в том, что русской культуре недостает отличительного «народного начала».

Един­ственный путь обретения Россией своей истинной природы, на взгляд автора, – это изолировать ее от Европы и продемонстрировать Европе возможность некоторого всеобъемлющего воззрения на эволюцию чело­веческого духа – воззрения, основанного на твердых философских нача­лах; только тогда Россия сумеет открыть свое собственное место в мире и свою особую историческую миссию.

В 1830-е гг. председатель общества любомудров Владимир Одоев­ский (1803-1869), возможно, самый талантливый представитель кон­сервативного направления в русском романтизме, стал широко из­вестным писателем. В 1844 г.

он издал свои «Русские ночи» – инте­ресную книгу, в которой разговоры между друзьями чередуются с новеллами.

Книга эта имеет ценность исторического документа, по­скольку (говоря словами самого автора) она дает «довольно верную картину той умственной деятельности, которой предавалась москов­ская молодежь 20-х и 30-х годов»1.

Подобно самому Шеллингу, Одоевский чем дальше, тем больше склонялся к теософии и религиозной философии истории, посвящая все больше времени чтению мистиков и теософов, таких как Бёме, Пордедж, Сен-Мартен и Баадер.

Жизненно важным философским вопросом, захва­тившим теперь внимание Одоевского, стала проблема первородного гре­ха. На взгляд Одоевского, человек когда-то был свободным духом; ны­нешняя зависимость его от природы – результат грехопадения, поэтому плоть следует называть болезнью духа.

Однако возрождение возможно через любовь и искусство: эстетическая эволюция человечества показа­ла, что человечность способна восстанавливать свою утраченную це­лостность и духовную гармонию. Однако искусство должно быть про­никнуто религией; отделенное от религии, оно замыкается в себе.

И то же самое относится к науке, которая, отделившись от религии и поэзии, может привести нацию к духовной смерти.

Сила, способная объединить народ и превратить его в живое це­лое, – это, согласно Одоевскому, нечто, называемое им «инстинк­том»”.

Под этим подразумевалось не биологическое понятие, но мо­гучая иррациональная сила, нечто вроде «божественной искры», которая, как говорили мистики, сохранилась в человеке после грехо­падения и делает возможным его возрождение в будущем.

Первобыт­ные народы владели огромными ресурсами этих инстинктивных сил, но, по мере развития цивилизации, в особенности рационализма рим­ской цивилизации, инстинктивные энергии ослабли. Хотя христиан­ство начало новую «мировую эпоху» инстинктов на более высокой стадии, чем прежде, – первозданный источник инстинктивных энер­гий снова высыхает.

Это – следствие рационализма и чрезмерного анализа, что, в свою очередь, привело к появлению материализма и современной индустриализации. Следует отметить, что характерные для консервативного романтизма начала XIX в. нападки на капита­лизм (в тесной связи с критикой рационализма) впервые в русской мысли появились в «Русских ночах» Одоевского.

1 Там же. С. 21.

2 См.: Сакулин П.И. Из истории русского идеализма. С. 469-480.

Анджей Еалицкии. ИСТОРИЯ РУССКОЙ МЫСЛИ…

ГЛАВА 4. Антипросветительские движения…

В противоположность рационализму и эмпиризму Просвещения, заявлял автор, истинная философия основывается непосредственно на инстинкте. Познание, способное постигать свой объект синтетически, невозможно без «врожденных идей», возникающих непосредственно из инстинктов.

К счастью, искусство отчасти сохраняет первобытные силы, утраченные под влиянием рационализма, и может помочь укре­пить ослабевшие инстинкты. Поэтическая интуиция никогда не за­блуждается, и поэтический импульс – драгоценнейшая способность души.

Не только познание, но и самая ткань общественной жизни че­ловечества должны быть проникнуты духом поэзии; подобно религии, поэзия является могучей инстинктивной силой, соединяющей обще­ство воедино; там, где прогресс науки приводил к исчезновению ре­лигии и поэзии, общество вырождалось как целостный организм.

Ин­стинкт – это творческий принцип, органическая сила, без которой всякая человеческая деятельность – искусство, наука или законода­тельство – «механистична и безжизненна».

Важной стороной этой теории было убеждение Одоевского в том, что богатство инстинктивных сил, утраченное западноевропейскими людьми, сохранилось в России – молодой стране, все еще пребы­вающей в «героическом веке».

Благодаря реформам Петра русские люди ассимилировали европейские достижения, обрели опыт стари­ков, не перестав быть детьми. Вот почему на Россию теперь возложе­на высокая миссия – одухотворить новой жизнью старую, закоснев­шую культуру Европы.

Надо сказать, что немецкие наставники Одо­евского разделяли некоторые его мысли. В 1842 г.

, когда Одоевский был в Берлине, Шеллинг сказал ему, что русским «суждено нечто ве­ликое»1; а немецкий философ Франц фон Баадер в конце жизни по­слал меморандум министру просвещения графу Уварову под много­значительным заглавием «Миссия Русской Церкви ввиду заката Хри­стианства на Западе»2.

Согласно концепции Одоевского Россия и Западная Европа не два противоположных полюса одной антитезы; миссия России состоит не столько в том, чтобы заменить европейскую культуру новой, ради­кально иной культурой, сколько в том, чтобы спасти европейскую цивилизацию.

В некоторых пунктах Одоевский предвосхитил славя­нофильскую критику Европы, но что касается его надежды на то, что Россия впитает в себя и вдохнет новую жизнь во все, что было луч­шим в западноевропейской цивилизации, то ее разделяли Станкевич, Белинский и молодой Герцен.

В своих общественных воззрениях Одоевский был (в 1830-е и 1840-е гг.) типичным представителем консервативного романтизма с характерным для последнего критическим отношением к прогрес­су капиталистического индустриализма и либеральным идеям.

Одоев­ский отвергал буржуазное общество как механизм, лишенный по­этического элемента, как агрегат изолированных индивидов, которы­ми движут эгоистические интересы, – общество без каких-либо мо­ральных обязательств.

Полуфеодальная система России казалась Одоевскому несравнимо выше буржуазного государства, хотя он и признавал, что эта система могла быть и лучше: помещики, например, в качестве стражей народа, поспособствовали бы этому, сдав экза­мен, удостоверяющий уровень их морали и научных знаний.

Тем не менее, Одоевский считал этот проект настолько дерзким, что даже и не надеялся на его осуществление до следующего, двадцатого сто­летия.

Идеи любомудров, которые Одоевский позднее развивал в своем творчестве, – важный переходный этап в русской интеллектуальной истории. С одной стороны, популяризируя немецкую философию (в особенности Шеллинга) в России, любомудры подготовили почву для рецепции гегельянства.

С другой стороны (и это, может быть, главное), любомудры были непосредственными предшественниками славянофилов (эту непосредственную связь реально воплощали Ко-шелев и Киреевский). Будущие идеологи официального русского кон­серватизма – историк Михаил Погодин и литературный критик Сте­пан -Шевырев – тоже были связаны с любомудрами.

Наконец, идеи, первоначально обсуждавшиеся любомудрами, вызвали к жизни «Фи­лософические письма» Чаадаева.

1 Там же. С. 386.

' См.: Susini E. Lettres inedites de Franz von Baader. Paris, 1942. P. 456-461.

ГЛАВА 5. Петр Чаадаев

ГЛАВА 5

ПЕТР ЧААДАЕВ

Яетр Чаадаев (1794-1856Х племянник князя Михаила Щерба-гова и друг Пушкина, в юности был связан с декабристским движением. Молодой Пушкин имел все основания считать Ча­адаева одним из выдающихся либералов 1820-х гг., а его известное сти­хотворение «К Чаадаеву» заканчивается такими строками:

Товарищ, верь: взойдет она Звезда пленительного счастья. Россия вспрянет ото сна, И на обломках самовластья Напишут наши имена1.

. По иронии судьбы человек, к которому были обращены эти опти­мистические строки, позднее составит себе глубоко пессимистиче­ский взгляд на Россию.

В начале 1821 г. декабристы на своем съезде в Москве решили ввести Чаадаева в тайное общество.

Однако приглашение пришло слишком поздно: как раз в это время Чаадаев решил отказаться от многообещающей военной карьеры (по причинам, которые так и остались невыясненными), отойти от салонного общества и углубить­ся в произведения религиозных авторов. Вскоре после этого он уехал за границу (в 1823 г.

) и там утвердился в своих симпатиях к римскому католицизму, который в то время оказывал значительное влияние на русскую аристократию. Вернувшись в Россию в 1826 г., Чаадаев на несколько лет ушел почти в полное затворничество, всецело посвятив себя философскому изложению своего нового мировоззрения.

Итогом этого периода стали восемь «Философических писем» (написанных по-французски между 1828 и 1831 гг.), из которых только одно, по­священное России, было напечатано при жизни автора (в 1836 г.) в журнале «Телескоп»2. Завершив «Философические письма», Чаадаев

1 Самая полная монография о Чаадаеве на английском языке: Raymond Т. McNelly, Chaadaev and His Friends. Tallahassee, Fla., 1971.

2 Три из «Философических писем» впервые были опубликованы за границей священником-иезуитом отцом И.С. Гагариным (Ouvres choisies de Pierre Tscha-adafef) и перепечатаны М. Гершензоном в 1913 г. вместе с русским перево­дом. Остальные письма были найдены в 1935 г. Д. Шаховским и опубликованы

возвратился в московское общество и вскоре стал одним из самых желанных гостей в литературных салонах города. Именно в дискусси­ях с Чаадаевым – а чаще, вероятно, в спорах с ним – начали склады­ваться будущие воззрения как западников, так и славянофилов.



Источник: https://infopedia.su/8xe2e2.html

Философская мысль в России в XIX веке. Шеллингианство

ЛЮБОМУДРЫ И РУССКОЕ ШЕЛЛИНГИАНСТВО

Первые десятилетия XIX века в России характеризуются столь же интенсивным интересом к европейской философии. В центре внимания теперь уже крупнейшие представители немецкой классической философии И. Кант, Г. Гегель и Ф. Шеллинг.

В 1823 году в Москве возникает философский кружок «Общество любомудров», созданный очень молодыми людьми (председателю В. Ф. Одоевскому было 20 лет, секретарю Д. В. Веневитинову — 18, будущему славянофилу И. В. Киреевскому — 17). Кружок просуществовал немногим более двух лет.

Тем не менее событие это знаменательно: среди «любомудров» оказались те, кто впоследствии играл существенную роль в общественной и культурной жизни России (кроме названных — С. П. Шевырев, М. П. Погодин).

Эстетическое же восприятие и переживание философских идей в значительной мере определило своеобразие русского романтизма.

«Философия есть истинная поэзия, а истинные поэты были всегда глубокими мыслителями, были философами», — провозглашал гениальный юноша Дмитрий Владимирович Веневитинов (1805–1827), выражая символ веры далеко не только участников «Общества любомудров». Другой романтик Одоевский вспоминал: «Моя юность протекла в ту эпоху, когда метафизика была такою же общею атмосферою, как ныне политические науки».

Если говорить о философских истоках российского романтизма более определенно, то в первую очередь следует назвать имя Шеллинга. «…Ни Канту, ни Фихте, а именно Шеллингу суждено было стать властителем русских дум философских и вплоть до конца века значительным образом влиять на развитие русского философствования. Шеллинг значил для России больше, чем для Германии».

Первым известным русским шеллингианцем был Данило Михайлович Велланский (1774–1847), медик по образованию. Ему довелось во время обучения в Германии слушать лекции молодого Шеллинга. Возвратившись в Россию и приступив к преподавательской деятельности, Велланский активно пропагандировал натурфилософские идеи Шеллинга.

В своих трудах («Опытная, наблюдательная и умозрительная физика», «Философическое определение природы и человека») он развивал, в частности, идею синтеза опыта и умозрения, понимание природы как целостного, живого единства, учение о мировой душе и Абсолюте как «сущности всеобщей жизни».

Последователем Шеллинга считал себя и профессор Московского университета Михаил Григорьевич Павлов (1793–1840), также естественник по образованию. Павлов следовал принципам шеллингианства в своей натурфилософии (представленной в сочинениях «Натуральная история» и «Философия трансцендентальная и натуральная», журнал «Атеней», 1830) и романтической эстетике.

Авторитет Велланского и Павлова сыграл немалую роль в становлении мировоззрения участников «Общества любомудров».

Один из руководителей этого кружка князь Владимир Федорович Одоевский (1803/ 1804–1869), писатель, крупнейший представитель русского романтизма, также испытал глубокое влияние философских идей Шеллинга.

«Русские ночи» (1844), главная книга Одоевского, содержит исключительно высокую оценку творчества немецкого философа: «В начале XIX века Шеллинг был тем же, чем Христофор Колумб в XV, он открыл человеку неизвестную часть его мира… его душу».

Одоевский лично знал русских шеллингианцев — Велланского и Павлова. Уже в 1820-х годах, переживая увлечение философией искусства Шеллинга, он написал ряд статей, посвященных проблемам эстетики. Но увлечение Шеллингом в духовной биографии Одоевского далеко не единственное. В 30-е годы он находился под сильным влиянием идей новоевропейских мистиков Л. К.

Сен-Мартена, И. Арндта, Дж. Пордеджа, Ф. К. Баадера и других. В дальнейшем Одоевский изучал патристику, проявляя, в частности, особый интерес к мистической традиции исихазма. Результатом многолетних размышлений о судьбах культуры и смысле истории, о прошлом и будущем Запада и России стали «Русские ночи».

В этой работе, как уже отмечалось, можно обнаружить влияние идей Шеллинга.

Так, критика западной цивилизации, содержащаяся в ней, в определенной мере восходит именно к тезису Шеллинга о кризисе западной рационалистической традиции (мысль эта прозвучала в курсе лекций «Философия мифологии», в том самом курсе, который Одоевский слушал в 1842 году, находясь в Берлине, тогда же состоялось и их личное знакомство).

То, что прежде всего не принимал русский романтик в современной ему европейской жизни, можно выразить одним постоянно используемым им понятием — «односторонность». «Односторонность есть яд нынешних обществ и тайная причина всех жалоб, смут и недоумений», — утверждал Одоевский в «Русских ночах».

Эта универсальная односторонность, считал мыслитель, есть следствие рационалистического схематизма, неспособного предложить сколько-нибудь полное и целостное понимание природы, истории и человека. По Одоевскому, только познание символическое может приблизить познающего к постижению «таинственных стихий, образующих и связующих жизнь духовную и жизнь вещественную».

Для этого, пишет он, «естествоиспытатель вопрошает произведения вещественного мира, эти символы вещественной жизни, историк — живые символы, внесенные в летописи народов, поэт — живые символы души своей».

Мысли Одоевского о символическом характере познания близки общей традиции европейского романтизма, в частности теории символа Шеллинга (в его философии искусства) и учению Ф. Шлегеля и Ф. Шлейермахера об особой роли в познании герменевтики как искусства понимания и интерпретации.

Человек, по Одоевскому, в буквальном смысле живет в мире символов, причем это относится не только к культурно-исторической жизни, но и к природной: «В природе все есть метафора одно другого». Сущностно символичен и сам человек. В человеке, утверждал мыслитель-романтик, «слиты три стихии — верующая, познающая и эстетическая».

Эти начала могут и должны образовывать гармоническое единство не только в человеческой душе, но и в общественной жизни. Именно подобной цельности не обнаруживал Одоевский в современной цивилизации. Напротив, он видел там торжество «односторонности», причем в наиболее худшем варианте — односторонности материальной.

Считая, что США олицетворяют вполне возможное будущее человечества, Одоевский с тревогой писал о том, что на этом «передовом» рубеже происходит уже «полное погружение в вещественные выгоды и полное забвение других, так называемых бесполезных порывов души». В то же время он никогда не был противником научного и технического прогресса.

Уже на склоне лет писатель утверждал: «То, что называют судьбами мира, зависит в эту минуту от того рычажка, который изобретается каким-то голодным оборвышем на каком-то чердаке в Европе или в Америке и которым решается вопрос об управлении аэростатами». Бесспорным фактом для него было и то, что «с каждым открытием науки одним из страданий человеческих делается меньше». Однако в целом, несмотря на постоянный рост цивилизационных благ и мощь технического прогресса, современная цивилизация, по убеждению Одоевского, из-за «одностороннего погружения в материальную природу» может предоставить человеку лишь иллюзию полноты жизни. Но за бегство от бытия в «мир грез» цивилизации человеку рано или поздно приходится расплачиваться. Неизбежно наступает пробуждение, которое приносит с собой «невыносимую тоску», «тоску и происходящую от нее раздражительность».

Отстаивая свои общественные и философские взгляды, Одоевский нередко вступал в полемику как с российскими западниками, так и со славянофилами.

В письме лидеру славянофилов Хомякову (1845) он так характеризовал собственную позицию: «Странная моя судьба, для вас я западный прогрессист, для Петербурга — отъявленный старовер-мистик; это меня радует, ибо служит признаком, что я именно на том узком пути, который один ведет к истине». Действительно, В. Ф.

Одоевский, писатель-романтик и своеобразный мыслитель, не может быть безоговорочно отнесен ни к одному из двух важнейших направлений русской мысли первой половины XIX века — славянофильству или западничеству.

В то же время он никогда не стоял в стороне от этого спора и, следуя своим самостоятельным («узким») путем, был также его непосредственным участником. Полемика славянофилов и западников — это не только идейное противоборство. Этот спор-диалог многое определил в характере русской мысли и национальной культурной традиции.

Источник: http://eurasialand.ru/txt/frolov1/118.htm

Судьба русской философии в России XVIII – начале XIX века. Вольтерьянство и шеллингианство на русской почве как тип духовного заимствования

ЛЮБОМУДРЫ И РУССКОЕ ШЕЛЛИНГИАНСТВО

«Русскому народу свойственно философствовать. Русский безграмотный мужик любит ставить вопросы философского характера – о смысле жизни, о Боге, о вечной жизни, о зле и неправде, о том, как осуществить Царство Божье. Судьба философии в России мучительна и трагична».

Академической философии до Петра нет и быть не может потому что нет школы. До того вся философия «сидит» в религиозной среде: иосифляне, «нестяжатели», церковный раскол. С Петра вроде бы начинается академическая философия: открываются университеты. Но и тут не всё просто.

Русские оказались очень восприимчивы к философской культуре Запада. В общем, можно отметить следующие философские движения в России в 18 веке: вольтерьянство и шеллингианство.

Вольтерьянство: именем Вольтера сами русские люди обозначили целое течение мыслей и настроений. Имя Вольтера было знаменем, под которым объединились все те, кто с беспощадной критикой, а часто даже с презрением, отвергали «старину» – бытовую, идейную, религиозную.

Кто высмеивал все то, что покрывалось традицией, кто стоял за самыми смелыми нововведениями и преобразованиями. Вольтер был для русских главным представителем «нового сознания», не следует забывать особо почтительного отношения к Вольтеру Екатерины II (она называла его в письмах к Гриму «мой учитель»).

По исследованию Языкова, в течение XVIII и начала XIX-го веков всего было 140 переводов Вольтера. Книги Вольтера тогда ввозились в Россию в большом количестве и были в каждом книжном магазине. Вольтера издавали даже в провинции. Правда, после французской революции Екатерина II распорядилась конфисковать все книги Вольтера в магазинах.

Русское вольтерьянство с одной стороны развивало радикализм, а с другой стороны (замечает по этому поводу Ключевский): «Потеряв бога, заурядный русский вольтерьянец не просто уходил из Его храма, как человек, ставший в нем лишний, но, подобно взбунтовавшемуся дворовому, норовил перед уходом набуянить, все перебить, исковеркать, перепачкать».

Нетрудно увидеть здесь ростка бесшабашного нигилизма, который довольно прочно вошел в русский обиход в 19 веке. Тот же Ключевский справедливо говорил об этом движении в России: «Новые идеи нравились, как скандал, подобно рисункам соблазнительного романа.

Философский смех освобождал нашего вольтерьянца от законов божеских и человеческих, эмансипировал его дух и плоть, делал его недоступным ни для каких страхов, кроме полицейского». Этот отрыв от всего родного кажется сразу малопонятным и дурно характеризует людей XVIII века.

Все этот нигилистический строй уже слагался в связи с утерей былой духовной почвы, с отсутствием в новых культурных условиях дорогой для души родной среды, от которой могли бы другие питаться. С церковью, которая еще недавно заполняла душу, уже не было никакой связи, жизнь резко секуляризовалась, отделилась от церкви – и тут образовалась целая пропасть. Но вообще для русских Вольтер – не философ, скорее это беллетрист.

Шеллингианство: «Германский идеализм, Кант, Фихте, Шеллинг, Гегель имели определяющее значение для русской мысли. Русская творческая мысль начала раскрываться в атмосфере германского идеализма и романтизма. Поразительная двойственность немецкого влияния в России. В русской государственности проникновение немцев было вредным и фатальным.

Но влияние немецкой философии и немецкой духовной культуры было в высшей степени плодотворным. Первыми философами у нас – шеллингианцы, увлеченные натурфилософией и эстетикой. Шеллингианцами были М.Г. Павлов, И. Давыдов, Галич (1783-1848), Велланский (1774-1847). Русские ездили слушать Шеллинга. Шеллинг очень любил русских, верил в русский мессианизм.

Шеллинг хорошо знал Чаадаева и высоко его ценил. Шеллингианство не было у нас творческим движением мысли. Самостоятельная философия ещё не народилась. Более плодотворно было у нас влияние Шеллинга на религиозную философию начала XX века». Шеллингианство захватило учащуюся молодежь и дворянскую буржуазную интеллигенцию.

Интерес к шеллингианству в России объясняется целым рядом политических обстоятельств, запросами науки, а также особенностями этой системы. После Великой Французской Революции в дворянских кругах и среди русской интеллигенции усиливается немецкое влияние, противопоставленное французскому «вольнодумству».

Этому способствовала и война 1812 года, которая обострила национальные чувства и породила предубеждение ко всему французскому: к культуре, науке, философии. Понятие «вольтерьянец», тождественное прежде просвещенности и свободомыслию, приобретает теперь предосудительный оттенок в политическом и моральном отношениях.

Шеллинг своими натурфилософскими работами привлек внимание в различных странах Европы. В России его влияние составило целую эпоху. Однако историческая роль мессианства в русской философии весьма сложна и противоречива. Шеллингианство содержало мистические черты.

В конечном счете учение Шеллинга было наукообразным выражением религиозного взгляда на мир и противостояло материалистическому направлению в русской философии, задерживая его развитие. Центрами распространения шеллингианства в России были Петербург и Москва.

Собственно философия возникнет в конце XVIII в. Но перед преподавателями поставят условие: они должны сдавать конспекты лекции в канцелярию на проверку по следующему пункту: «не уклоняются ли они от учения православной церкви и не сомневаются ли они в славном состоянии государства». Если второй пункт была возможность не упоминать в лекциях, то миновать первый никак нельзя.

К этому времени Кант показал, что религия должна быть отделена от философии. Даже нравственность лежит вне поля религии. Митрополит Филарет, причисленный к святым, писал, что «учение Канта имеет целью ниспровержение христианства и замещение его совершенным безбожием». По сути верно. Бердяев: А вообще в XVIII в. преподавание философии свелось к рассмотрению двух персонажей.

Христиан Вольф – немецкий апологет Лейбница, сильно упростивший первоисточник. У него вопрос религии старательно избегается. По учебнику Вольфа тогда преподавали. Это было минимальной основой. Шеллинг – немецкий философ и эстетик, друг Гегеля. Шеллинг был очень религиозен и везде это подчеркивал. Потому преподавать его было можно. Но вот русские шеллингианцы, например, А.И.Галич и Д.М.

Велланский испытывали трудности, потому что всегда выходили за рамки философии Шеллинга. В итоге к ним начинают придираться. Первый, например, сопьётся. Сперва граф Уваров, министр народного просвещения, сведёт всю философию к формуле «Самодержавие. Православие. Народность».

А князь Ширинский-Шихматов, следующий министр народного просвещения, сказал: «Польза философии не доказана, а вред от неё возможен», – и запретит преподаваие философии с 1850 г. почти на весь XIX в. Философию не будут преподавать до 70-х годов как академическую науку. Но вот что удивительно. Русская философия перекочевала в литературу.

В русском менталитете до Петра вся философия религиозна, а после она растворена в литературе. Конечно, есть, например, Соловьев, но это исключение. Академических философов – раз-два и обчелся.

Источник: https://cyberpedia.su/13x19156.html

Романтизм любомудров: С 20-х гг. XIX в. философские салоны и кружки стали своеобразной

ЛЮБОМУДРЫ И РУССКОЕ ШЕЛЛИНГИАНСТВО

С 20-х гг. XIX в. философские салоны и кружки стали своеобразной формой развития русской общественной мысли. В салонах М. Г. Павлова, А. П. Елагиной, 3. А. Волконской, кружках С. Е. Раича, любомудров, Н. В. Станкевича, А. И. Герцена — Н. П.

Огарева и других изучались сочинения западноевропейских мыслителей, пропагандировались их идеи, обсуждались историософские, этические и эстетические проблемы, перспективы развития российского общества. Наиболее влиятельным в 20-е гг. стал кружок любомудров, сформировавшийся в 1823 г. и самораспустившийся в декабре 1825 г.

Формальное закрытие кружка еще не означало завершения его духовной жизни: был организован журнал «Московский вестник» и вообще пребывание в «любомудрии» не прошло бесследно в творческом развитии ни одного из участников кружка. Слово «любомудрие» было в употреблении еще в XVIII в. у масонов и А. Н. Радищева и в XIX в.

было использовано для проведения резкого различия между «истинными философами» и французской философией XVIII в. Председатель кружка любомудров В.              Ф. Одоевский в своем альманахе «Мне- мозина» с иронией и сарказмом писал в статье «Секта идеалистико-элеатическая»: «До сих пор философа не могут себе представить иначе, как в образе французского говоруна XVIII в.

— много ли таких, которые могли бы измерить, сколь велико расстояние между истинною, небесною философией и философией Вольтеров и Гельвециев»[72]. Кружок любомудров имел своего историографа — А. И. Кошелева, который среди «главных участников» назвал председателя В.              Ф. Одоевского, секретаря Д. В. Веневитинова, а также И. В. Киреевского, Н. М. Рожали- на, В. П. Титова, С. П.

Шевырева, Н. А. Мель- гунова. В определенной близости к кружку были М. П. Погодин и А. С. Хомяков. Описать историю духовного развития и философские взгляды любомудров невозможно без соотнесения с таким мощным интеллектуально-культурологическим фоном, как русское шеллингианство и философский романтизм.

Любомудры — шеллингианство — романтизм — это единое сложно переплетенное целое, своеобразный синтез искусства, философии и науки. Исследователи философского творчества Шеллинга часто пишут, что для России он был более значим, чем для Германии. В 10— 20-х гг. XIX в. стараниями Д. М. Велланс- кого и М. Г. Павлова шеллингианство получило в России довольно широкое распространение.

Наибольшее влияние на московских любомудров оказал так называемый иенский романтизм, который, вдохновляясь идеями Фихте и Шлейермахера, основного своего философа видел все же в Шеллинге. Впоследствии Одоевский назовет Шеллинга Колумбом XIX в.

, а программную цель своего альманаха «Мнемозина» определит стремлением, с одной стороны, «положить предел нашему пристрастию к французским теоретикам», а с другой — «распространить несколько новых мыслей, блеснувших в Германии».

Философский романтизм означал прежде всего исторический взгляд на культуру. Глубокий интерес романтизма к истории, особенно национальной, определил такую его типологическую особенность, как стремление к описанию национальной истории, выявлению ее корней и истоков. Еще две типологические посылки романтического видения мира—индивидуализм и универсализм.

Высшей целью романтизма было обретение свободы духа, а центральным из идеалов — свободная личность. Романтизм последовательно культивировал личность, для него именно понятие личности представлялось прежде всего значимым и «интересным». Вместе с тем он был предельно универсален: любая индивидуальность, например человек, в романтическом мировосприятии сопрягалась с понятиями народа и человечества, которые также обладали неповторимостью. Конечно, в сочинениях теоретиков романтизма указанные посылки обычно присутствовали не в полном составе, а в том или ином сочетании, иногда с акцентом на одной из них. Русский поэт и философ А. А. Григорьев, который считал себя последним романтиком и шеллингианцем, писал: «Романтизм, и притом наш, русский, в наши самобытные формы выработавшийся и отлившийся, романтизм был не простым литературным, а жизненным явлением, целою эпохой морального развития, эпохой, имевшей свой особенный цвет, проводившей в жизни особое воззрение… Пусть романтическое веяние пришло извне, от западной жизни и западных литератур, оно нашло в русской натуре почву, готовую к его воспринятию, — и потому отразилось в явлениях совершенно оригинальных»1. Если рассматривать творчество русских ро- мантиков-любомудров сквозь призму основных посылок романтического миросозерцания, то можно заметить, что интерес к той или иной посылке этого миросозерцания, различное их понимание со временем развели участников кружка любомудров по разным направлениям философской и общественной мысли. Так, различное истолкование национального начала привело Погодина и Шевырева к теории официальной народности, Киреевского — к славянофильству, сказалось на идеологии почвенничества (Григорьев, Достоевский). Князь Владимир Федорович Одоевский (1803/1804—1869) был центральной фигурой «любомудрия», развивавшегося в рамках русского шеллингианства и романтизма. Университетские лекции М. Г. Павлова и И. И. Давыдова, чтение сочинений Д. М. Велланского познакомили его с философскими идеями трех первых периодов творческой эволюции Шеллинга — философией природы, системой трансцендентального идеализма, философией тождества. Большое влияние оказали на него также натурфилософские идеи шеллингианца Окена. О большой популярности философии Шеллинга мыслитель писал в философском романе «Русские ночи»: «Вы не можете себе представить, какое действие она произвела в свое время, какой толчок она дала людям, заснувшим под монотонный напев Локковых рапсодий… Шеллинг… открыл человеку неизвестную часть его мира… — его душу»1. Последняя глава романа — «Ночь девятая» содержала в себе изложение идей «Системы трансцендентального идеализма» Шеллинга. В примечаниях к «Русским ночам» Одоевский отмечал также наличие глубокого интереса к философским идеям Платона. Исходя из романтической посылки универсализма, он стремился «привести все философские мнения к одному знаменателю», свести системы в огромную драму, где персонажами были бы все философы мира от элеатов до Шеллинга. Очарованный философией немецкого романтизма, Одоевский уже в одной из ранних своих работ «Афоризмы из различных писателей по части современного германского любомудрия» занял критическую позицию по отношению к философии французского Просвещения и английского эмпиризма, считая, что «нет труда тягостнее и бесполезнее упражнения в одних опытных знаниях — без высшего на них воззрения»[73]. Эти идеи проявились и в других его сочинениях: «Опыт теории изящных искусств», «Сущее, или существующее», «Г номы XIX столетия» (1823—1825). Платонизм и шеллингианская философия тождества почти полностью определили философские построения Одоевского. Их исходной посылкой была идея интеллектуальной интуиции и основанная на ней концепция всеобщей духовности и Абсолюта. Понятие Абсолюта являло собой сферу совпадения идеального и реального. Все истинно отвлеченное и идеальное, полагал он, само по себе, без всякого опосредствования является одновременно и истинно вещественно-реальным. «Вещественное есть то же отвлеченное, но только разрозненное, сделавшееся конечным. Все конечные равны своему идеалу… Отвлеченное есть то же вещественное, только заключенное в форме беспредельно вечной, целостной; вещественное есть то же отвлеченное, только под формой частного, многоразличного»[74]. Таким образом, дух и природа однородны, дух воплощается в природе, а природа в духе. Одоевский ввел беспредпосылочное понятие «Бе- зуслов» как нечто исходное, как сущность, вбирающую в себя сущность всех предметов. С одной стороны, всякий предмет имеет только одну сущность, но с другой — должна существовать мысль, служащая основанием всех оснований, условием всех условий. Как «единое», «совершенное», «сущее» «Безуслов» является также Абсолютом и усматривается трансцендентальной, умозрительной интуицией. Познание «незнаемого» возможно лишь при переносе его «в сферу знаемого», которая существует как определенная интуитивная данность и предпосылка. Одоевский был одним из мыслителей, который положительно отнесся и к последнему периоду творчества Шеллинга — философии откровения. Вселенная — это отпечаток божества, Бог представлен в каждом предмете. Целью человеческого существования является уподобление божеству. Эта истина, заложенная в Откровении, является достоянием и христианства, и романтизма. Душа человека божественна, особенно это относится к философам и поэтам, которые в своем творчестве в определенной мере приближаются к акту божественного творения. Религиозно-мистические элементы шеллин- гианства наиболее полное выражение получили при описании Одоевским самого процесса познания. При постижении внешнего мира дух стремится одновременно стать предметом и остаться духом. При этом он проходит три этапа: дух устремляется к предмету; дух становится тождественным с предметом; предмет возвышается к духу. Два обстоятельства усложняют общий процесс познания: несоответствие выражения познанного самому его объективному содержанию; несоответствие интеллектуальных уровней людей, общающихся на почве познавательной деятельности. В трактате «Сущее, или существующее» Одоевский писал: «Познание едино, выражения разнообразны. Совершенное выражение = познанию… Неполное выражение познания — ложь»1. С наибольшей полнотой романтические посылки философствования Одоевского, осо- 1 Русские эстетические трактаты первой трети XIX века. М., 1974. Т. 2. С. 169. бенно универсализм и индивидуализм, нашли свое отражение в его главном труде — «Русские ночи» (1844), который был насквозь проникнут «романтикой и метафизикой, и никогда эта русская романтика и метафизика не были так красивы и красноречивы, как накануне своей смерти в этой книге»[75]. Смысловым стержнем этого философского дидактического романа-трактата была идея всеобщего единства и космической символики в мире. Фрагментарная композиция романа была объединена философско-музыкальным единством трех слоев. История о «сумасшедших» и философские искания друзей Фауста, составляющие первые два слоя романа, получили осмысление и оценку в свете шеллингиан- ства, мистицизма и философского рационализма (беседы Фауста, Ростислава и Виктора, составляющие третий слой романа). Заняв позицию романтического универсализма, Одоевский вместе с тем был убежден, что каждый человек должен образовать свою науку из существа своего индивидуального духа. Человеческое познание должно состоять в постоянном «интегрировании духа», в его возвышении. Человеку следует заботиться о возрастании самобытности своей деятельности, хотя бы в силу того, что знание порождается извне, но как нечто внутреннее, инстинктивное, как акт человеческого «самовоззрения». Поэт Дмитрий Владимирович Веневитинов (1805—1827) был, как и В. Ф. Одоевский, шеллингианцем и романтиком. В его творчестве воплотилась заветная мысль романтизма об органической общности философии и поэзии. Здесь нашли свое отражение почти все основные проблемы романтической философии и искусства: интерес к натурфилософской проблематике, к вопросу о познании мира, к вопросам художественного творчества и поэтического гения. Так, в стихотворении «Поэт и друг» (1827) он вкладывает в уста поэта следующие слова: Природа не для всех очей Покров свой тайный подымает: Мы все равно читаем в ней, Но кто, читая, понимает? Лишь тот, кто с юношеских дней Был пламенным жрецом искусства, Кто жизни не щадил для чувства, Венец мученьями купил. Одной из собственно философских работ Веневитинова было «Письмо к графине NN [А. И. Трубецкой]» (1826), где содержится определенный синтез философских учений Шеллинга и Платона. Подготовительным этапом к изучению философии у графини было знакомство ? поэзией. Автор предлагает совместно искать определение философии и ее предмет. Что такое наука? — это первый вопрос. Перебрав арифметику, физику, историю, автор письма делает вывод: наука вообще есть стремление приводить частные явления в общую теорию или систему познания. Отсюда элементами науки являются содержание и форма. При этом форма — не внешняя ее характеристика, «но общий закон, которому она необходимо следует». Если философия хочет быть наукой, то и она должна иметь содержание и форму. Совершеннейшей будет та наука, которая сумеет свести все частные познания человека к одному началу, и если это философия, то предмет ее должен быть чем-то общим для всех наук. Вывод из этого рассуждения таков: «Философия будет наукою формы всех наук или наукою познания вообще». м философии является познание не эмпирической действительности, а познание как простое действие ума, свойственное всем наукам, или простая и чистая познавательная способность. Стремление к познанию, к общей теории составляет форму философии. «…Философия есть наука, ибо она есть познание самого познания, и потому имеет и форму и предмет»[76]. Среди наук философия всегда почиталась важнейшей, пишет автор, но являлась уделом немногих избранных, что, в свою очередь, не мешало ей оказывать существенное влияние на целые народы. Автор письма указывает и на вершину мировой философской мысли: «Божественному Платону предназначено было представить в древнем мире самое полное развитие философии и положить твердое основание, на котором в сии последние времена воздвигнули непоколебимый, великолепный храм богини»2. Под «непоколебимым, великолепным храмом», безусловно, имеется в виду система шеллинги- анской философии. Статья Веневитинова «Анаксагор. Беседа Платона» (1825) в еще большей мере свидетельствует о его философских симпатиях; в ней за Платоном зачастую подразумевается Шеллинг. Здесь же излагаются идеи философского романтизма: «поэт выражает свои чувства, а все чувства не в воображении его, но в самой его природе», «философия есть высшая поэзия»; «всякий человек рожден счастливым, но, чтобы познать свое счастье, душа его осуждена к борению с противоречиями мира», «царем природы может назваться только тот, кто покорил природу; и следственно, чтоб познать свою силу, человек принужден испытать ее в противоречиях — откуда раскол между мыслию и чувством». От романтического принципа индивидуализма, вынуждающего человека испытывать природу для выявления своей силы, Веневитинов переходит к романтическому принципу универсализма: «…она снова будет, эта эпоха счастия, о которой мечтают смертные. Нравственная свобода будет общим уделом — все познания человека сольются в одну идею о человеке — все отрасли наук сольются в одну науку самопознания»3. Характерными для Веневитинова были сочинения «Утро, полдень, вечер и ночь» (1825), «Скульптура, живопись и музыка» (1826), жанр которых можно определить как романтические гимны музам. В них автор призывал художника искать в природе источник поэтического вдохновения, так как «всякое явление — эмблема», а всякая эмблема является символическим отражением мирового Универсума. В соответствии с духом времени Веневитинову был свойствен глубокий историзм, когда история понималась прежде всего как движение художественных форм. В письме к А. И. Кошелеву он выделил три эпохи исторического развития мировой культуры и человеческого познания; эпическую, лирическую (романтическую) и драматическую. Все они составляют, по его мнению, эмблему человеческого рода, жизни и времени.

  1. Там же. С. 231.
  2. Там же. С. 180—182.

Помимо альманаха «Мнемозина» любомудры, уже после роспуска кружка, недолго выпускали журнал «Московский вестник». Инициатором его издания был Веневитинов, составивший программу журнала и привлекший к участию в нем широкий круг деятелей русской культуры. Его статью «Несколько мыслей в план журнала» (1826; первоначальное ее название «О состоянии просвещения в России») можно назвать небольшим трактатом, так как ее содержание было гораздо шире просто программы журнала. Автор ставит вопрос: на чем строится страсть к познанию? Книга природы отвечает: на самопознании. Лишь оно может одушевить вселенную и является в то же время целью человека. «…Поэт искусственным образом переносит себя в борьбу с природою, С судьбою, чтоб в сем противоречии испытать дух свой и гордо провозгласить торжество ума»[77]. При этом на любой народ мыслитель смотрел как на отдельное лицо, которое мобилизует все свои нравственные силы и национальные особенности и направляет их в сферу самопознания. Развитие всех этих усилий составляет просвещение; дух просвещения в Греции воплотился в сочинениях Платона и Аристотеля, в Германии — в поэзии Шиллера, Гёте, философии Шеллинга. В России это было связано с трудностями, которые осознавались довольно четко: «Началом и причиной медленности наших успехов в просвещении была та самая быстрота, с которою Россия приняла наружную форму образованности и воздвигла мнимое здание литературы без всякого основания, без всякого напряжения внутренней силы»[78]. Выход в духе философского романтизма автор усматривал в развитии философии и «применении оной ко всем эпохам наук и искусств», в том, чтобы подлинные творцы культуры были вместе с тем глубокими мыслителями, постигли «сущность познания». Лишь на этом пути, считал он, может быть создана прочная основа просвещения в России, которая станет «залогом самобытности и нравственной свободы» ее культуры, поможет ей уяснить «свое собственное предназначение» в мире. Кроме В. Ф. Одоевского и Д. В. Веневитинова — председателя и секретаря кружка любомудров, в творчестве которых максимально воплотилась философия «любомудрия» в ее соотнесенности с шеллингианством и романтизмом, особое внимание обращает на себя С. П. Шевырев. Степан Петрович Шевырев (1806—1864) был известен как поэт, литературный критик и историк литературы, создавший особое направление «поэзии мысли» (которая призвана раскрыть строение и развитие идей) и на основе «италианской октавы» стремившийся провести реформу русского стихосложения. Публичные лекции Шевырева по истории русской литературы, которые он читал в Московском университете, по своей значимости для отечественной аудитории в определенной мере можно сравнить с лекциями иенских романтиков братьев А. и Ф. Шлегелей. Романтическая позиция Шевырева получила отражение в тезисе: «Не дело поэзии истреблять плевелы», она должна направлять душу к прекрасному и благородному. Это была точка зрения сторонника теории «искусства для искусства» и изоляции искусства от «грубой» действительности. Для Шевырева было также характерно утверждение о том, что не искусство является следствием теории, а теория следствием искусства. В своих историко-литературных и эстетических трактатах «История русской словесности, преимущественно древней» (т. 1, ч. 1—4. М., 1846— 1860), «Теория поэзии в историческом развитии у древних и новых народов» (М., 1836), «История поэзии» (т. 1—2. М., 1835) он обосновал идеи и принципы культурно-исторической и сравнительной школ литературоведения. Значимость собственно художественной стороны произведений искусства была для Шевырева невелика, поскольку они воспринимались им в качестве сугубо исторического факта, однопорядкового, с явлениями идеологии, морали и религии. Романтический интерес к национальному в философской концепции мыслителя принял форму консервативного понимания народности. Неотделимая от православия и опиравшаяся на самодержавие, она рассматривалась как главный элемент современного ему периода российской истории. Русская словесность, по его мнению, не достигнет высот национального искусства, пока не будет создана национальная критика, опирающаяся на глубокое изучение истории словесности. Развитие словесности, ее «движение вперед», обусловлено самой жизнью, но встречает противодействие науки, преграждающей, по Шевыреву, «путь всякому ново-, му, свежему стремлению». Развитие словесности тормозится также «преданием», которое выступает как «наука толпы». Задачу искусства Шевырев видел в восстановлении идеала красоты, что обусловлено символическим и религиозным характером и содержанием художественных произведений. Он во многом способствовал утверждению эстетики как «философского наукоучения» об искусстве,, неотделимого от литературной критики, теории и истории литературы. Именно Шевырев одним из первых подчеркнул значимость древнерусской литературы введением понятия «историческая пиитика» и разработкой метода исторического исследования структуры художественного произведения.

Философский кружок любомудров был ярким явлением духовной культуры России XIX в. Имена В. Ф. Одоевского и Д. В. Веневитинова вошли в историю не только русского шеллингианства, романтизма, но и русской поэзии, музыки и культуры вообще.

Источник: https://uchebnikfree.com/russkaya-filosofiya-knigi/romantizm-lyubomudrov-28311.html

Book for ucheba
Добавить комментарий