Отношение Ницше к болезни.

Ницше. Введение в понимание его философствования

Отношение Ницше к болезни.

Следует отличать вопрос о том, как Ницше относился к своим заболеваниям, рассматриваемым или предполагаемым с точки зрения медицины, от совершенно иного вопроса о том, как «болезнь» и её функции в существенных моментах его жизни истолковывались им экзистенциально.

Если в первую очередь мы задаём вопрос о том, как Ницше относился к своим заболеваниям, как воспринимал и оценивал их с точки зрения медицины, то следует опять-таки различать, во-первых, телесные недомогания и серьёзные нарушения здоровья, имевшие место с 1873 г.

, во-вторых, психические изменения, вызванные не диагностируемым медицинскими средствами «биологическим фактором» и начавшие проявляться с 1880 г., в-третьих, психоз конца 1888 г. и его предвестники в течение последнего года.

Всё это соответствует вопросу об отношении больного к своей болезни, которое играет такую важную роль во всяком лечении, и вопросу о понимании больным своей болезни, характер которого является для психиатра отличительным признаком того или иного душевного заболевания.

Это всегда вопрос о том, как сам больной относится к точке зрения медицины, которую он как человек, находясь в данном положении, вынужден принять, или которую в силу природы самой болезни отторгает. Применительно к Ницше мы задаём эти вопросы по каждому из трёх названных аспектов.

(1). То, как Ницше относится к своим заболеваниям, проявляющимся в виде телесных недугов (приступов, нарушений зрения, головных болей и т. д.), поначалу соответствует духу эпохи: он консультируется у врачей, специалистов, авторитетов, полагая, что те назначают лечение только на основе рационального знания.

Но поскольку некоторые врачи применяют терапию не только тогда, когда она рационально обоснована, а всегда, как будто осмысленное, т. е. целенаправленно действующее лечение возможно в любом, а не только в особом, исключительном случае, то Ницше прошёл множество курсов лечения, каждый из которых не приносил результатов.

Помимо выполнения врачебных рекомендаций Ницше сам проводил терапию, опираясь на результаты самонаблюдения и на рекомендации, которые он вычитывал из самых различных источников.

Подобно тем врачам, которые мыслят в духе позитивизма и превозносят авторитет науки, он порой смешивал рациональные, эмпирически подтверждённые методы и позитивистские идеи относительно возможностей науки. Определённого успеха он, пожалуй, добился, когда, используя точные метеорологические данные, методически выбирал для себя самый благоприятный климат.

В остальном его жизнь сопровождалась неизбежно неясными по своим целям и спорными по своей эффективности опытами и экспериментами: «На камине у Ницше в Базеле стояли всевозможные микстуры, при помощи которых он сам себя лечил», — сообщает Овербек уже о времени, датируемом 1875 г. (Bernoulli I, 167).

Позднее он таким же образом употреблял всякого рода медикаменты, соли, прежде всего эффективные даже с рациональной точки зрения снотворные (значительные дозы хлоралгидрата, при которых регулярное употребление этого снотворного оказывается сомнительным по своей пользе), наконец, возможно, полученную от некоего голландца настойку, содержащую гашиш.

Порой он гордился своим медицинским «изобретением»: «Доктор Брейтинг к моему ликованию вновь прописал мне Kali Phosphoric[38], который первым в медицинских целях применил я; он с тех пор имел наилучшую возможность убедиться в его эффективности. Таким образом, я являюсь изобретателем своего собственного лекарства. Точно так же я горжусь своим рациональным способом лечения тифа последней зимой …» (Овербеку, 27.10.83).

Однако достижением Ницше является не эта дань медицинским иллюзиям, которые в целом всё-таки оставались для него случайными и несущественными, но то, что он вопреки всему избавился от постоянных советов, забот и опеки со стороны врачей.

Это избавление есть часть того самолечения, которое даже при самых тяжёлых болезненных состояниях предохраняло Ницше от того, чтобы в своём мышлении и поведении он ориентировался на болезнь как на содержание жизни.

Гибели от органического процесса он избежать не мог, но, пожалуй, надолго избежал всевозможных истерий, неврозов, страхов и хлопот.

Что касается прогноза, то в медицинском смысле Ницше заблуждался. В то время (1880), когда вот-вот должно было наступить улучшение физического состояния и только начинался великий расцвет ницшевской мысли, он написал прощальное письмо М. фон Мейзенбуг (14.1.80): «По некоторым признакам уже довольно близок спасительный для меня удар». О предстоящей кончине он писал и другим.

(2). Биологический фактор, который, как мы полагаем, начинает проявляться у Ницше с 1880 г., естественно, в этой форме не мог стать для него темой, разве только когда он с удивлением постфактум констатирует предшествующее новым идеям изменение своего «вкуса».

Однако возможная связь духовного творчества с психическими и биологическими процессами порой попадала в поле зрения такого трезвого наблюдателя, как он. Сама направленность такого рода рассмотрения не была ему чужда, однако содержание его было произвольно.

Так, например: «Вчера я высчитал, что кульминации моего “мышления и сочинительства” (“Рождение трагедии” и “Заратустра”) совпадают с пиком магнитной активности солнца, — и наоборот, моё решение относительно филологии (и Шопенгауэра) — своего рода само-помешательство — и равным образом “Человеческое, слишком человеческое” (одновременно самый тяжёлый кризис моего здоровья) — со спадом» (Гасту, 20.9.84).

(3). О психическом заболевании Ницше ничего не знал (едва ли он когда-нибудь имел возможность ознакомиться с тем, как больные параличом воспринимают свою болезнь) и не ожидал её. В 1888 г.

, когда изменения жизнеощущения и предельное напряжение стали предвестниками вскоре охватившего его безумия, он сохранял неколебимую уверенность в своём здоровье. Ницше никогда не принимал в расчёт возможность сойти с ума, но часто ждал скорой смерти, удара и т. п. Однажды он напишет Овербеку (4.5.

85): «порой я начинаю подозревать, что ты, возможно, считаешь автора “Заратустры” спятившим. Опасность, которая мне грозит, действительно очень велика, но она не того рода».

Выясняя, какое значение имеет болезнь в его жизни, Ницше только в качестве внешнего обстоятельства принимает в соображение тот факт, что любая болезнь может дать и определённые преимущества.

Болезнь позволила Ницше уйти на пенсию, принеся тем самым желанное освобождение от службы; в той ситуации, которая у него возникла с людьми, она способствовала тому, что людей и дела, которые становились ему чужими, он оставлял весьма безболезненно: «она избавила меня от всякого разрыва, всякого насильственного и неприличного шага» (ЭХ, 739).

Поэтому в заболевании Ницше нет совершенно ничего подобного «неврозу цели»; глубоко укоренённое, имеющее органические причины, оно давало такие внешние последствия лишь случайным образом.

То, как Ницше объясняет свою болезнь и какую роль приписывает ей в своём духовном творчестве в целом, определяется чем-то другим, а не такого рода соображениями целесообразности или исследующим причинно-следственные связи, наблюдающим отдельные факты и эмпирически проверяемым познанием: «Я теперь уже не дух и не тело, но нечто третье. Я всегда страдаю в целом и от целого. Моё самопреодоление есть в сущности моя самая большая сила» (Овербеку, 31.12.82). Опираясь на это третье, на поддерживающую тело и дух и господствующую над ними экзистенцию, которая проявляется во всё вбирающем в себя движении самопреодоления, Ницше истолковывает свою болезнь и своё отношение к ней неким сложным и величественным образом. Это экзистенциальное толкование выходит за рамки категории полезности и терминов медицины и терапии. Болезнь и здоровье начинают ощущаться им в некоем новом измерении.

Понятия болезни и здоровья предстают перед Ницше в странной двусмысленности: болезнь, поддерживаемая собственно здоровьем (здоровьем внутреннего мира, или экзистенции) и стоящая у него на службе, сама является признаком этого здоровья. Здоровье в медицинском смысле, свойственное бессубстанциальному существу, становится признаком собственно болезни.

Подобная взаимозаменяемость слов «здоровый» и «больной» влечёт за собой кажущееся противоречие в суждениях Ницше, который одинаково решительно высказываются как против удовлетворённости собственным здоровьем в пользу ценности болезни, так и против всего болезненного в пользу ценности здоровья.

Вновь и вновь он с презрением выступает против тупости тех, кто, ощущая в себе здоровье, отворачивается от всего им чуждого: «бедные, они и не подозревают, какая мертвецкая бледность почиет на этом их “здоровье”, как призрачно оно выглядит» (Рождение трагедии [далее — РТ], Ф. Ницше, Сочинения в 2-х тт., т. 1, М., 1997, с.

62); он даёт характеристику методам филистеров от образования, которые «изобретают для своих привычек, взглядов, симпатий и антипатий действительную во всех случаях формулу “здоровье” и устраняют всякого неудобного нарушителя спокойствия, подозревая его в болезненности и эксцентричности».

В связи с этим Ницше констатирует: «это роковой факт, что “дух” с особенной охотой нисходит обыкновенно на “больных и бесплодных”» (НР, 16; перевод данного фрагмента исправлен — пер.).

Эти формулировки не должны вводить в заблуждение относительно того, что вся философия Ницше, как он её мыслит, направлена именно против болезни, за здоровье, и что он сам стремится к преодолению всего болезненного. Возможным это противоречие становится опять-таки благодаря тому, что в слово «здоровье» вкладывается различный смысл.

Смысл этот, как признаёт Ницше, многозначен не случайно.

«Здоровья в себе не существует … Чтобы установить, что собственно означает здоровье для твоего тела, надо свести вопрос к твоей цели … должно исчезнуть … понятие нормального здоровья … Конечно, здоровье одного могло бы выглядеть здесь так, как противоположность здоровья у другого» (ВН, 590).

«Не стоит даже и думать, что, скажем, здоровье есть некая твёрдая цель …» (11, 221). «Здоровье и болезнь не представляют собой чего-то существенно друг от друга отличающегося … Не нужно делать из них различных принципов или сущностей … Фактически между этими двумя родами бытия существует только разница в степени» (15, 173).

Таким образом, у Ницше в его экзистенциальном толковании определяющей является идея здоровья, имеющая не биологические или медицинские основания, а ориентированная на ценность человека согласно его экзистенциальному рангу в целом. Только в этом смысле обретают содержание эти удивительные рассуждения, в которых Ницше как бы овладевает своей болезнью: он отдаётся ей, он останавливает её, он её преодолевает. Это можно проследить в деталях.

Болезнь как природное событие даже в таком понимании имеет источник не в себе, но исключительно в природе. Чтобы идти путём такого толкования, нужен совершенно иной уровень мышления, чем уровень отыскания причинно-следственных связей.

В чуждых всякому смыслу чисто природных событиях подразумевается экзистенциальный смысл — причём без каких бы то ни было притязаний утверждать значимость некоей всеобщей причинности (таковая была бы в этом случае магической, сопряжённой с суеверием). С этой точки зрения нечто стремящееся проявиться в экзистенции порождает болезнь, чтобы с её помощью иметь экзистенциальный эффект.

Ницше благодарен болезни за участие в его духовном развитии, сыгравшее решающую роль в его жизни. Занимаясь филологией, выполняя обязанности профессора, отдавая дано уважения Р.

Вагнеру и Шопенгауэру, разделяя все эти идеалистически-романтические взгляды, он, сам того не замечая, хотел уклониться от своей подлинной миссии — оглядываясь назад он так понимает всё с ним произошедшее: «Только болезнь привела меня к разуму» (ЭХ, 712) … «Болезнь — это всегда ответ, который приходит, когда мы хотим усомнится в своём праве на свою задачу, когда мы так или иначе пытаемся облегчить её для себя … Именно за наше попустительство себе нам приходится платить самым суровым образом!» (8, 202). Но болезнь, призвав Ницше обратно к его задаче, не исчезла. Однако, будучи верен своему толкованию, Ницше до последнего ждал, что победит её: «у меня есть задача… Эта задача сделала меня больным, она же опять сделает меня здоровым …» (Овербеку, 12.11.87).

Болезнь, как бы она ни проявлялась, для Ницше всегда остаётся неопределённой по своему смыслу.

Всё зависит от того, что с ней сделает экзистенция: «Болезнь есть неуклюжая попытка выздороветь: мы должны посредством духа прийти на помощь природе» (12, 306).

Поэтому Ницше вновь и вновь истолковывает свою непрекращающуюся болезнь, причём так, как если бы он её преодолевал: он как бы ставит её себе на службу, познаёт её опасности и берёт верх, если не над нею, то над этими опасностями.

Болезнь, поставленная Ницше себе на службу, как он полагает, не только сделала возможным своеобразие его нового мышления: «Болезнь дала мне также право на совершенный переворот во всех моих привычках … она одарила меня принуждением к бездействию, к праздности, к выжиданию и терпению … Но ведь это и значит думать!» … (ЭХ, 739), но и сама стала средством опыта и наблюдения.

Он сообщает своему врачу, что «именно в этом состоянии страдания … произвёл поучительные опыты и поставил эксперименты в духовно-нравственной области: эта радость жажды познания возносит меня на ту высоту, где я побеждаю всякую муку и безнадёжность» (Эйзеру, 1.

80), и уже в «Ecce homo» он вспоминает: «Среди пытки трёхдневных непрерывных головных болей, сопровождавшихся мучительной рвотой со слизью, я обладал ясностью диалектика par excellence, очень хладнокровно размышлял о вещах, для которых в более здоровых условиях не нашёл бы в себе достаточно утончённости и спокойствия, не нашёл бы дерзости скалолаза» (ЭХ, 698).

В конце концов он стал воспринимать болезнь как толчок, направивший его, освободившегося от всех внешних устоявшихся моментов, от всех ложных идеалистических самоочевидностей, не нуждающегося в религии и искусстве, на путь, где он стал действительно зависеть только от самого себя: «Что касается мук и отречений, то моя жизнь последних лет может сравниться с жизнью любого аскета, который когда-либо жил … только полное одиночество впервые позволило мне открыть мои собственные дополнительные ресурсы» (Мальвиде фон Мейзенбуг, 14.1.80).

Но в то же время болезнь приносит с собой новые экзистенциальные опасности.

Она может, как Ницше истолковывает свой опыт, породить отрывающее от всех вещей высокомерие всеразоблачающего познания: когда болезненные состояния учат смотреть «на вещи со страшной холодностью», когда все «маленькие обманчивые чары» жизни исчезают, страдающий человек «с презрением вспоминает … о мире, в котором живёт здоровый человек, мало думая, мало отдавая себе здравого отчёта в том, что совершается вокруг него; с презрением вспоминает он о самых благородных, самых любимых им иллюзиях … В этом ужасающем ясновидении … он взывает: “Будь же своим собственным обвинителем … размышляй о самом себе как судья … Стань … выше своего страдания!”». Тогда гордость того, кто в болезни по крайней мере познаёт, возмущается как никогда, «в настоящем припадке высокомерия». Но когда затем наступает «первый рассвет выздоровления», «первым следствием является то, что мы защищаемся против господства нашего высокомерия … “Долой, долой эту гордость! — кричим мы — Она была болезнью, она была припадком!” … Мы опять смотрим на человека и природу более жаждущими взорами … Мы не сердимся на то, что снова начинают играть чары здоровья» (УЗ, 50–52).

Кроме того, болезнь, как её толкует Ницше, несёт в себе ту экзистенциальную опасность, что может привнести в содержание мысли жизнь, т. е.

запечатлеть в ней характер состояний, в которых мыслит больной человек. Вместо того чтобы выталкивать мысль поверх себя, болезнь как бы втягивает её в себя.

Поэтому Ницше ставит вопрос обо всем философствовании: не были ли эти идеи порождены именно болезнью?

Чтобы освободиться от опасности растворения мысли в служении господствующей болезни, Ницше стремится получить такой опыт болезненных состояний, чтобы на какой-то момент можно было отдаться им, но после этого тем решительней противопоставить себя им как уже познанным.

Он позволяет проявиться в себе каждому состоянию, но ни одному не позволяет одержать над собой верх. Он переживает не только упомянутое высокомерие холодной зоркости в болезни, но и упоение выздоровлением, и, таким образом, смотрит с точки зрения болезни на здоровье, с точки зрения здоровья — на болезнь.

Один раз он помещает идеи под пресс болезни, чтобы увидеть, что тогда из них получится, другой раз подвергает болезненные идеи критике с позиции здоровья. Так Ницше опять оказывается благодарен не желающей уходить болезни: «мне достаточно хорошо известны преимущества, которыми я при моём шатком здоровье наделён в сравнении со всякими мужланами духа.

Философ, прошедший и всё ещё проходящий сквозь множество здоровий, прошёл сквозь столько же философий: он и не может поступать иначе, как всякий раз перелагая своё состояние в духовнейшую форму и даль, — это искусство трансфигурации и есть собственно философия» (ВН, 495).

Болезнь открывает «пути ко многим и разнородным мировоззрениям» (Человеческое, слишком человеческое [далее — ЧСЧ], Ф. Ницше, Сочинения в 2-х тт., т. 1, М., 1997, с. 235). Болезнь становится «наставником в великом подозрении» (ВН, 495).

Способ справляться с болезнью путём использования её в любой форме в качестве незаменимого средства познания, равно как и способ преодоления возникающего при болезни нигилистического мышления, предполагают, согласно Ницше, подлинное здоровье, а именно: здоровье, которое вынуждает предаваться «на время телом и душою болезни» (ВН, 493), здоровье, которое «даже не может обойтись без болезни как средства и уловляющего крючка для познания» (ЧСЧ, 235). «Тот, чья душа жаждет пережить во всём объёме прежние ценности и устремления … нуждается для этого в великом здоровье — в таком, которое не только имеют, но и постоянно приобретают и должны приобретать, ибо им вечно поступаются, должны поступаться» (ВН, 707). Это здоровье как бы включает в себя болезнь, оно не способно став болезнью не сделать эту болезнь средством для достижения самого себя. Критерием этого здоровья духа является, «мера болезни, которую он может принять в себя и преодолеть — сделав здоровым» (16, 366). Так как к подлинному здоровью этот путь ведёт только через болезнь, Ницше, как он полагает, обнаруживает, что «именно болезненные писатели (а к ним относятся, к сожалению, почти все великие) выдерживают в своих сочинениях гораздо более уверенный и ровный здоровый тон, потому что лучше физически сильных людей понимают философию душевного здоровья и выздоровления» (СМИ, 260).

Из этих принципов толкования видно, как Ницше понимает свою собственную болезнь: как симптом своего великого всепобеждающего здоровья.

Проявляется это для него в первую очередь в его постоянной воле к здоровью.

«Если следует что-нибудь вообще возразить против состояния болезни, против состояния слабости, так это то, что в нём слабеет действительный инстинкт исцеления, а это и есть инстинкт обороны и нападения в человеке» (ЭХ, 704).

Ницше же, беря болезнь в свои руки, осознаёт свою «упорную волю к здоровью» (ЧСЧ, 235): «Вперёд! — говорил я себе, — завтра ты будешь здоров; сегодня достаточно притвориться здоровым … сама воля к здоровью, актёрское подражание здоровью были моим целительным средством» (14, 388).

А затем Ницше решительным образом начинает осознавать саму свою натуру как здоровое бытие. Правда, в письмах он постоянно жаловался на болезнь, «на боязнь, беспомощность, отчаяние, которые составляют следствие моего здоровья» (Овербеку, 12.

85); уже в конце он назвал свои ранние годы «годами декаданса» (Гасту, 7.4.88). Но вопреки всем болезням его основным убеждением было следующее: «Я сам взял себя в руки, я сам сделал себя наново здоровым: условие для этого … — быть в основе здоровым.

Существо типически болезненное не может стать здоровым, и ещё меньше может сделать себя здоровым; для типически здорового, напротив, болезнь может даже быть энергичным стимулом к жизни» (ЭХ, 699–700). «То, как я бываю больным и здоровым, составляет хорошую сторону моего характера» (12, 219).

«Во мне нет ни одной болезненной черты; даже в пору тяжёлой болезни я не сделался болезненным» (ЭХ, 720).

Источник: https://sv-scena.ru/Buki/Nitsshye-Vvyedyeniye-v-ponimaniye-yego-filosofstvovaniya.71.html

Психическое заболевание фридриха ницше: нейросифилис или лобно-височная деменция?

Отношение Ницше к болезни.

После первого психотического эпизода в 1889 году (в возрасте 44 лет) Ницше был госпитализирован в психиатрическую больницу. Он находился там с перерывами вплоть до самой смерти 25 августа 1900 года.

Философу был установлен диагноз третичного мозгового сифилиса (ТМС), который был подтвержден в других клиниках Германии и до сих пор остается общепринятым.

Anamnesis morbi et vitae

Ученый родился после нормальной беременности 15 октября 1844 года. Ранние годы его жизни не отличались какими-либо особенностями, в школе он учился посредственно.

Впоследствии Ницше обучался в Боннском и Лейпцигском университетах, в возрасте 24 года (1869 г.

) был назначен профессором филологии в Базельском университете, то есть еще до завершения своего доктората.

Мыслитель ушел в отставку в 1879 году в связи с болезнью и стал вести жизнь “странствующего философа” в различных областях итальянской Ривьеры, швейцарских Альп, а в 1888–1889 гг. — в Турине.

В детстве у него были обнаружены миопия и анизокория. Осенью 1887 года (в возрасте 43 лет) при офтальмоскопии был выявлен центральный хориоретинит.

В школьной медицинской карточке Ницше неоднократно упоминается ревматизм, ревматические боли в области шеи, головные боли, диарея и застойные явления.

Mobius предоставил подробный отчет о его мигренозных приступах с характерной “фортификационной” аурой, иногда продолжавшихся по несколько дней. Сам мыслитель говорил, что иногда его мигренозные головные боли продолжались суммарно до 118 дней на протяжении года.

В его семье имеются данные об отягощенном психиатрическом анамнезе (тетя, сестра Елизавета). Две тети по материнской линии страдали психическими заболеваниями, одна из них совершила самоубийство. У одного из дядьев по материнской линии после 60 лет также нарушилась психика, второй, вероятно, умер в доме для умалишенных.

Отец философа отошел в мир иной в возрасте 35 лет. Он страдал необычными “состояниями”, во время которых Хотя Ницше раньше одевался очень изысканно, в тот период жизни он перестал следить за своей внешностью. Вместе с тем, философ не теряет своего творческого воодушевления и в декабре 1888 года переделывает свой трактат “Эссе Homo”.

Хотя его почерк и ухудшился, он продолжает виртуозно играть на фортепиано.

Впоследствии болезненные идеи величия становятся очевидными. Мыслитель называет свою книгу “Так сказал Заратустра” “самой фундаментальной в мировой культуре”.

Суть и тон его эпистолярного наследия с октября 1888 года по январь 1889 года отражают нарастание признаков мегаломании, когда он подписывает корреспонденцию именами “Феникс”, “Антихрист” и ”Чудовище”.

Письма становятся все более антинемецкими и антирелигиозными, а в декабре Ницше пишет личные послания кайзеру Вильгельму и канцлеру Бисмарку. Его идеи в то время не носили меланхолический характер, а скорее становились все более иррациональными.

В начале 1889 года ученый считает себя организатором конгресса европейских монархов и посылает приглашение на него итальянскому королю Умберто II, секретарю папы римского Мориани и герцогам Баденским.

Он становится возбужденным и дезориентированным, он громко говорит сам с собой, поет и играет на фортепиано, теряет понимание ценности денег, пишет фантастические письма, подписываясь именами “Распятый” и “Дионис”. Его друг Овербек очень эмоционально описывает изменения в поведении ученого, при этом упоминая наличие бреда.На железнодорожном вокзале Ницше хочет всех обнимать, но успокаивается, когда сопровождающие говорят ему, что такое поведение не достойно уважаемого человека.

Ницше был госпитализирован в Базельскую психиатрическую больницу 10 января 1889 года.

Обследование в Базеле (10 января 1889 года)

При неврологическом обследовании правый зрачок пациента был шире левого, но реакция на свет не утрачена и симметрична. Со стороны других черепно-мозговых нервов отмечалось также сходящееся косоглазие и легкая сглаженность правой носогубной складки. Сухожильные рефлексы — повышены.

Психическое состояние больного оставалось далеким от нормального. Мыслитель чувствует большой подъем и считает себя нездоровым на протяжении всего лишь 8 последних дней. Критика относительно собственной болезни отсутствует.

Обследуемый несколько дезориентирован и многословен, утром у него наблюдаются эпизоды возбуждения и громкое пение. Аппетит хороший. Ночью пациент не спит и постоянно говорит, при этом отмечается скачка идей. Ницше называет себя “туринским тираном”.

Он снимает свой жилет и плащ, бросает их на пол, падает на них, кричит и поет. 18 января 1889 года его переводят в психиатрическую больницу города Йена.

Обследование при госпитализации в психиатрическую больницу города Йена (18 января 1889 года)

При физикальном обследовании обнаружен небольшой рубец справа от уздечки и незначительное увеличение паховых лимфоузлов. Неврологическая симптоматика ограничивалась легким сужением левой глазной щели по сравнению с правой, но при произвольном сокращении они были симметричны.

Зрачки — асимметричны, причем правый шире. Левый зрачок реагировал при проверке зрачкового рефлекса и аккомодации, правый — не реагировал на содружественный зрачковый рефлекс при сохраненной аккомодации.

Правый угол рта несколько опущен вниз, отмечалась девиация языка вправо, со стороны остальных черепно-мозговых нервов патологии не отмечалось. При ходьбе пациент поднимал левое плечо и опускал правое, при поворотах размахивал руками, но проба Ромберга оставалась без особенностей.

Физиологичные рефлексы в целом трактовались как оживленные, слева отмечался клонус стопы, патологических рефлексов стопы не наблюдалось.

Психиатрические симптомы выглядели следующим образом. Больной величественно вошел в комнату и поблагодарил всех присутствующих за “потрясающий прием”. Он часто кланялся, не ориентировался в пространстве (думал, что находится в Турине или Наумбурге), но узнавал других.

Критика относительно собственной болезни отсутствует. Ницше много жестикулировал, говорил в приподнятом тоне, путал французские и итальянские слова, неоднократно пытался пожать руку лечащему врачу.

Отмечалась выраженная скачка идей, пациент говорит о своих несуществующих музыкальных произведениях и слугах, аппетит очень повышен.

Во время пребывания в клинике с 18 января 1889 года по 24 марта 1890 года мыслитель не ориентировался во времени и пространстве. Он создавал много шума, его часто изолируют.

Больной требует исполнения своих музыкальных композиций, иногда страдает приступами гнева, во время которых толкает других пациентов, и бессонницей, купирующейся амиленгидратом и хлоралгидратом.

Ницше считает себя Фридрихом Вильгельмом II, герцогом Кумберлендским или кайзером, санитара часто называет Бисмарком.

Иногда он мочится в собственные ботинки, время от времени утверждает, что его хотят отравить, в другой раз — разбивает окно, якобы увидев за ним пушку. Сгоряча пациент разбивает стакан с водой, чтобы “защитить себя осколками”, время от времени прячет бумагу и другие мелкие вещи, а также страдает копрофагией.

Последние годы

24 марта 1890 года ученого выписывают под наблюдение его матери. На тот момент он не узнавал даже своих друзей, включая Дойссена. Последний описал больного, подолгу задумчиво сидящего на веранде, иногда говорящего самим с собою о лицах и ситуациях школьных лет.

Кезелиц в письме к Овербеку от 17 февраля 1892 года пишет, что Ницше в основном апатичен, реагирует на внешние вербальные раздражители только улыбкой или легким кивком головы. Он потерял музыкальные способности и память, при этом ориентировался в событиях сегодняшнего дня и не имел никаких желаний.

Больной самостоятельно не может встать с кресла, однако во время ходьбы посторонняя помощь не требуется. После посещения школы, в которой учился, пациент не узнал места, вместе с тем его физическое состояние было очень хорошее. В 1894 году Дойссен отмечает, что философ выглядит неплохо, но никого не узнает и у него ухудшилась речь.

Сестра Ницше, ухаживавшая за ним, писала, что с 1897 года он лишь тихо сидел в кресле. Умер мыслитель 25 августа 1900 года.

 

Где и когда Ницше подхватил сифилис, остается предметом догадок. Mebius ссылается на собственную информацию, согласно которой мыслитель якобы заразился в публичном доме Лейпцига или Генуи.

Janz подвергал это сомнению, приняв во внимание тот факт, что ученый часто консультировался у врачей относительно своих проблем со здоровьем и сам факт заражения был бы выявлен довольно рано.

Тот же автор выражает сомнения относительно половой ориентации философа, по его мнению, он, вероятно, вообще не имел сексуальных контактов с женщинами, включая проституток.

Ницше сказал Дойссену, случайно заставшему его в одном из кельнских борделей, что зашел туда всего лишь для того, чтобы поиграть на фортепиано. Таким образом, доказательства в пользу первичного инфицирования сифилисом остаются противоречивыми.

Бред (часто это первое проявление ЛВД) может касаться ревности, соматизации, религии, быть достаточно причудливым, но никогда не связан с преследованием. При указанной болезни не наблюдается бреда воздействия и слуховых галлюцинаций.

Если они и были у философа, то носили преимущественно религиозный характер (называл себя “Антихристом”, “Дионисом” и “спасителем мира”) или вообще не укладывались в какие-либо шаблоны (разбить стакан с водой, чтобы “защититься осколками”).

При этом настроение преимущественно эйфорическое, сопровождается неадекватной шутливостью, повышенной самооценкой и тревожностью, что напоминает гипоманию (записи при госпитализации Ницше).

За 8 месяцев мыслитель написал 6 трактатов, в частности “Ницше против Вагнера”, “Желание власти” и “Эссе Homo”.

Сокращенное изложение. M. Orth, M.R. Trimble
Acta Psychiatrica Scandinavica, 2006: 439-445

 http://msvitu.com/archive/2007/august/article-8-ru.php?lang=ru

Источник: https://dr-serbsky.livejournal.com/5469.html

Философия здоровья Фридриха Ницше

Отношение Ницше к болезни.
Недавно обсуждали идею о том, чтобы выбирать известных людей и писать об их системе здоровья, отношению к здоровью и к болезни. Это могут быть любые известные люди, вы можете в х писать имя того, чью систему здоровья хотели бы увидеть. А начать эту рубрику мне хочется с Фридриха Ницше.

При этом меня привлекает не столько система здоровья, сколько философско-физиологическое восприятие болезни и дискомфорта как условия роста личности, как точка опоры. Думаю, это может вдохновить многих на изменения, вы можете воспринять вашу болезнь как точку опоры, как бесценный опыт и путь преодоления.

Как писал сам Ницше, «мыслитель не может действовать иначе, как превращать свои физические состояния в интеллектуальнейшие формы — данный акт трансформации и является философией».

Философия здоровья Фридриха Ницше.

“Культ страдания, великого страдания – разве не знаете вы, что только этот культ вел до сих пор человека в высь”, – когда Фридрих Ницше произносил эти слова, он определенно знал, о чем говорил. Великий мыслитель сам был обречен на физические и духовные муки всю свою жизнь. Ницше, по сути дела, вынужден был заново сделать сам себя.

Он не хотел быть ни креатурой Бога, ни функционером государства, ни «жертвой» карьеры профессора. Считается, что причиной тому стала его болезнь. Однако всякий больной мечтает о возвращении здоровья и снова хочет вести тот образ жизни, который и привел его к болезни. Ницше же воспринял болезнь как величайший урок. Опыт болезни он превратил в философский метод. 

«Рассматривать с точки зрения больного более здоровые понятия и ценности, и наоборот, с точки зрения полноты и самоуверенности более богатой жизни смотреть на таинственную работу инстинкта декаданса — таково было мое длительное упражнение, мой действительный опыт, и если в чем, так именно в этом я стал мастером. Теперь у меня есть опыт, опыт в том, чтобы перемещать перспективы: главное основание, почему одному только мне, пожалуй, стала вообще доступна «переоценка ценностей».  

Именно Фридрих Ницше сделал широкое обобщение относительно связи своего гения с болезнью, давшее его последователям основание считать гениальность болезнью.

Ницше выразил эту мысль следующим образом: «Художника рождают исключительные обстоятельства, они глубоко родственны болезненным явлениям и связаны с ними; так что, видимо, невозможно быть художником и не быть больным». Причиной смерти Ницше является не помешательство, а тяжелая наследственная форма височно-лобной деменции.

“Существование стало для меня мучительным бременем, и я давно покончил бы с ним, если бы терзающий меня недуг и необходимость ограничивать себя решительно во всем не давали мне материала для самых поучительных экспериментов и наблюдений над сферою нашего духа и нравственности…

Постоянные изнурительные страдания; многочасовые приступы дурноты, какие бывают при морской болезни; общая расслабленность, чуть ли не паралич, когда я чувствую, что язык у меня отнимается, и в довершение всего жесточайшие припадки, сопровождаемые неудержимой рвотой (в последний раз она продолжалась трое суток, без минуты облегчения.

Я думал, что не выдержу этого. Я хотел умереть)… Как рассказать вам об этой всечасной муке, об этой непрекращающейся головной боли, о тяжести, которая давит мне на мозг и на глаза, о том, как все тело мое немеет от головы до кончиков пальцев на ногах!”

Ницше благодарен болезни за участие в его духовном развитии, сыгравшее решающую роль в его жизни.

Занимаясь филологией, выполняя обязанности профессора, отдавая дано уважения  Вагнеру и Шопенгауэру, разделяя все эти идеалистически-романтические взгляды, он, сам того не замечая, хотел уклониться от своей подлинной миссии — оглядываясь назад он так понимает все с ним произошедшее: «Только болезнь привела меня к разуму» …

«Болезнь — это всегда ответ, который приходит, когда мы хотим усомнится в своем праве на свою задачу, когда мы так или иначе пытаемся облегчить ее для себя . Именно за наше попустительство себе нам приходится платить самым суровым образом!» 

Ницше развивает взгляд на здоровье и болезнь, отличный от классической философской традиции, где здоровье – это гармония противоположностей, спокойствие и благополучие. По мысли Ницше, здоровье есть динамический процесс, борьба за здоровье, предполагающая противника в лице болезни. Болезнь – необходимое условие, элемент отталкивания, преодоления и становления здоровья. Тело человека – это место, где развертывается борьба за здоровье, оно трактуется Ницше как основа индивидуальности человека, тем самым преодолевается известный объектный подход к человеку, имеющий место в медицине сегодня.

О важности темы здоровья в жизни и философии Ницше свидетельствует следующее его признание: «… я сделал из моей воли к здоровью, мою философию

». Понимание здоровья у Ницше иное. Ему, тому, которому всей своей жизнью выпало реально сражаться с то подступающей, то отступающей болезнью, здоровье невозможно было представить без борьбы за здоровье. В его интерпретации здоровье всегда активно противостоит разрушительной силе болезни. Можно сказать, что если подход древних делал акцент на результате, «здоровье как цели», то Ницше подчеркивает в проблеме здоровья сам процесс его достижения. 

Здоровье организма мыслится не как отсутствие болезни – случай недосягаемый в реальности, но как мера, до которой болезнь может быть допущена и в конечном счете преодолена. Здоровье – это проверка на прочность, самопреодоление как условие становления и развития. Медицина, предлагаемая Ницше, не совпадает с расхожей психотерапией.

Его принцип состоит в том, что надо жить, а не лечиться: здоровая жизнь состоит в абсолютном одиночестве, отказе от привычных условий жизни, от заботы о себе и лечения. Ницше пишет: «.удачный человек приятен нашим внешним чувствам, он вырезан из дерева твердого, нежного и вместе с тем благоухающего.

Ему нравится только то, что ему полезно; его удовольствие, его желание прекращается, когда переступается мера полезного. Он угадывает целебные средства против повреждений, он обращает в свою пользу вредные случайности; что его не губит, делает его сильнее. «Надо жить со своими болезнями. Проблема в том, чтобы жить, а не лечиться».

«Энергия к абсолютному одиночеству, отказ от привычных условий жизни, усилие над собою, чтобы больше не заботиться о себе, не служить себе и не позволять себе лечиться, — все это обнаруживает безусловный инстинкт-уверенность в понимании, что было тогда прежде всего необходимо.

Я сам взял себя в руки, я сам сделал себя наново здоровым: условие для этого — всякий физиолог согласиться с этим — быть в основе здоровым. Существо типически болезненное не может стать здоровым, и еще меньше может сделать себя здоровым; для типически здорового, напротив, болезнь может даже быть энергичным стимулом к жизни, к продлению жизни.

Так фактически представляется мне теперь этот долгий период болезни: я как бы вновь открыл жизнь, включил себя в нее, я находил вкус во всех незначительных вещах, тогда как другие не легко могут находить в них вкус, я сделал из моей воли к здоровью, к жизни, мою философию»

Болезнь как ключ к здоровью

Способ справляться с болезнью путем использования ее в любой форме в качестве незаменимого средства познания, равно как и способ преодоления возникающего при болезни нигилистического мышления, предполагают, согласно Ницше, подлинное здоровье, а именно: здоровье, которое вынуждает предаваться «на время телом и душою болезни» , здоровье, которое «даже не может обойтись без болезни как средства и уловляющего крючка для познания» .

«Тот, чья душа жаждет пережить во всем объеме прежние ценности и устремления нуждается для этого в великом здоровье — в таком, которое не только имеют, но и постоянно приобретают и должны приобретать, ибо им вечно поступаются, должны поступаться». Это здоровье как бы включает в себя болезнь, оно не способно став болезнью не сделать эту болезнь средством для достижения самого себя. Критерием этого здоровья духа является, «мера болезни, которую он может принять в себя и преодолеть — сделав здоровым» . Так как к подлинному здоровью этот путь ведет только через болезнь, Ницше, как он полагает, обнаруживает, что «именно болезненные писатели (а к ним относятся, к сожалению, почти все великие) выдерживают в своих сочинениях гораздо более уверенный и ровный здоровый тон, потому что лучше физически сильных людей понимают философию душевного здоровья и выздоровления». Из этих принципов толкования видно, как Ницше понимает свою собственную болезнь: как симптом своего великого всепобеждающего здоровья.

Проявляется это для него в первую очередь в его постоянной воле к здоровью. «Если следует что-нибудь вообще возразить против состояния болезни, против состояния слабости, так это то, что в нем слабеет действительный инстинкт исцеления, а это и есть инстинкт обороны и нападения в человеке».

Ницше же, беря болезнь в свои руки, осознает свою «упорную волю к здоровью»: «Вперед! — говорил я себе,—завтра ты будешь здоров; сегодня достаточно притвориться здоровым . сама воля к здоровью, актерское подражание здоровью были моим целительным средством».

Закономерно, что в понимание здоровья Ницше вносит момент борьбы, стремления и преодоления.

B соответствии с тезисом, что «воля к власти может проявиться только тогда, когда встречает противодействие; она, следовательно, ищет того, что может оказать ей сопротивление…», здоровье оказывается непредставимым без борьбы за здоровье. Для Ницше здоровье и болезнь не существуют отдельно друг от друга.

«Сообразно с формами сопротивления, оказываемого известной силе в ее стремлении к могуществу, должна возрастать и возможность постигающих ее на этом пути неудач и роковых случайностей, а поскольку всякая сила может проявиться только на том, что оказывает сопротивление, в каждое наше действие необходимо входит ингредиент неудовольтствия.

Но неудовольствие это действует как новое возбуждение к жизни и укрепляет волю к власти!» Таким образом, во-первых, болезнь оказывается условием здоровья, поскольку здоровью, чтобы быть, необходимо отталкиваться от болезни, сопротивляться; а во-вторых, и здоровье и болезнь предстают как активные динамические процессы. Как препятствие и сопротивление «…болезнь может даже быть энергичным стимулом к жизни, к продлению жизни…». В связи с этим по-новому высвечивается роль болезни в жизни человека. Она необходимое звено в жизни человека. В другой связи и по другому поводу Ницше писал: «…заблуждение является, быть может, вообще необходимым условием наблюдения».

Применяя эти слова к болезни и здоровью, можно считать болезнь необходимым условием здоровья человека. Болезнь – не то, чего следует избегать, но то, что с необходимостью следует пережить, а может быть, как в случае с Ницше, превратить болезнь в позитивное основание жизни и творчества.

Очищение души от всего дурного было глубоко ему чуждо: очищаясь от страданий, горя, смерти, — останавливают жизнь. Тело есть движитель жизни, заключающий в себе «волю к могуществу», избыток сил.

Ницше пишет: «Наконец, открытым остается еще и большой вопрос: в состоянии ли мы обойтись без заболевания даже в том, что касается развития нашей добродетели, и не нуждается ли больная душа, ничуть не менее здоровой, в нашей жажде познания и самопознания: короче, не есть ли исключительная воля к здоровью предрассудок, трусость и, пожалуй, некое подобие утонченнейшего варварства и отсталости». 

Свою задачу Ницше видел в том, чтобы представить болезнь как активную, интерпретирующую силу, выступающую необходимым основанием жизни и здоровья. Здоровье у Ницше выступает как цель, идеал, к которому необходимо стремиться, за который необходимо бороться. В действительности мы имеем дело с борьбой за здоровье.

А борьба необходимо предполагает противоположную сторону – болезнь, патологию. Таким образом, диалектика здоровья и болезни проявляется в том, что патология становится потенциально укрепляющей здоровье человека.

«Если следует что-либо возразить против состояния болезни, против состояния слабости, так это то, что в нем слабеет действительный инстинкт исцеления, а это и есть инстинкт обороны и нападения в человеке».

Соответственно тому, что Ницше писал о теле как индивидуальных телах, говоря о его здоровье, Ницше замечает: «Здоровья в себе не существует, и все попытки определить такого рода предмет кончаются плачевной неудачей.

Чтобы установить, что собственно означает здоровье для твоего тела, надо свести вопрос к твоей цели, твоему кругозору, твоим силам, твоим склонностям, твоим заблуждениям и в особенности к идеалам и химерам твоей души. Посему существуют неисчислимые здоровья тела, и чем более снова позволяют единичному и уникальному поднимать голову, чем больше отучиваются от догмы о «равенстве людей», тем скорее должно исчезнуть у наших медиков понятие нормального здоровья, вмест с нормальной диетой и нормальным протеканием заболевания». 

Понятия болезни и здоровья предстают перед Ницше в странной двусмысленности: болезнь, поддерживаемая собственно здоровьем (здоровьем внутреннего мира, или экзистенции) и стоящая у него на службе, сама является признаком этого здоровья. Здоровье в медицинском смысле, свойственное бессубстанциальному существу, становится признаком собственно болезни. Подобная взаимозаменяемость слов «здоровый» и «больной» влечет за собой кажущееся противоречие в суждениях Ницше, который одинаково решительно высказываются как против удовлетворенности собственным здоровьем в пользу ценности болезни, так и против всего болезненного в пользу ценности здоровья. Вновь и вновь он с презрением выступает против тупости тех, кто, ощущая в себе здоровье, отворачивается от всего им чуждого: «бедные, они и не подозревают, какая мертвецкая бледность почиет на этом их „здоровье”, как призрачно оно выглядит»; он дает характеристику методам филистеров от образования, которые «изобретают для своих привычек, взглядов, симпатий и антипатий действительную во всех случаях формулу „здоровье” и устраняют всякого неудобного нарушителя спокойствия, подозревая его в болезненности и эксцентричности». В связи с этим Ницше констатирует: «это роковой факт, что „дух” с особенной охотой нисходит обыкновенно на „больных и бесплодных”». Эти формулировки не должны вводить в заблуждение относительно того, что вся философия Ницше, как он ее мыслит, направлена именно против болезни, за здоровье, и что он сам стремится к преодолению всего болезненного. Возможным это противоречие становится опять-таки благодаря тому, что в слово «здоровье» вкладывается различный смысл. Смысл этот, как признает Ницше, многозначен не случайно. «Здоровья в себе не существует… Чтобы установить, что собственно означает здоровье для твоего тела, надо свести вопрос к твоей цели должно исчезнуть понятие нормального здоровья . Конечно, здоровье одного могло бы выглядеть здесь так, как противоположность здоровья у другого». «Не стоит даже и думать, что, скажем, здоровье есть некая твердая цель …» . «Здоровье и болезнь не представляют собой чего-то существенно друг от друга отличающегося . Не нужно делать из них различных принципов или сущностей… Фактически между этими двумя родами бытия существует только разница в степени». Таким образом, у Ницше в его экзистенциальном толковании определяющей является идея здоровья, имеющая не биологические или медицинские основания, а ориентированная на ценность человека согласно его экзистенциальному рангу в целом. Только в этом смысле обретают содержание эти удивительные рассуждения, в которых Ницше как бы овладевает своей болезнью: он отдается ей, он останавливает ее, он ее преодолевает. Это можно проследить в деталях. Болезнь, как бы она ни проявлялась, для Ницше всегда остается неопределенной по своему смыслу. Все зависит от того, что с ней сделает экзистенция: «Болезнь есть неуклюжая попытка выздороветь: мы должны посредством духа прийти на помощь природе». Поэтому Ницше вновь и вновь истолковывает свою непрекращающуюся болезнь, причем так, как если бы он ее преодолевал: он как бы ставит ее себе на службу, познает ее опасности и берет верх, если не над нею, то над этими опасностями. Болезнь, поставленная Ницше себе на службу, как он полагает, не только сделала возможным своеобразие его нового мышления: «Болезнь дала мне также право на совершенный переворот во всех моих привычках . она одарила меня принуждением к бездействию, к праздности, к выжиданию и терпению … Но ведь это и значит думать!» … , но и сама стала средством опыта и наблюдения. Он сообщает своему врачу, что «именно в этом состоянии страдания . произвел поучительные опыты и поставил эксперименты в духовно-нравственной области: эта радость жажды познания возносит меня на ту высоту, где я побеждаю всякую муку и безнадежность», и уже в «Ecce homo» он вспоминает:

«Среди пытки трехдневных непрерывных головных болей, сопровождавшихся мучительной рвотой со слизью, я обладал ясностью диалектика par excellence, очень хладнокровно размышлял о вещах, для которых в более здоровых условиях не нашел бы в себе достаточно утонченности и спокойствия, не нашел бы дерзости скалолаза» . В конце концов он стал воспринимать болезнь как толчок, направивший его, освободившегося от всех внешних устоявшихся моментов, от всех ложных идеалистических самоочевидностей, не нуждающегося в религии и искусстве, на путь, где он стал действительно зависеть только от самого себя: «Что касается мук и отречений, то моя жизнь последних лет может сравниться с жизнью любого аскета, который когда-либо жил … только полное одиночество врервые позволило мне открыть мои собственные дополнительные ресурсы» . 

Заключение.

способ справляться с болезнью путем использования ее в любой форме в качестве.

Выздоровление, здоровье означает больше, чем достижение нормального жизненного состояния, не просто превращение, а нечто бесконечно большее: это – восхождение, возвышение и утончение: из болезни выходит человек “с повышенной чувствительностью кожи, с утонченным осязанием, с обостренным для радостей вкусом, с более нежным языком для хороших вещей, с более веселыми чувствами и с новой, более опасной неискушенностью в наслаждении”, детски простодушным и в то же время в тысячу раз более утонченным, чем когда бы то ни было.

И это второе здоровье, стоящее позади болезни, не слепо воспринятое, а страстно выстраданное, насильно вырванное, сотнями вздохов и криков купленное, это “завоеванное, вымученное” здоровье в тысячу раз жизненнее, чем тупое самодовольство всегда здорового человека. И тот, кто однажды изведал трепетную сладость, колючий хмель такого выздоровления, сгорает жаждой пережить его вновь; он вновь и вновь бросается в огненный поток горящей серы, пылающих мук, чтобы вновь достичь “чарующего чувства здоровья”. Золотистого опьянения, которое для Ницше в тысячу раз слаще, чем обычные возбуждающие средства – никотин и алкоголь.

Фридриху Ницше удалось не просто стоически следовать собственному призыву amor fati, но превратить страдание в источник высочайшей духовной активности. Заратустра — человеческая реакция на судьбу, на боль, на бесконечное страдание.

Ницше глубоко проникся мистической идеей, что страдание — наинадежнейший путь к постижению высших истин бытия. Лишь дойдя до крайней точки изнеможения, мистик способен обрести в себе источник освобождения и утешения. Одно из открытий Ницше: боль, страдание не оставляют подвижнику права на поражение.

Даже слабость человеческую следует преобразовать в силу — силу духа.

Источники. http://www.proza.ru/2013/02/01/1113 Е.И. АВЕРКИНА ФРИДРИХ НИЦШЕ О ЗДОРОВЬЕ ЧЕЛОВЕКА Марков Б. В.. Человек, государство и Бог в философии Ницше.— СПб.: «Владимир Даль».— 788 с., 2005M. Orth, M.R.

Trimble Acta Psychiatrica Scandinavica, 2006: 439-445 http://msvitu.com/archive/2007/august/article-8-ru.php?lang=ru

“,”author”:null,”date_published”:null,”lead_image_url”:”https://4.bp.blogspot.com/-xntDUJv4NTs/WD7BM0B6YJI/AAAAAAAANBg/5wauMpoOzAoESKwP3kzoElwvEUscX1Z4gCLcB/w1200-h630-p-k-no-nu/Nietzsche.png”,”dek”:null,”next_page_url”:null,”url”:”https://www.beloveshkin.com/2016/11/filosofiya-zdorovya-fridrikha-nicshe.html”,”domain”:”www.beloveshkin.com”,”excerpt”:”Философия здоровья Ницше.”,”word_count”:2794,”direction”:”ltr”,”total_pages”:1,”rendered_pages”:1}

Источник: https://www.beloveshkin.com/2016/11/filosofiya-zdorovya-fridrikha-nicshe.html

Отношение Ницше к болезни.: Следует отличать вопрос о том, как Ницше относился к своим

Отношение Ницше к болезни.
Следует отличать вопрос о том, как Ницше относился к своим заболеваниям, рассматриваемым или предполагаемым с точки зрения медицины, от совершенно иного вопроса о том, как «болезнь» и ее функции в существенных моментах его жизни истолковывались им экзистенциально.

Если в первую очередь мы задаем вопрос о том, как Ницше относился к своим заболеваниям, как воспринимал и оценивал их с точки зрения медицины, то следует опять-таки различать, во-первых, телесные недомогания и серьезные нарушения здоровья, имевшие место с 1873 г.

, во-вторых, психические изменения, вызванные не диагностируемым медицинскими средствами «биологическим фактором» и начавшие проявляться с 1880 г., в-третьих, психоз конца 1888 г. и его предвестники в течение последнего года.

Все это соответствует вопросу об отношении больного к своей болезни, которое играет такую важную роль во всяком лечении, и вопросу о понимании больным своей болезни, характер которого является для психиатра отличительным признаком того или иного душевного заболевания.

Это всегда вопрос о том, как сам больной относится к точке зрения медицины, которую он как человек, находясь в данном положении, вынужден принять, или которую в силу природы самой болезни отторгает. Применительно к Ницше мы задаем эти вопросы по каждому из трех названных аспектов.

(1). То, как Ницше относится к своим заболеваниям, проявляющимся в виде телесных недугов (приступов, нарушений зрения, головных болейит. д.), поначалу соответствует духу эпохи: он консультируется у врачей, специалистов, авторитетов, полагая, что те назначают лечение только на основе рационального знания.

Но поскольку некоторые врачи применяют терапию не только тогда, когда она рационально обоснована, а всегда, как будто осмысленное, т. е. целенаправленно действующее лечение возможно в любом, а не только в особом, исключительном случае, то Ницше прошел множество курсов лечения, каждый из которых не приносил результатов.

Помимо выполнения врачебных рекомендаций Ницше сам проводил терапию, опираясь на результаты самнаблюдения и на рекомендации, которые он вычитывал из самых различных источников.

Подобно тем врачам, которые мыслят в духе позитивизма и превозносят авторитет науки, он порой смешивал рациональные, эмпирически подтвержденные методы и позитивистские идеи относительно возможностей науки. Определенного успеха он, пожалуй, добился, когда, используя точные метеорологические данные, методически выбирал для себя самый благоприятный климат.

В остальном его жизнь сопровождалась неизбежно неясными по своим целям и спорными по своей эффективности опытами и экспериментами: «На камине у Ницше в Базеле стояли всевозможные микстуры, при помощи которых он сам себя лечил»,— сообщает Овербек уже о времени, датируемом 1875 г. (Bernoulli I, 167).

Позднее он таким же образом употреблял всякого рода медикаменты, соли, прежде всего эффективные даже с рациональной точки зрения снотворные (значительные дозы хлоралгидрата, при которых регулярное употребление этого снотворного оказывается сомнительным по своей пользе), наконец, возможно, полученную от некоего голландца настойку, содержащую гашиш.

Порой он гордился своим медицинским «изобретением»: «Доктор Брейтинг к моему ликованию вновь прописал мне Kali Phosphoric35, который первым в медицинских целях применил я; он с тех пор имел наилучшую возможность убедиться в его эффективности. Таким образом, я являюсь изобретателем своего собственного лекарства. Точно так же я горжусь своим рациональным способом лечения тифа последней зимой …» (Овербеку, 27. 10. 83).

Однако достижением Ницше является не эта дань медицинским иллюзиям, которые в целом все-таки оставались для него случайными и несущественными, но то, что он вопреки всему избавился от постоянных советов, забот и опеки со стороны врачей.

Это избавление есть часть того самолечения, которое даже при самых тяжелых болезненных состояниях предохраняло Ницше от того, чтобы в своем мышлении и поведении он ориентировался на болезнь как на содержание жизни.

Гибели от органического процесса он избежать не мог, но, пожалуй, надолго избежал всевозможных истерий, неврозов, страхов и хлопот.

Что касается прогноза, то в медицинском смысле Ницше заблуждался. В то время (1880), когда вот-вот должно было наступить улучшение физического состояния и только начинался великий расцвет ницшевской мысли, он написал прощальное письмо М. фон Мей- зенбуг (14. 1. 80): «По некоторым признакам уже довольно близок спасительный для меня удар». О предстоящей кончине он писал и другим. (2)

. Биологический фактор, который, как мы полагаем, начинает проявляться у Ницше с 1880 г., естественно, в этой форме не мог стать для него темой, разве только когда он с удивлением постфактум констатирует предшествующее новым идеям изменение своего «вкуса».

Однако возможная связь духовного творчества с психическими и биологическими процессами порой попадала в поле зрения такого трезвого наблюдателя, как он. Сама направленность такого рода рассмотрения не была ему чужда, однако содержание его было произвольно.

Так, например: «Вчера я высчитал, что кульминации моего „мышления и сочинительства” („Рождение трагедии” и „Заратустра”) совпадают с пиком магнитной активности солнца,— и наоборот, мое решение относительно филологии (и Шопенгауэра) — своего рода само-помешательство — и равным образом „Человеческое, слишком человеческое” (одновременно самый тяжелый кризис моего здоровья) — со спадом» (Гасту, 20. 9. 84). (3)

. О психическом заболевании Ницше ничего не знал (едва ли он когда-нибудь имел возможность ознакомиться с тем, как больные параличом воспринимают свою болезнь) и не ожидал ее. В 1888 г.

, когда изменения жизнеощущения и предельное напряжение стали предвестниками вскоре охватившего его безумия, он сохра- нял неколебимую уверенность в своем здоровье. Ницше никогда не принимал в расчет возможность сойти с ума, но часто ждал скорой смерти, удара и т. п. Однажды он напишет Овербеку (4. 5.

85): «порой я начинаю подозревать, что ты, возможно, считаешь автора „Заратустры” спятившим. Опасность, которая мне грозит, действительно очень велика, но она не того рода».

Выясняя, какое значение имеет болезнь в его жизни, Ницше только в качестве внешнего обстоятельства принимает в соображение тот факт, что любая болезнь может дать и определенные преимущества.

Болезнь позволила Ницше уйти на пенсию, принеся тем самым желанное освобождение от службы; в той ситуации, которая у него возникла с людьми, она способствовала тому, что людей и дела, которые становились ему чужими, он оставлял весьма безболезненно: «она избавила меня от всякого разрыва, всякого насильственного и неприличного шага» (ЭХ, 739).

Поэтому в заболевании Ницше нет совершенно ничего подобного «неврозу цели»; глубоко укорененное, имеющее органические причины, оно давало такие внешние последствия лишь случайным образом.

То, как Ницше объясняет свою болезнь и какую роль приписывает ей в своем духовном творчестве в целом, определяется чем-то другим, а не такого рода соображениями целесообразности или исследующим причинно-следственные связи, наблюдающим отдельные факты и эмпирически проверяемым познанием: «Я теперь уже не дух и не тело, но нечто третье. Я всегда страдаю в целом и от целого. Мое самопреодоление есть в сущности моя самая большая сила» (Овербеку, 31.12. 82). Опираясь на это третье, наподдержи- вающую тело и дух и господствующую над ними экзистенцию, которая проявляется во все вбирающем в себя движении самопреодоления, Ницше истолковывает свою болезнь и свое отношение к ней неким сложным и величественным образом. Это экзистенциальное толкование выходит за рамки категории полезности и терминов медицины и терапии. Болезнь и здоровье начинают ощущаться им в некоем новом измерении.

Понятия болезни и здоровья предстают перед Ницше в странной двусмысленности: болезнь, поддерживаемая собственно здоровьем (здоровьем внутреннего мира, или эк- зистенции) и стоящая у него на службе, сама является признаком этого здоровья. Здоровье в медицинском смысле, свойственное бессубстанциальному существу, становится признаком собственно болезни.

Подобная взаимозаменяемость слов «здоровый» и «больной» влечет за собой кажущееся противоречие в суждениях Ницше, который одинаково решительно высказываются как против удовлетворенности собственным здоровьем в пользу ценности болезни, так и против всего болезненного в пользу ценности здоровья.

Вновь и вновь он с презрением выступает против тупости тех, кто, ощущая в себе здоровье, отворачивается от всего им чуждого: «бедные, они и не подозревают, какая мертвецкая бледность почиет на этом их „здоровье”, как призрачно оно выглядит» (Рождение трагедии [далее — РТ], Ф. Ницше, Сочинения в 2-х тт., т. 1, М., 1997, с.

62); он дает характеристику методам филистеров от образования, которые «изобретают для своих привычек, взглядов, симпатий и антипатий действительную во всех случаях формулу „здоровье” и устраняют всякого неудобного нарушителя спокойствия, подозревая его в болезненности и эксцентричности».

В связи с этим Ницше констатирует: «это роковой факт, что „дух” с особенной охотой нисходит обыкновенно на „больных и бесплодных”» (НР, 16; перевод данного фрагмента исправлен — пер.).

Эти формулировки не должны вводить в заблуждение относительно того, что вся философия Ницше, как он ее мыслит, направлена именно против болезни, за здоровье, и что он сам стремится к преодолению всего болезненного. Возможным это противоречие становится опять-таки благодаря тому, что в слово «здоровье» вкладывается различный смысл.

Смысл этот, как признает Ницше, многозначен не случайно. «Здоровья в себе не существует… Чтобы установить, что собственно означает здоровье для твоего тела, надо свести вопрос к твоей цели . должно исчезнуть . понятие нормального здоровья .

Конечно, здоровье одного могло бы выглядеть здесь так, как противоположность здоровья у другого» (ВН, 590). «Не стоит даже и думать, что, скажем, здоровье есть некая твердая цель …» (11, 221). «Здоровье и болезнь не представляют собой чего-то существенно друг от друга отличающегося .

Не нужно делать из них различных принципов или сущностей… Фактически между этими двумя родами бытия существует только разница в степени» (15, 173).

Таким образом, у Ницше в его экзистенциальном толковании определяющей является идея здоровья, имеющая не биологические или медицинские основания, а ориентированная на ценность человека согласно его экзистенциальному рангу в целом. Только в этом смысле обретают содержание эти удивительные рассуждения, в которых Ницше как бы овладевает своей болезнью: он отдается ей, он останавливает ее, он ее преодолевает. Это можно проследить в деталях.

Болезнь как природное событие даже в таком понимании имеет источник не в себе, но исключительно в природе . Чтобы идти путем такого толкования, нужен совершенно иной уровень мышления, чем уровень отыскания причинно-следственных связей.

В чуждых всякому смыслу чисто природных событиях подразумевается экзистенциальный смысл — причем без каких бы то ни было притязаний утверждать значимость некоей всеобщей причинности (таковая была бы в этом случае магической, сопряженной с суеверием).

С этой точки зрения нечто стремящееся проявиться в экзистенции порождает болезнь, чтобы с ее помощью иметь экзистенциальный эффект. Ницше благодарен болезни за участие в его духовном развитии, сыгравшее решающую роль в его жизни. Занимаясь филологией, выполняя обязанности профессора, отдавая дано уважения Р.

Вагнеру и Шопенгауэру, разделяя все эти идеалистически-романтические взгляды, он, сам того не замечая, хотел уклониться от своей подлинной миссии — оглядываясь назад он так понимает все с ним произошедшее: «Только болезнь привела меня к разуму» (ЭХ, 712) …

«Болезнь — это всегда ответ, который приходит, когда мы хотим усомнится в своем праве на свою задачу, когда мы так или иначе пытаемся облегчить ее для себя . Именно за наше попустительство себе нам приходится платить самым суровым образом!» (8, 202). Но болезнь, призвав Ницше обратно к его задаче, не исчезла. Однако, будучи верен своему толкованию,

Ницше до последнего ждал, что победит ее: «у меня есть задача. Эта задача сделала меня больным, она же опять сделает меня здоровым …» (Овербеку, 12. 11. 87).

Болезнь, как бы она ни проявлялась, для Ницше всегда остается неопределенной по своему смыслу.

Все зависит от того, что с ней сделает экзистенция: «Болезнь есть неуклюжая попытка выздороветь: мы должны посредством духа прийти на помощь природе» (12, 306).

Поэтому Ницше вновь и вновь истолковывает свою непрекращающуюся болезнь, причем так, как если бы он ее преодолевал: он как бы ставит ее себе на службу, познает ее опасности и берет верх, если не над нею, то над этими опасностями.

Болезнь, поставленная Ницше себе на службу, как он полагает, не только сделала возможным своеобразие его нового мышления: «Болезнь дала мне также право на совершенный переворот во всех моих привычках . она одарила меня принуждением к бездействию, к праздности, к выжиданию и терпению … Но ведь это и значит думать!» … (ЭХ, 739), но и сама стала средством опыта и наблюдения.

Он сообщает своему врачу, что «именно в этом состоянии страдания . произвел поучительные опыты и поставил эксперименты в духовно-нравственной области: эта радость жажды познания возносит меня на ту высоту, где я побеждаю всякую муку и безнадежность» (Эйзеру, 1.

80), и уже в «Ecce homo» он вспоминает: «Среди пытки трехдневных непрерывных головных болей, сопровождавшихся мучительной рвотой со слизью, я обладал ясностью диалектика par excellence, очень хладнокровно размышлял о вещах, для которых в более здоровых условиях не нашел бы в себе достаточно утонченности и спокойствия, не нашел бы дерзости скалолаза» (ЭХ, 698).

В конце концов он стал воспринимать болезнь как толчок, направивший его, освободившегося от всех внешних устоявшихся моментов, от всех ложных идеалистических самоочевидностей, не нуждающегося в религии и искусстве, на путь, где он стал действительно зависеть только от самого себя: «Что касается мук и отречений, то моя жизнь последних лет может сравниться с жизнью любого аскета, который когда-либо жил … только полное одиночество врервые позволило мне открыть мои собственные дополнительные ресурсы» (Мальвиде фон Мей- зенбуг, 14. 1. 80).

Но в то же время болезнь приносит с собой новые экзистенциальные опасности.

Она может, как Ницше истолковывает свой опыт, породить отрывающее от всех вещей высокомерие всеразоблачающего познания: когда болезненные состояния учат смотреть «на вещи со страшной холодностью», когда все «маленькие обманчивые чары» жизни исчезают, страдающий человек «с презрением вспоминает .

о мире, в котором живет здоровый человек, мало думая, мало отдавая себе здравого отчета в том, что совершается вокруг него; с презрением вспоминает он о самых благородных, самых любимых им иллюзиях .В этом ужасающем ясновидении .он взывает: „Будь же своим собственным обвинителем .

размышляй о самом себе как судья . Стань… выше своего страдания!”». Тогда гордость того, кто в болезни по крайней мере познает, возмущается как никогда, «в настоящем припадке высокомерия».

Но когда затем наступает «первый рассвет выздоровления», «первым следствием является то, что мы защищаемся против господства нашего высокомерия… „Долой, долой эту гордость! — кричим мы — Она была болезнью, она была припадком!” . Мы опять смотрим на человека и природу более жаждущими взорами . Мы не сердимся на то, что снова начинают играть чары здоровья» (УЗ, 50—52).

Кроме того, болезнь, как ее толкует Ницше, несет в себе ту экзистенциальную опасность, что может привнести в содержание мысли жизнь, т. е.

запечатлеть в ней характер состояний, в которых мыслит больной человек. Вместо того чтобы выталкивать мысль поверх себя, болезнь как бы втягивает ее в себя.

Поэтому Ницше ставит вопрос обо всем философствовании: не были ли эти идеи порождены именно болезнью?

Чтобы освободиться от опасности растворения мысли в служении господствующей болезни, Ницше стремится получить такой опыт болезненных состояний, чтобы на какой-то момент можно было отдаться им, но после этого тем решительней противопоставить себя им как уже познанным.

Он позволяет проявиться в себе каждому состоянию, но ни одному не позволяет одержать над собой верх. Он переживает не только упомянутое высокомерие холодной зоркости в болезни, но и упоение выздоровлением, и, таким образом, смотрит с точки зрения болезни на здоровье, с точки зрения здоровья — на болезнь.

Один раз он помещает идеи под пресс болезни, чтобы увидеть, что тогда из них получится, другой раз подвергает болезненные идеи критике с позиции здоровья. Так Ницше опять оказывается благодарен не желающей уходить болезни: «мне достаточно хорошо известны преимущества, которыми я при моем шатком здоровье наделен в сравнении со всякими мужланами духа.

Философ, прошедший и все еще проходящий сквозь множество здоровий, прошел сквозь столько же философий: он и не может поступать иначе, как всякий раз перелагая свое состояние в духовнейшую форму и даль,— это искусство трансфигурации и есть собственно философия» (ВН, 495).

Болезнь открывает «пути ко многим и разнородным мировоззрениям» (Человеческое, слишком человеческое [далее — ЧСЧ], Ф. Ницше, Сочинения в 2-х тт., т. 1, М., 1997, с. 235). Болезнь становится «наставником в великом подозрении» (ВН, 495).

Способ справляться с болезнью путем использования ее в любой форме в качестве незаменимого средства познания, равно как и способ преодоления возникающего при болезни нигилистического мышления, предполагают, согласно Ницше, подлинное здоровье, а именно: здоровье, которое вынуждает предаваться «на время телом и душою болезни» (ВН, 493), здоровье, которое «даже не может обойтись без болезни как средства и уловляющего крючка для познания» (ЧСЧ, 235). «Тот, чья душа жаждет пережить во всем объеме прежние ценности и устремления . нуждается для этого в великом здоровье — в таком, которое не только имеют, но и постоянно приобретают и должны приобретать, ибо им вечно поступаются, должны поступаться» (ВН, 707). Это здоровье как бы включает в себя болезнь, оно не способно став болезнью не сделать эту болезнь средством для достижения самого себя. Критерием этого здоровья духа является, «мера болезни, которую он может принять в себя и преодолеть — сделав здоровым» (16, 366). Так как к подлинному здоровью этот путь ведет только через болезнь, Ницше, как он полагает, обнаруживает, что «именно болезненные писатели (а к ним относятся, ксожа- лению, почти все великие) выдерживают в своих сочинениях гораздо более уверенный и ровный здоровый тон, потому что лучше физически сильных людей понимают философию душевного здоровья и выздоровления» (СМИ, 260).

Из этих принципов толкования видно, как Ницше понимает свою собственную болезнь: как симптом своего великого всепобеждающего здоровья.

Проявляется это для него в первую очередь в его постоянной воле к здоровью.

«Если следует что-нибудь вообще возразить против состояния болезни, против состояния слабости, так это то, что в нем слабеет действительный инстинкт исцеления, а это и есть инстинкт обороны и нападения в человеке» (ЭХ, 704).

Ницше же, беря болезнь в свои руки, осознает свою «упорную волю к здоровью» (ЧСЧ, 235): «Вперед! — говорил я себе,—завтра ты будешь здоров; сегодня достаточно притвориться здоровым . сама воля к здоровью, актерское подражание здоровью были моим целительным средством» (14, 388).

А затем Ницше решительным образом начинает осознавать саму свою натуру как здоровое бытие. Правда, в письмах он постоянно жаловался на болезнь, «на боязнь, беспомощность, отчаяние, которые составляют следствие моего здоровья» (Овербеку, 12. 85); уже в конце он назвал свои ранние годы «годами декаданса» (Гасту, 7. 4. 88).

Но вопреки всем болезням его основным убеждением было следующее: «Я сам взял себя в руки, я сам сделал себя наново здоровым: условие для этого … — быть в основе здоровым. Существо типически болезненное не может стать здоровым, и еще меньше может сделать себя здоровым; для типически здорового, напротив, болезнь может даже быть энергичным стимулом к жизни» (ЭХ, 699—700).

«То, как я бываю больным и здоровым, составляет хорошую сторону моего характера» (12, 219). «Во мне нет ни одной болезненной черты; даже в пору тяжелой болезни я не сделался болезненным» (ЭХ, 720). В каждой из трех частей, описывающих жизнь Ницше, была продемонстрирована та или иная форма гибели.

Духовное развитие не смогло достичь в творчестве своей цели; осталась бесформенная груда развалин; жизнь Ницше была «по сотне причин вечной проблемой». Его дружеские привязанности привели к опыту одиночества, в такой степени, быть может, еще никем не испытанного.

Болезнь Ницше не только загубила и оборвала его жизнь, но в своем постепенном становлении некоторым образом оказалась ее неотъемлемой частью, так что без этой болезни мы едва ли могли бы себе представить Ницше, его жизнь и творчество.

Кроме того, чрезвычайное, чрезмерное присутствует в жизни Ницше почти во всем: слишком раннее приглашение на должность профессора, доходящее до гротеска отсутствие интереса к нему со стороны издателей, образ жизни fugitivus errans. В условиях полного одиночества в 1888 г. диалектика Ницше усилилась до безграничного отрицания, не противопоставив радикальному Нет ничего, кроме некоего неопределенного Да. Таким образом этот путь не получил продолжения.

Однако до этого в течение последних десяти лет и мистический опыт, раскрывающий достоверность бытия, приходит к завершению: в стихотворении «Солнце садится» из цикла «Дионисовы дифирамбы» Ницше увидел, как окончатся дни его жизни:

Недолго тебе еще жаждать,

сгоревшее сердце!

Обещаньями полнится воздух,

из неизвестных мне уст начинает меня обдувать —

грядет прохлада .

Он говорит, обращаясь к себе: Не утрачивай мощи, отважное сердце! Не вопрошай: зачем?

Его желание: «Веселье, золотое, настань! Ты — смерти наитайнейшее, наисладчайшее предвосхищение!» — сбы- вается: «А вокруг лишь игра и волна. Все, что томило своей тяжестью, кануло в голубое забвение». Он находит свой путь в открытое бытие:

Серебряный, легкий, как рыба, выплывает теперь мой челн.

Источник: https://bookucheba.com/pervoistochniki-filosofii-knigi/otnoshenie-nitsshe-bolezni-6925.html

Book for ucheba
Добавить комментарий