Ницше и Европа

Ницше и Европа: . Забота о состоянии европейской культуры была, пожалуй, основной в

Ницше и Европа
. Забота о состоянии европейской культуры была, пожалуй, основной в творчестве Ницше. Остается вопрос: мечтал он о возвращении к позабытым корням Европы или о новом начале? Ницше употреблял для названия своих штудий о Европе медицинские термины «анамнез», «диагноз», «терапия», «прогноз». Европа больна, полагал он, и эта болезнь называется христианская мораль.

Следствием ее является нигилизм. Поскольку иногда нигилизм понимают как декаданс, вырождение, то следует преодолеть впечатление, будто речь идет о некоторых метафорических духовных заболеваниях, которые не требуют терапевтического, психиатрического и, тем более, хирургического вмешательства. Ницше использовал два смысла слова нигилизм (nihil). 1.

Нигилизм как воля к утверждению ценности небытия: фикция отрицает жизнь; вместо бытия — поиск идеи, сущности. При этом Ницше уточнял: они не отрицают воли, а выступают формами утверждения воли к небытию. Таким образом, первый смысл слова «нигилизм» фиксирует отрицание как форму воли к власти. 2.

Нигилизм как реакция, направленная на сверхчувственный мир; он проявляется как отрицание высших ценностей, как «ненависть к человеческому, больше — к животному, еще больше — к вещественному, это отвращение к чувствам, к самому разуму, страх перед счастьем и красотой, это стремление избавиться от всякой кажимости, перемены, становления, смерти, желания, самого стремле- ния»116.

Предельным случаем реактивного нигилизма становится отрицание самой воли.

Философы, указывавшие на упадок духа, считали достаточным для его преодоления критику ложных воззрений и формулировку новых более совершенных, приближающихся к истине теорий. Ницше утверждает, что болезнь Европы затрагивает ее дух и тело.

Именно телесность европейского человека в результате распространения христианства подверглась радикальной трансформации. Испорчена не только голова, замечает Ницше, но и желудок; искажены зрение и слух; желания и потребности людей приобрели неестественный характер. Используя медицинские термины, Ницше, разумеется, не ведет речь об общепринятой медицине.

Не следует отождествлять его с Фрейдом — «Глубинная психология» Ницше избавлена от фиксации на сексуальных отклонениях. В этом смысле обращение к его трудам полезно для тех психоаналитиков, которые стремятся освободиться от сведения всех психических аномалий к сексуальным комплексам.

Ясперс писал: «Только в единственном месте истории Ницше ощущает прочную экзистенциальную связь со своим предметом — это у него происходит с греками. Через всю его жизнь проходит изначальная идентификация собственных возможностей с возможностями греков»117.

Ницше был озабочен также возрождением немецкого духа, который казался ему близким греческому. Он писал: «Мы становимся с каждым днем все более и более греками, вначале, конечно, в понятиях и оценках.

но в надежде когда-нибудь сделаться греками также и телом! На этом я строю (и всегда строил) все мои надежды на немецкий дух!»118 Ницше утверждал, что первый корень Европы — греческая культура. К ее осмыслению он обращался всю свою творческую жизнь. Вторым корнем Европы Ницше считал иудео-христианскую религию.

При сравнении религий, отмечал он, наиболее вредной считается та, где имеет место абсолютизация морали. Это свойственно иудаизму и наследуется христианством. Поэтому Ницше и не делает между ними принципиального различия, когда речь идет о морали.

Однако он отмечает космополитизм хри- стианства и веру в богоизбранность у евреев. И внутри христианства он различает христианство Иисуса и Павла: Иисус — реакция на еврейское общество, а Павел — это распространение еврейской религиозной морали по всему свету.

Третьим корнем Европы Ницше считал Рим. Римскую культуру он трактовал как альтернативу христианству, прежде всего его абсолютной морали. Никто не может знать абсолютную истину («Что есть истина?» — спрашивал Пон- тий Пилат). Рим заботится о земном мире, а не о небесном. Четвертый корень Европы, полагал Ницше,— это ее собственная языческая культура.

Он тяготел к веселым язычникам, у него всегда была мечта о празднике и экстазе, его «господин» — смелое, сильное существо, которое тратит все, что завоевывает, участвуя в игре сил. Ницше полагал, что сохранение пантеона греческих богов необычайно важно для Европы, именно он должен стать жизнеспособной альтернативой иудейству и христианству.

Олимпийский мир Ницше расценивал как средство спасения воли к жизни. Имея в виду нигилизм европейцев, он считал полезным для восстановления их здоровья возрождение античных мифов. Однако греки весьма пессимистично смотрели жизнь: они утверждали, что не знающие жалости титанические силы природы поглощают тела людей в небытие.

Причина скептического отношения греков к жизни состояла в том, что они видели смерть («смерти смотрели в лицо») не так, как видят ее современные люди, которые умирают в одиночестве, кроме того, и жизнь их была наполнена трудами и заботами в значительно большей степени, чем наша. Во всяком случае, она была менее комфортабельной.

Не удивительно, что греки создавали героическое искусство, поддерживающее волю к жизни и одновременно влекущее на подвиги. Как же достигалось столь странное примирение жизни и смерти? Его давала красота: прекрасная смерть — это достойное завершение жизни. Началом Европы считают философию Сократа—Платона. Но, по Ницше, это уже декаданс, начало нигилизма.

Не получается ли, что Европа больна изначально? На самом деле подлинными, но забытыми родоначальниками Европы яв- ляются досократики. Поэтому Ницше противопоставлял архаику зрелой греческой культуре.

В записках 1870 г. Ницше отмечал, что эллин не был ни пессимистом, ни оптимистом. Он знал об ужасной стороне бытия, но теодицея не была проблемой — греческие боги не отвечали за создание мира.

Мудрость проявлялась в том, что боги понимались как «ананке» (необходимость). Греки были художниками жизни, они создавали своих богов, чтобы жить, а не бежать от жизни.

Если официально-теологический образ европейского бога Ницше оценивает негативно, то мифы греков расцениваются им в высшей степени положительно. Греческие боги оправдывали все человеческие качества. Им приписывали зависть, ревность и даже ненависть.

Греки не унижали животное в человеке. По сравнению с очеловечиванием богов одухотворение человека, которым занималась Европа последние два тысячелетия, не представлялось Ницше прогрессом.

Предпосылкой понимания греческого пессимизма является миф о царе Мидасе. Он спросил мудрого Силена, спутника Диониса, что лучше всего для человека. Ответ Силена был ошеломляющим. Он сказал: «Лучшее — это не родиться, а если уж родился, то поскорее умереть». Следует учесть, что Силен — лесной бог. В «Рождении трагедии» Ницше писал: «Грек знал и ощущал страхи и ужасы суще- ствования.

..»119 Недоверие к титаническим силам природы, которые представляет философия ужаса лесного бога, греки преодолевали аполлоническим инстинктом красоты, из которого развился олимпийский порядок богов радости.

«Как мог бы иначе такой болезненно чувствительный, такой неистовый в своих желаниях, такой из ряда вон склонный к страданию народ вынести существование,— спрашивал Ницше,— если бы оно не было представлено ему в его богах озаренным в столь ослепительном ореоле»120.

Инстинкт жизни породил радостный миф и искусство прекрасного, веря которому люди считали, вопреки Силену, что наихудшее для человека — это смерть. Таким образом, сила греков была обусловлена взаимодействием двух противоречивых феноменов: знанием ужаса бытия и способностью преодолеть резиньяцию.

Греческая трагедия — это переработка мифа. В мифах отражен ужас бытия, который внушает пессимизм. Трагедия пытается художественными средствами сделать человеческую жизнь прекрасной и героической. Соединяя истину и красоту, греки преодолевали пессимизм.

Символом раскола греческой культуры Ницше считает Аполлона и Диониса. Прометей и Эдип — лишь маски последнего. Образ Эдипа в трагедии Софокла является наивысшим проявлением трагизма греческой культуры.

В ней показаны ужасающие, разрушительные последствия безудержной воли к истине.

Если мораль — это болезнь Европы, то каково же лекарство? Прежде всего надо отметить, что в описании последствий моральной болезни Ницше различает «пассивный» и «активный» нигилизм. Собственно, последний и наделяется терапевтической функцией.

Чтобы понять эффективность такого лекарства, необходимо принять во внимание опыт самого Ницше, который писал: «Если мы не сможем реализовать „смерть Бога” как своего рода отречение, как победу над самим собой, то понесем большие потери»121. Старая мораль падает вместе с падением веры в Бога.

Отказ от религии Ницше понимал как фазу взросления человечества, которое несет ответственность за все происходящее. Речь идет о «самопреодолении» морали. Такой подход предполагает тождество больного и терапевта. Ницше называл себя «первым законченным европейским нигилистом».

В тридцатишестилетнем возрасте он пережил сильнейший кризис и сумел преодолеть декадентский распад. Его «Утренняя заря» была навеяна надеждой на выздоровление.

Способ, каким может быть осуществлена терапия Европы, Ницше называл «самоотчуждением» (Selbstentfrem- dung). Не следует понимать излечение в том смысле, что мораль постепенно обессиливает человека и так преодолевает саму себя. Вопрос состоит в том, как вести себя в условиях распада всеобщей морали.

Чтобы говорить о причине собственной болезни, необходимо по отношению к самому себе занять позицию внешнего наблюдателя. В связи с этим Ницше писал о необходимости научиться мыслить «ориенталистски»122. Иногда он писал о необходимости занять «вне-» или «надъевропейскую» точку зрения.

Собственно, это и есть операция «самоотчуждения», которая может быть названа «отстранением от самого себя».

Сама по себе попытка рассмотреть Европу с внешней перспективы — это эпистемологический и культурологический эксперимент. Но он является неосуществимым, и настаивать на его реализации кажется чистой авантюрой. Между тем Ницше всегда ощущал себя путешественником, странником.

Возможно, его постоянное перемещение связано не только с поисками благоприятных для его слабеющего организма климатических условий, но и с попыткой посмотреть на самого себя глазами других. Для анализа и терапии болезни Европы Ницше пытался обрести внешнюю перспективу.

Подобно путешественнику, он перешагивал границу своего и углублялся за привычное различие добра и зла. Эти эксперименты имели опасный характер, а их последствия были непредсказуемыми. Прежде всего Ницше объявил фикциями казавшиеся прежде абсолютно надежными моральные ориентиры. В ходе его критического анализа считавшийся достоверным мир оказался ложным.

Ощущение утраты сам Ницше неоднократно выражал горестными словами. «Мы безродные. — писал он в «Веселой науке»,— мы не стремимся. обратно в прошлое, мы нисколько не „либеральны”, мы не работаем на „прогресс”.

мы просто считаем нежелательным, чтобы на земле было основано царство справедливости и единодушия (ибо оно при всех обстоятельствах стало бы царством глубочайшей посредственности и китайщины).»123 Там же есть пассаж, подписанный «Странник», в котором Ницше говорил, что представление о добре и зле въелось в плоть и кровь европейцев.

Однако мораль сострадания он считал прикрытием самых гнусных желаний. «Кто сегодня знает о добре и зле?» — спрашивал Заратустра. Попытка встать во внеморальную позицию, подчеркивал Ницше, не означает отказа от всякой морали, не означает аморализма. Речь идет о требовании быть по ту сторону определенной, т. е. европейской, морали. Свобода от нее — главное условие избавления от моральной болезни.

Свобода от Европы не означает отказа от места рождения и жизни. Столь же равнодушно относился Ницше и к национальной идее.

В «Веселой науке» он писал: «Нет, мы не любим человечества; но, с другой стороны, мы далеко и не „немцы”, в расхожем нынче смысле слова „немецкий”, чтобы лить воду на мельницу национализма и расовой ненависти, чтобы наслаждаться национальной чесоткой сердца и отравлением крови, из-за которых народы в Европе нынче отделены и отгорожены друг от друга, как каран- тинами»124.

В характерном для национализма агрессивном различении своих и чужих Ницше видел величайшую опасность — оно никогда не принесет Европе мира125. Представив моральный дискурс как сумму ценностных суждений, Ницше поставил проблему их оценки и, таким образом, занял внешнюю позицию относительно европейской морали.

При обсуждении вопроса о том, кто такие «добрые европейцы» он говорил о необходимости освобождения от Европы ради Европы, подразумевая при этом не просто исправление, уточнение, модернизацию морали применительно к современности, а полное отрицание господствующей морали, в основе которой лежит убеждение в абсолютном для всех и на все времена различии добра и зла.

Утверждая, что свобода относительно морали означает отрицание абсолютного значения ее норм и ценностей, Ницше вовсе не стремится к оправданию волюнтаризма и произвола. Более того, он известный противник либерального понимания человека как автономного и независимого индивида.

Тут мы сталкиваемся с еще одним важным противоречием, которое является не результатом логической ошибки, а порождением жизни человека как «политического» существа. Если абсолютная мораль отрицается, то все моральные нормы оказываются относительными.

Но кто их задает, как происходит их выбор из тысячи возможных моральных суждений, какие из них считаются наиболее предпочтительными? Если нет абсолютной морали, то любой может действовать так, как захочет.

Может быть, мораль сугубо индивидуальна? Однако Ницше писал о жизненных обстоятельствах, о месте человека в бытии, которое определяет ценностную перспективу. Стало быть, не человек, а его место в бытии, согласно Ницше, определяет выбор моральных норм.

Проблема в том, почему каждый должен знать свое место, которое представляется как судьба? Конечно, современное общество разрешает значительную мобильность, причем не только пространственную, но и социальную. Но с философской точки зрения все люди занимают вполне определенное место и время в бытии, которое ограничивается рождением и смертью. Да и в промежутке между ними у людей есть немало общего, что и составляет их общий удел.

Ницше боролся с христианской моралью не только потому, что она притязает на абсолютное значение. Даже если мы допустим множество индивидуальных моралей, все равно каждая из них для выбравшего ее человека будет иметь абсолютное значение.

Допущение абсолюта не только не препятствие, а прямо-таки условие развития, ибо без убеждения в превосходстве одних религиозных, социальных, групповых, профессиональных, индивидуальных и прочих конкретных моралей над другими невозможна серьезная борьба или конкуренция.

Ницше критиковал христианскую мораль за ее направленность против жизни, имея в виду не просто абсолютизацию тех или иных жизненных ценностей, а выход за границы жизни, в потусторонний мир. Он полагал, что главный недостаток христианской морали — трансцендентализм.

Ницше писал: «Отсутствуют место, цель, смысл, с точки зрения которых мы выбираем бытие»126.

В определение философии Ницше вносит уточнение, отмечая, что она ставит под вопрос господствующие моральные нормы. При этом философия не только отвоевывает у религии право распоряжаться морально-нравственными масштабами оценки, но и пытается изменить само их понимание.

Недостаток прежней морали состоит в том, что она оправдывает поступки и даже их отрицательные последствия ссылками на высшие трансцендентные ценности. Ницше по-новому поставил вопрос об ответственности: он убежден, что следует брать ее на себя, а не сбрасывать на Бога.

Если каждый будет поступать исходя из осознания личной ответственности за последствия своих действий, то это приведет к более достойной жизни, чем та, которая оценивает себя потусторонними идеалами.

Если Ницше хотел занять «внеморальную» точку зрения для определения морали, то чем это отличается от христианской позиции, где мораль определена не подлежащими моральной оценке трансцендентными идеалами? Он мечтал об «открытой морали».

Когда человеку перестанут угрожать Бог или система наказания, он окажется на отрытом пути и выберет такую мораль, которая полнее раскроет его возможности.

Проблема в том, сумеет ли человек ограничить сам себя, если никто другой не станет его сдерживать.

В начале своего пути Ницше верил, что человек может и должен знать, какое направление развития задает искусство, мораль, философия. Он еще не освободился от традиционного немецкого идеализма. Это была фаза его увлечения А. Шопенгауэром и Р. Вагнером. Однако вскоре Ницше принялся за радикальную переоценку и критику европейской культуры.

Отстранение от Европы предпринималось им для возрождения немецкой национальной культуры. Занятия историей имели важное эвристическое значение: благодаря им Ницше отстранялся от современности, чтобы возвратиться к ней с целью ее исправления. Прошлое стало для него масштабом оценки современности. С 1870 по1877 г.

Ницше, зараженный пессимизмом Шопенгауэра, открыл для себя трагическую культуру Греции. Однако постепенно им овладевает идея воспитания «свободных умов», и он уже сам, без оглядки на Вагнера и Шопенгауэра попытался исправить критическое положение в европейской культуре.

Первым опытом такого рода стала работа «Человеческое, слишком человеческое», где Ницше пишет: «Весьма полезно однажды решительно оторваться от своего времени и как бы быть унесенным от его берега назад в океан прошедших миросозерцаний»127.

Это отчуждение от самого себя Ницше изображает как охлаждение, как зимний ветер, который сдувает листву и тем самым готовит место для новой жизни. Формой отчуждения становится и одиночество. Ницше уже меньше озабочен крити- кой христианской морали и спасением европейской культуры. Общая мораль приводит к нигилизму. Но Ницше не был индивидуалистом.

На место общей морали он поставил дружбу. Ницше писал, что добрая воля к душевной интерпретации определяется дружественностью. Свобода интерпретации нацелена на понимание индивидуальности. Понимание, отмечал Ницше, возможно и между коллегами на почве профессионального языка.

Между друзьями, наоборот, может возникнуть и постоянно происходит непонимание («Существуют ли люди, которые не были бы смертельно оскорблены, если бы они узнали, что в глубине души о них знают их самые близкие друзья?»128). Потому Ницше советовал терпение как лучшее средство признания друга как другого.

Вместо человека вообще, человечества Ницше избрал исходной точкой анализа индивида. При этом он не считал непоследовательным утверждать, что индивид — это иллюзия, и развивал понимание человека как «дивидуума», т. е. представителя вида человек.

Общее таким образом сохранялось, отбрасывалось абсолютное и трансцендентное. Правда, потустороннее тоже странным образом фигурирует в дискурсе Ницше, причем не только в отрицательном, но и в позитивном значении.

Почему, например, страну из книги «По ту сторону добра и зла» Ницше называет настоящей родиной? Дело в том, что мир, в котором мы живем, вовсе не автономный.

Как ад служит противовесом рая, так и Земля, наша жизнь на ней — это часть общей конструкции христианского космоса, «пентхаузом» которого является Божье Царство. Именно с этого верхнего этажа и рассматривается человеческая жизнь в целом, именно сверху она кажется пустой и ничтожной.

Но столь же односторонней представляется перспектива, задаваемая нижними этажами и тем более подвалом здания. Эта перспектива обусловливает ресентимент. Следовательно, переоценка ценностей не может протекать как смена положений, как переворачивание частей в созданной европейской культурой конструкции. Необходимо покинуть это здание.

Стать независимым индивидом, странником, «свободным умом» — вот в чем состоит радикальный метод Ниц- ше. Стратегия «великого разрыва» включает в себя уединение, т. е. переход на индивидуальную точку зрения. Но и это еще не все.

Индивид не есть нечто субстанциальное, неизменное, он не может и не должен «обрести себя», «прийти к себе». Человек — это постоянно создающее и отрицающее самого себя существо. Его место зыбко, он не имеет почвы, он не просто странник, он — мореплаватель.

Его оценки, его различия добра и зла задаются перспективой того дела, которым он занят в данный конкретный момент. Отсюда следует «пунктуальный» характер суждений, которые может выносить человек.

Образ мореплавания проявляется и в сравнении Ницше истины с маленьким островком, которое окружено морем заблуждений.

«Перспективизм» Ницше наталкивается на его собственное сопротивление. Он заметил, что критика морали как форма тирании сама продолжает старую стратегию. Ницше пишет: «Декретировать, что всякая тирания и всякое неразумие непозволительны, пришлось бы ведь опять- таки, исходя из какой-нибудь морали»129.

Понимая, что критик христианской религии вовсе не покидает территории морали, а только меняет местами «плохое» и «хорошее», Ницше вынужден отыскивать положительные моменты морального гнета. Он вдруг начинает раскрывать важное значение для развития европейской культуры стоицизма и пуританства.

Только благодаря тирании закона, возражал Ницше анархистам, в Европе развились традиции свободы. Долгое повиновение приводит к тому, что развивается наука, искусство, духовность.

Поэтому всякая мораль направлена против произвола: «она учит сужению перспективы, а стало быть, в известном смысле, глупости, как условию жизни и роста»130.

В «Веселой науке» образ моря и мореплавателя усиленно эксплуатируется Ницше, который указывает не только на положительные, но и на отрицательные последствия пер- спективизма. Он обещает свободу и независимость, но не дает гарантий.

Ницше пишет: «Мы покинули сушу и пустились в плавание! Мы снесли за собою мосты — больше, мы снесли и саму землю! Горе тебе, если тебя охватит тоска по суше и дому, словно бы там было больше свобо- ды,— а „суши”-то и нет больше!»131 Этот же поистине Пас- калев ужас бесконечности передает часто цитируемый Ницше образ безумца, ищущего днем с огнем Бога.

Его отсутствие похоже на исчезновение земли.

Ницше пишет: «Что сделали мы, оторвав эту землю от ее солнца? Куда теперь движется она? Куда движемся мы? Прочь от всех солнц? Не падаем ли мы непрерывно? Назад, в сторону, вперед, во всех направлениях? Есть ли еще верх и низ? Не блуждаем ли мы словно в бесконечном Ничто? Не дышит ли на нас пустое пространство? Не стало ли холоднее? Не наступает ли все сильнее и больше ночь? Не приходится ли средь бела дня зажигать фонарь?»132 Что это за картина? Может быть, предвидение ужасной пустоты, «мальчики кровавые в глазах» после того как пофилософствовали молотом? Ницше говорил, что после убийства Бога, мы сами должны будем стать богами. Свято место пусто не бывает, ибо человек не может жить в пустоте. Его «космос» всегда наполнен вещами, людьми, животными и ангелами. Поэтому уничтожение одних существ должно восполняться созданием других. Но в чем же смысл изменения? В смене обстановки? Вряд ли Ницше относился к любителям часто менять мебель. Тем более непонятна критика религии и других культурных строений. В конце концов не ясно, зачем опровергать Бога и обожествлять самого себя?

Как ориентироваться в мире после смерти Бога? Когда все точки пространства стали одинаковыми, пространство оказалось пустым. Если нельзя найти азимута, то можно бесконечно бороздить просторы Земли и никогда не вернуться домой. Не является ли основной проблемой философии — Одиссея, блуждание по ложным путям в поисках дома? Вышвырнув Бога за пределы космоса, христианские теологи опустошили землю. Наделенный всемогуществом, объявленный абсолютным защитником Бог оказался бесконечно далеко и не слышит людских жалоб. Но значит ли это, что следует молиться на самого себя?

Источник: https://bookucheba.com/istoriya-filosofii/nitsshe-evropa-6041.html

Индриков А. Ницше и Европа

Ницше и Европа

НИЦШЕ И ЕВРОПА

Алексей Индриков

По изд.: Литературная Россия, № 2006 / 16, 23.02.2015

Прошедшая неделя в Париже вновь и ещё более убедительно показала миру, что о «закате Европы» говорить преждевременно. Студенческие выступления лишь внешне связаны с социально-экономическими причинами.

Ситуация более напоминает всплеск долго сдерживаемой страсти, когда молодая кровь наконец не выдерживает морализаторства усталых и боящихся перемен стариков и говорит им всё, что о них думает, заявляя в первую очередь о своём праве на понимание жизни.

Характерно, что весна в Париже показала тот потенциал Европы, который более ста лет назад угадал в ней Ницше. Не случайно великий философ вновь так популярен в последние годы.

Свободные и гордые

Ницше и Европа связаны неразрывной судьбой, особенно очевидной на этапе перехода в новую эру! Возникает устойчивое впечатление, что Европа перед лицом грядущих изменений, перед лицом возникновения новых полюсов на растущей карте мира рвётся к решающему самоопределению, стремится обрести ТО, что будет олицетворять Европу в цивилизационных противостояниях нового тысячелетия.

Европа, несомненно, именно на отрезке времени, соответствующем годам основного творчества Ницше, окончательно определилась с тем, чей образ она возьмёт себе на знамёна.

Интересно, что на долю Ницше выпадает роль не просто олицетворять Европу, но ещё и интенсивно маскировать её слабости, затушевать все её недостатки, представить стремления и основные идеи европейского существования не как что-то раз и навсегда данное и статичное, а постоянно пополняемое и развивающееся.

Причём образ идеальной Европы не должен быть словно неподвижная и бездушная статуя католического святого.

Нет, он должен переливаться всеми красками чувств, при этом быть слегка завуалированным и, конечно, с оттенком запрещённости – то ли для большей привлекательности, то ли для устрашения народов, живущих за пределами старой доброй европейской ойкумены. 

Образ Европы на растущей карте мира, где каждый кусок даже самой неблагодарной суши не хочет больше называться придатком и может в себе создать систему привлечения мировой энергии, – этот образ должен стать особенно ярким, непревзойдённым и, конечно, первым по красоте.

И здесь всё становится ясным и понятным.

Европа оказалась вынужденной принять то, что в мире будет ещё что-то кроме Европы, и, самое главное, это что-то тоже пытается завоевать право называться и центром, и блистать красотами, и быть чем-то вообще на равных с Европой существующим. У европейской части суши впервые стало оспариваться её, казалось, вечное и незыблемое право – быть единственной и самой привлекательной.

Европа и Ницше вступили в вековой брачный союз, чтобы в совместном бытии искоренить недостатки друг друга, а главное, Европе был нужен сильный союзник, обладающий разящим словом. Европа дала Ницше своё мировоззрение, дала свои мечты и мольбу о помощи.

Ницше дал Европе спасительный образ сверхчеловека, очистив её тем самым от предрассудков, с коими нечего было и думать вступать в борьбу с молодыми крепнущими цивилизациями. Ницше исполнил мечту Европы о её заветном символе на арене транснациональной борьбы.

Нельзя сказать, что Ницше был порождением страха Европы перед наступающим востоком и «диким западом», но нужно сказать, что появление Ницше в мировой истории связано с угрозой бытию европейского мира. Ницше, видя смертность и шаткость средневекового европейского наследия, взялся за реформирование взглядов европейцев.

И эти взгляды он стремительно перестраивает в соответствии с законами грядущей борьбы. Тем самым наступление этой борьбы однозначно решено. Европа должна теперь свыкнуться с мыслью, что, например, великий художник может появиться и в Америке, что величайшие здания могут быть выстроены и в Азии.

Чтобы эта несправедливость не привела Европу к осознанию собственного ничтожества, чтобы она не утопила сама себя в бессильном отчаянии уходящей славы, появился Ницше и вместо того, чтобы пасть ниц и рыдать о невозвратимом величии Европы, решил вооружить Европу новой идеей – чтобы ещё крепче держать то, что теперь другие миры попытаются отнять.

Ницше – это недремлющий страж достижений европейской цивилизации. Он защищает не её массовую примитивность, скупость, пуританство и тому подобное.

Ницше защищает первоисточник европейского человеческого материала, для правильного формирования которого в духе стремления и борьбы за свободу – будто бы и созданы все тяжёлые недостатки Европы.

И для других цивилизаций во многом благодаря Ницше Европа навсегда приобрела образ, видимый из-за всех гор и океанов, в любую погоду, в любое время дня и ночи. Ницше провёл черту одиночества Европы и черту, за которой начинается беспощадная метафизическая битва!

Опыт преодоления

Мир по своей сущности остаётся неизменным, если только не брать в расчёт изменения цивилизационного характера. Причём каждому уровню цивилизации соответствуют свои высшие ступени познания. Во времена Ницше казалось почти невозможным обуздать эту начавшую консолидироваться европейскую массу.

В процессе консолидации вокруг своих крупнейших центров европейский народ представлял из себя ту самую чернь, о власти которой писал Ницше. Ницше приходил в ужас от того, что он не видел, как обуздать толпу в этот прекрасный момент истории, когда она похожа на готовящуюся к застыванию гончарную массу.

Кажется, что только всего в нескольких местах необходимо приложить руку, меткое слово – и всё! А дальше – застывший монолит оживает и превращается в послушного монстра. И Ницше понимал, что в такой момент нельзя застыть на месте, как на мосту через бурную реку, нельзя мечтать и размышлять.

Он знал, что нужно предпринять попытку перехода в наступление, сломить ещё не окрепшее сопротивление. Но поняв и постигнув, казалось бы, все известные механизмы человеческой воли, Ницше не нашёл в них решающей схемы победоносного поступка. Что делать? – это вопрос, закономерный не только для России.

Ницше знал, что нельзя застыть на этом эпохальном мосту, промедление судьбоносно, и нерешительность может сбросить в реку исторического небытия всю прекрасную и героическую, но уже уходящую эпоху.

Не зная, что именно предпринять, но чувствуя, что ему поручено определить судьбу Европы, что на его пророчества будут опираться грядущие поколения, Ницше не позволил столкнуть себя с законного места толкователя судеб веков. И он принял решение.

Во власти Ницше было придвинуть Европу вплотную к гибели, подарив ей посредственность безвольности. Ницше мог одним ударом уничтожить саму ВЛАСТЬ как она есть, приняв решение в пользу спокойствия и умеренности.

Но Ницше знал, что настоящей умеренности можно достичь, лишь обладая чрезмерностью, смиряя которую благородством, можно прийти к историческому триумфу! Данная толпе умеренность сделала бы её тормозом европейской цивилизации. Видел ли Ницше гибель старого европейского мира? Да.

Но всем своим творчеством Ницше поклялся продлить благородную часть жизни Европы как можно дольше.

И Ницше дарит Европе сверхчеловека, опершись на плечо которого, европейская цивилизация вымаливает у эволюции ещё столетие мирового господства.

Ницше-философ видел, что сверхчеловек – это лучшее, чем можно спасти европейский мир от забвения, он видел этого исполина, окружённого грозным горизонтом. И там был не один сверхчеловек. Там были уже сверхпоколения, сверхэпохи, сверхвремена.

Ницше всю жизнь провёл в метафизической каменоломне, изо всех сил выламывая из её твёрдых пород этот сокровенный образ. Он вдохнул в него душу вагнеровской музыки, наполнил мудростью Заратустры, избавил его от плутания в лабиринтах религиозных мировоззрений и политических учений.

Он вручил ему осознание драматичности и трагичности бытия и даже наградил его собственной эволюцией. И двинул его в бой.

И сверхчеловек оказался способным.

Он нашёл себя в массах, которые с каждым днём всё больше консолидировались, он нашёл себя во всех народах, охваченных предчувствием грозного грядущего, и он сделался лучшим другом тех, кто уже точно увидел это самое грядущее.

У всех и у каждого был свой сверхчеловек.

Для кого-то это был аморалист, для кого-то это был мессия, для кого-то это был спаситель от бед, кого-то он утешал перед сном, кого-то пробудил к новым свершениям, но всем вместе он дарил надежду на будущее историческое счастье.

Ницше дал европейской цивилизации общую тему для существования, соединившись в борьбе за различное понимание которой – Европа простояла ещё сто лет.

Ницше говорит

Когда Ницше сказал о падении всех ценностей, он в первую очередь описывал и своё собственное состояние. Он рвался и метался, выставляя в противовес агонии смысла человеческого бытия – сконфигурированный образ противостояния – образ сверхчеловека.

Образ сверхчеловека – это не монстр, шагающий по христианской церкви, это не убийца, потерявший чувство морали. Это пророк, не знающий, что прорицать, но продолжающий говорить во имя того, чтобы все вокруг не перестали быть единым целым.

И если мы прислушаемся, то поймём, что это отнюдь не демагог, который размахивает коркой хлеба и обещает накормить ею миллионы. Это скорее созидающий и главное – ищущий созидания человек.

Но сам он потерял смысл в жизни, вернее, упустил его, потому что пытался определить и описать его старыми мерками, не теми, что предполагало и готовило человечеству новое историческое измерение.

Вот откуда эта злость, с которой этот человек, видящий будущее, в котором сталкиваются и разлетаются сверхэпохи и сверхцивилизации, ищет выхода своим попыткам объяснить окружающим смысл грядущей исторической воли. Не удивительно, что эти попытки были заранее обречены на неуспех. Кто же потерпит выпады против самой сущности такой привычной, размеренной и упорядоченной жизни? Разве что сумасшедший…

Но Ницше не сдавался. Он и сам чувствовал, что эпоха тотального нигилизма, неизбежная в процессе выплавки сверхчеловека, грядёт неумолимо. И Ницше не знал, что можно ей противопоставить, потому он и разложил по полочкам все европейские ценности, пытаясь зацепиться хоть за какую-то опору в попытках найти то, ЧЕМ должно противостоять нигилизму.

Очевидно, человечество ещё не дошло до того момента, когда выведает окончательный рецепт счастья. С каждым мигом бытия счастья на земле становится всё меньше.

Его поиски приводят к ночным разочарованиям и бесплодной злости днём на всех подряд, когда ничто не спасает. «Ничто» – это субстанция, в которую превратились традиционные европейские ценности.

Ницше решает, что лучшее спасение от «ничто» – ВСЁ! Именно сама категория ВСЁ, которая подразумевает неустанное стремление к власти, может стать основой нового бытия.

Ницше не совсем ошибся. Понять, что ты обладаешь ВСЕМ, а значит, по идее Ницше – вернуть уважение к человеку, можно, только обладая чувством власти, или, вернее, чувством постоянного неустанного приобретения этой власти.

Ницше здесь, может быть, подразумевал некий обоюдный, взаимообусловленный механизм, когда вновь всему человечеству будет возвращён смысл – постоянная борьба за власть. Жажда одних будет вечно соперничать с жаждой других, и тогда всё человечество станет подобно вечному двигателю.

В этом было его открытие. Но одно здесь остаётся вопросом. Те, кто временно обладает большей волей к власти и, значит, большей властью, отнюдь не стремятся к продолжению борьбы.

Они стремятся подавить во всех других жажду власти, и когда им это удаётся, принцип вечного двигателя оказывается нарушенным. Новая воля на поверку оказывается той же самой, прежней, когда у неё нет новой морали.

Ницше однажды сказал, что Коперник вверг человечество в бездну. Так Ницше задал тему моральной сущности открытий вообще. Открытия лишают человечество смысла существования, потому что у всех открытий двойственная сущность. Они не могут не иметь места, но при этом не могут не отрицать прежних ценностей.

Но для того, чтобы у чего-то нового появилась мораль, должны пройти времена. А человечеству ждать некогда, у него есть лопата и мягкий грунт, можно копать, зачем останавливаться. Мечта Ницше о сверхчеловеке – это мечта о будущей морали, до которой рано или поздно дорастёт Европа и которая наконец-то выведет Европу к истине.

Сверхчеловек – это образ некой ойкумены, куда людям надлежит поместить свои лучшие ценности, чтобы они не стали жертвой ценностей, модифицированных реальностью, искажённых аморализмом толпы, которую научили хотеть того же, что и великие, но которая ещё не выработала к тому моральной готовности – ни сил, ни возможностей, ни воли, ни терпения.

Ницше, боявшийся оставить Европу без смысла существования, спас её идею в образе сверхчеловека, и в его мощном теле она дошла до нас. Только сверхчеловек мог донести до нас, окутанных лживыми мыслями о личном величии, идею о спасении человечества через вечную волю к власти справедливости и истины. Не за них ли вышли на студенческую весну молодые европейцы?

Источник: http://www.nietzsche.ru/look/xxc/politik/europa/

Book for ucheba
Добавить комментарий