Величие философии

Несчастья (и величие) философии // Мишель Онфре

Величие философии

С того момента, когда в 1977 году в моду вошли «новые философы», повсеместное присутствие в средствах массовой информации и редакциях мыслителей второго сорта слишком часто способствовало уравниванию битвы идей и морализма на службе у властителей. Но все же, следует ли отдавать господствующим мыслителям крупные средства информации? Опыт университета, ставшего народным, тяготеет к формированию полюса сопротивления.

После того, что отныне называется крушением великих дискурсов – христианства, фрейдизма, марксизма, структурализма, — и несмотря на свою собственную предполагаемую смерть, никогда еще философия не чувствовала себя настолько хорошо.

И, в то же время, никогда ей не было настолько плохо… Хорошо, поскольку от нее постоянно ожидают смысла, ответов на этические и политические, то есть экзистенциальные вопросы: как думать, жить и действовать без трансцендентных опор в мире, подчиненном только лишь законам рынка? Плохо, потому что, отвечая на этот общий спрос, предложение позволяет посредственностям, торговцам, циникам и оппортунистам толкнуть очередную партию контрабандного товара.

Первый ход: несчастья философии.

В этом мире столь же безжалостном, как и все остальные (мудрец в нем никогда не расстается со своим кортиком и запасом яда!), в мире как будто приглаженном, но на деле грубом и диком, что легитимирует философа? Университетские занятия? Экзамены? Докторская степень? Преподавание дисциплины? Конечно нет, иначе философов было бы в преизбытке. Например, Мишель-Эдуард Леклер, ученик своего друга Мишеля Серра, как представляется, вряд ли заслуживает такого звания.

В античные времена все было просто: философ живет как философ. Доказательство его сущности? Его существование.

По его привычкам в питании, его короткой стрижке или тщательно уложенной копне волос, его палке, миске, плащу из белого льна или дырявой мантии было видно, что имеешь дело с пифагорейцем, стоиком или киником.

Ведь в те времена философом назывался индивид, который исполняет на практике теорию, позволяющую ему идти к мудрости – состоянию согласия с самим собой, с другими, между собой и миром.

Официальное христианство на века изменило это определение. Еще и сегодня мы в какой-то мере живем в христианском режиме. Последний называет философом человека, который своим умом, своими знаниями, своей риторикой и своей работой служит существующей власти и выковывает для властителей концептуальный арсенал, затем обеспечивающий политическую легитимацию его действия.

В течение веков философия работает как кровосмесительная дисциплина, ограничиваясь логикой кабинетов.

Случается, что люди рассуждают о половой принадлежности ангелов, их числе и устроении райских иерархий, превосходстве священной и справедливой войны, аристотелевых онтологических основаниях транссубстанциации и о других животрепещущих вопросах схоластического корпуса, который по-прежнему соблазняет некоторых современных философов, любителей софистических рассуждений и темной риторики.

И сегодня философия охвачена двумя этими традициями – родством по экзистенциальной линии и родством по линии кабинета. Философы первого типа думают о личном спасении и стремятся к преобразованной жизни, выходящей за пределы ущербной жизни большинства.

Они остаются философами двадцать четыре часа в сутки и стремятся, чтобы их мысли совпадали с их словами.

Философы второго типа думают за другого, за других, за мир, и вовсе не обязательно применяют к себе свои собственные заключения, с превеликой ловкостью поучая всю планету.

Трудно представить себе, чтобы Эпикур был эпикурейцем с 9 часов до полудня, а затем с 14 часов до 18, уезжая в отпуск в августе (куда ему ехать? – в Сэн-Поль-де-Ванс); ожидая выхода на пенсию (для чего? – чтобы управлять своим портфелем акций); заботясь о своих выходных (с какой целью? – чтобы посетить своих друзей в Марракеше…).

Зато нет никаких противопоказаний к тому, чтобы Хайдеггер в своей маленькой хижине в Шварцвальде, а затем и в университете раздумывал в тени крематориев над забвением бытия, европейским нигилизмом, восстановлением метафизики, а затем, с членским билетом нацисткой партии в кармане, доносил на своих коллег – Эдуарда Баумгартена – в НСДАП.

[2] Таковы два радикально антиномичных способа существования.

Где философы сегодня? Некоторые еще верят в чудесные возможности Сада, другие – в содружество с эпохой.

Были философы на жаловании у христианского государства, затем знаменитые «полезные идиоты» марксистско-ленинской идеологии, со всеми промежуточными ступенями союзов с действующей властью – Платон и Дионисий, Вольтер и Фредерик II , Карл Шмитт и Адольф Гитлер, Жан Гиттон и Филипп Петен, Александр Кожев и Антонио де Оливьера Салазар, Жан-Туссен Дезанти и Иосиф Сталин, Жак Аттали и Франсуа Миттеран и т.д.

Частично несчастья современной философии имеют отношение к недавнему моменту разрыва, произошедшего в 1977 году. Эта дата на самом деле позволяет думать о «новых философах» не в том смысле, словно бы это был просто способ масс-медийного существования – а именно так чаще всего и думали.

Нужно перечитать или прочитать их тексты, чтобы прекратить сведение этого философского шага к истории молодцевато выглядящих на сцене журнала «Апостроф» рубашек с вырезом или же хэппенинга некоего Мориса Клавеля, назвавшего самого себя «трансцендентальным журналистом», – в конечном счете, весьма и весьма журналиста, но не очень трансцендентального.

На что указывает этот момент «новых философов»? В свое время Жиль Делез провел анализ этой машины войны, но не идей, а медийной оркестровки приятелей и плутов парижской «гуманитарной» тусовки, предназначенной для теледебатов.

Каково произведение этих философов? Их критика на малом экране. Жиль Делез ошибся, поверив в эту пустую скорлупу. Впрочем, тратил ли он время на чтение их книг? Ему было чем заняться, поэтому не стоит на него чересчур обижаться.

Но три или четыре работы, которые поддерживали хронику того времени, объявили войну левым радикалам под тем предлогом, что левые происходили от Маркса, то есть от Ленина, следовательно от ГУЛАГа.

Чтобы избежать сталинизма во Франции, нужно будет прославлять новых идолов – пришествие Токвиля, реставрацию Рэймона Арона, за которым позже последовал Марсель Гоше и ему подобные.

«Архипелаг ГУЛАГ» [3], столь прославленный «новыми философами», доказывал таким образом, что французские левые опасны! Жан-Мари Бенуа, руководитель семинаров при Леви-Строссе, в 1978 году написал книгу «Новые примитивы» (Les Nouveaux Primaires).

[4] На ее обложке уточняется: «Путеводитель новых философов». Испытав воздействие духа, который оживляет Шатобриана, страстно спорящего с Наполеоном, философ представляется сидящим в кресле главного советника в Валь-де-Марн напротив Жоржа Марше.

И проигрывает.

Однако «новые философы» кое-что выиграли: их ненависть к настоящим левым, их уподобление левых ГУЛАГу, терроризму, сталинизму и, стало быть, нацизму, опосредованные двумя прискорбными мандатами, выданными левыми Франсуа Миттерану, через несколько месяцев после прихода к власти обратившегося в либерализм, ускорили процесс разложения. С тех пор в Социалистической партии чтение «Демократии в Америке» [5] замещает чтение Жореса. Господин Лоран Фабиус усаживается в кресло Леона Блюма, посчитав его не слишком большим для себя.

Через тридцать лет баланс подведен: политическая безнадежность, рекордно низкий уровень аний на выборах, аферы партий, которые сменяют друг друга у власти, городское насилие, рост преступности и безработицы, обострение нестабильности, увольнения, совмещаемые отныне с угрозами со стороны начальников, сокращение социальной сферы, расизм, ксенофобия, антисемитизм, социальные, сексуальные, умственные, интеллектуальные и аффективные расстройства, триумф рыночной посредственности на телеканалах и в большинстве издательств, расчленение политик защиты здоровья, образования, культуры и т.д. И появление господина Жана-Мари Ле Пена во втором туре президентских выборов 2002 года.

Скользя по либеральному рынку, философия находит своих оппортунистов: появились те, кого Даниэль Аккурси называет в своей «Новой войне богов» [6] «философами кропильницы» – они атакуют пресловутую «мысль 68 года», склеенную из кусочков посредством небольшого объема посредственного чтения и весьма существенного самообмана, дабы попытаться занять место, оставшееся на медиа-рынке после распада «новой философии», обусловленного тем, что каждый старый боец этого почившего течения ныне дудит в свою собственную дуду. Кантианский гуманизм, возвращение к этике автора «Учения о добродетели» оканчиваются для господина Люка Ферри, их главного подпевалы, в министерстве, в котором законом скорее должно было бы стать опереточное ницшеанство, а не категорический императив…

Затем появилась «Мудрость современных» [7] – новый этический требник для постсовременных времен, в котором можно было вычитать, что одна песня Эдит Пиаф стоит больше, чем весь Пьер Булез, что сериализм – это надувательство, потому что Re'pons невозможно петь в душе (sic), что христианская мораль в своей форме заслуживает, конечно, концептуальной чистки, но не в своем, боже упаси, содержании, что лозунг Национального Фронта «Сначала французы» не чудовищен, что, если в терминах биоэтики, самое безотлагательное – это ожидание, тогда как делать ничего и не нужно, – и все это скреплено прикосновением Эпикура, подозрением Канта и меткими мыслями Спинозы.

Вот почему нужно ать за господина Раффарена – который сам все хорошо понимает, поскольку в прессе рассказывает о своей дружбе, о своем уважении и интересе к Люку Ферри, Андре Конт-Спонвиллю, Бернару-Анри Леви, Алену Финкелькрауту и кое-каким другим авторам того же разлива.

То один из них, то другой, в ложном возмущении и удивлении заявлял, что он вовсе не знаком с премьер-министром, что он встречал его всего лишь один раз и т.д.

Но ведь можно же любить идеи этих людей, которые говорят и публикуются! Только пусть они не жалуются, что их в кои-то веки прочитали… Пусть знают, что эти идеи в каком-то смысле вовсе не так уж несовместимы, скажем шутки ради, с… Weltanschauung Пуатвена .

Несчастья философии, чтобы уж покончить с ними, предполагают несколько замечаний относительно производства, сформатированного посредством и для рынка дебильного предложения, отвечающего на любой запрос на философию – на микро-трактаты, сокращения, сводки серьезных вопросов в небольших объемах, работы о том, как философствовать без прозака, усеченные словари, приглашения стать философом за двадцать четыре часа или по мобильному телефону и множество иных книг, составивших желтую библиотеку философии. Возможно ли будет пасть еще ниже?

Второй ход, дабы не помереть от отчаяния: величие философии.

Конечно, существуют философы-попутчики того, кто, в сущности, отрицает философию, оппортунисты, циники, молодые волки, спешащие использовать мир медиа, чтобы стать фигурой, именем, за которое сначала платят, а потом утилизируют на рынке, – журналистом в газете с рубрикой «Идеи», ответственным за культурный раздел журнала, телевизионным консультантом, почетным гостем в интеллектуальной телепередаче, выходящей после полуночи, руководителем серии, литературным советником, членом жюри, лектором издательского дома или представителем любой иной непыльной должности, на которую метит друг властей. Свидетель тому – сама реальность, нам остается лишь смотреть.

Но в то же время находятся философы достойные этого имени, те, что в своей жизни, мысли, трудах, текстах, поведении и обязательствах поворачиваются спиной к попутчикам с дороги гнусностей.

Раньше можно было рассчитывать на Мишеля Фуко и Жиля Делеза, не так давно – на Пьера Бурдье, а сегодня – на горстку философов, которые критически осмысляют нашу современность – на Жака Деррида, размышляющего о гостеприимстве, праве на философию, дружбе, телевидении и терроризме; на Алена Бадью, мыслящего об этике, эстетике, но также и о Косово, 11 сентября, о Ле Пене/Шираке; на Рене Шерера, осуществляющего новые сериальные и фурьеристские вариации на тему космополитизма; на Жака Бувресса, анализирующего власть прессы и вредоносность журналистов, фабрикующих общественное мнение; на Ноама Хомского, доказывающего существование Америки, отличной от Империи; на Рауля Ванейгема, упорствующего в лирическом и веселом ситуационизме; на Тони Негри, фиксирующего спектр глобализации; затем еще на Анни Ле Брен, верной черному свету экзистенциализма; на Андре Горца, подвергающего радикальной рефлексии труд, доход существования, нематериальный капитал; на Франсуа Дагонье, формулирующего левую, радикальную и прогрессистскую, эпистемологию; на Бернара Стиглера, анализирующего символическую нищету и ее сегодняшние реальные последствия. Как не возрадоваться плодовитости современной мысли, живой и критической, доказывающей жизнеспособность философии, сопротивляющейся той, что идет на уступки существующему миру?

Другая причина для радости: возможность огласить часть своих идей по телевидению.

Ведь необходимо выйти из альтернативы, которая принуждает к ответу на простой и общий вопрос, вопрос бинарный и манихейский: за или против телевидения как такового, в абсолюте! Точно так же давайте перестанем верить в то, что существует линия разрыва между медиа-философами и другими философами.

И отсюда необходимость определения этики, которая отказалась бы от обеих крайностей – простого и принципиального отречения, часто оказывающегося позицией тех, кого на телевидение вообще не приглашают, из чего они делают повод для гордости – ведь туда «они ни ногой!», – и систематического согласия, нацеленного на то, чтобы говорить на телевидении все что угодно.

Так что нужно действовать как номиналисты (номинализм – это оружие против всевозможных платонизмов), знать, что не существует телевидения в себе, что существуют отдельные передачи, в которых возможно или невозможно предлагать рассуждение, альтернативное общему мнению, поддерживаемому двадцать три часа в сутки средствами массовой информации, которые финансируются рекламой…

Пусть Жак Деррида говорит по телеканалу LCI о 11 сентября, государствах-хулиганах, пусть Франсуа Дагонье продолжает защищать на телеэкране права гомосексуалистов на усыновление ребенка или же превосходство трансгенного сельского хозяйства, пусть у нас будет возможность услышать и то, как Питер Слотердайк на France 2 пытается определить постмодернизм, пусть Тони Негри высказывается на канале Histoire, как некогда можно было видеть Янкелевича у Бернара Пиво, Пьера Бурдье в передаче «La Marche du siecle», Жана-Франсуа Лиотара на France 3, приглашавшем в равной мере Поля Рикера, Рене Жирара, Клода Леви-Стросса и т.д. – вот сколько необходимых и полезных .

Телевидение – это не Сорбонна, там не будешь разглагольствовать два часа перед публикой, которая сидит на лекции преподавателя, читающего свои записки без каких бы то ни было вопросов или возражений со стороны студентов.

Не будем требовать у него того, чего оно никогда и не обещало дать: оно является не раболепным глашатаем Коллеж де Франс, Университета или «Практической школы высших исследований», а сверхсовременным форумом.

Очевидно то, что если это место не является кафедрой ученых, оно не должно быть и их отстойником: вывести философию на улицу – это не значит выставить ее на панель.

Каждый должен по полученному приглашению понять, хочет ли он появиться на передаче «Tout le monde en parle» или в «Vivement dimanche», куда, конечно, постоянно устремляются те, кто в либеральном мире живут как рыба в воде.

Наконец, появление на телевидении критического философа часто значимо благодаря возможности предоставить его слушателям нетривиальные альтернативы: главное начинается после того, как телевизор отключен. Купить книгу, прочитать, проработать.

Телевидение – это средство (именно такова этимология «медиа»), а не цель.

Для критического мыслителя отправиться на телевидение – это не смертельный грех и не маленький грешок, это возможный жест борьбы, пиксельное сопротивление, как в самые мрачные годы можно было говорить о бумажном сопротивлении.

Резюмируем: существует критическая мысль и множество живых и активных философов. Они могут появляться в средствах массовой информации, чтобы распространить слово, альтернативное либеральному миру.

Если такой случай не используется слушателем для осуществления личной работы, дело не столько в телевидении, превратившемся в козла отпущения, сколько в интеллектуальной лени телезрителя, которого не интересует философия.

Другой повод для радости и для диагностирования отличного состояния здоровья: страсть к философии. Оставим в стороне успех книг, произведенный модой, временем, то есть успех того, что выше я назвал желтой библиотекой.

Посмотрим лучше на несвоевременных греков и римлян, выходящих значительными тиражами: я, например, могу вспомнить о переизданиях в новых переводах книг и избранных отрывков Сенеки о старости и счастливой жизни, Марка Аврелия о заботе о себе и мудрости, Цицерона о дружбе, долге, страдании, смерти, Плутарха о спокойной совести и Аристотеля об этике – вот сколько доказательств желания знания, страстного стремления возобновить связи с проблематикой экзистенциальных типов философии.

Поскольку философия становится объектом желания, необходимо предложение, достойное ее. Оставим философское кафе, которое обращается к модели телепередачи с ведущим, изредка имеющим философское образование.

По поводу неопределенных, неточных или сформулированных как вопросы в последнем классе школы тем, часто возникают отдельные неметодические импровизации, не имеющие ни доказательств, ни логики, ни оснований, ни, что главное, критического содержания.

Машина философского кафе функционирует, когда смазкой для нее служат одно или два имени философов, полезных для того, чтобы украсить публичные выступления, в которых философия берется в заложники, причем выступления эти, скорее, во славу самих себя формируют ситуацию общительности, а не философскую коммунитарную попытку.

Точно также оставим Университет, который воспроизводит социальную систему, преподает созданную им и для него историографию – платонизм, идеализм, христианство, схоластику, томизм, картезианство, кантианство, спиритуализм, гегельянство, феноменологию и другие способы не слишком сильно мараться миром, как он есть…

Затем следует вновь найти формы для того, чтобы иначе практиковать философию.

Когда Бергсон читает лекции в Коллеж де Франс, на них толпятся дамы, люди рассаживаются по подоконникам, участие со стороны публики грозит перехлестнуть через край – его стол, за которым он выступает, украшают цветами, так что он вынужден признаться, что он все-таки не танцовщица… Или Сартр, который в 1945 году читает лекцию о гуманизме в зале, разгромленном фанатами: сорванные створки входной двери, толкотня, сломанные стулья, удары и царапины, дамы в обмороке, удушье, вызов полиции… Два момента, когда публика, не состоящая из специалистов, массово приходит, чтобы послушать об отношении между свободой и волей или о связях между сущностью и существованием. В обоих случаях неприглашенные люди приходят к философии без посредничества традиционных институтов.

В духе этой воли мыслить вне гетто в 2002 году была создана формула Народного университета Каена, сохраняющая наиболее интересную часть формулы университета: передача содержания, работа исследователя, предоставляемая для обзора публике, серьезность информации, прогресс во времени.

То же самое по отношению к философскому кафе, интересному своей свободой входа и выхода, неконтролируемого перемещения, для которого не требуется никаких дипломов, никаких условий – полная безвозмездность, формула без обязательств и санкций.

В первый час читается лекция с критическими и альтернативными тезисами, во второй час происходит коллективное изучение представленных положений.

В этом Народном университете [8] тематические курсы альтернативны: здесь преподаются феминистские идеи (Северин Оффре ) или политическая мысль (Жерар Пулуен ) в перспективе критической мысли и в духе Франкфуртской школы; также там занимаются экзистенциальной логикой психоанализа (Франсуаза Горог ), кино (Арно Гайяр ), эпистемологией (Жан-Пьер Ле Гофф ), джазом (Николя Бенье ), современным искусством (Франсуаз Нье); там практикуют философию для детей (Жиль Женевьев ) с семи лет, считая, что философия не сводится к своему четко отмеренному школьному употреблению – обсуждению и комментированию канонического текста, – но также может состоять в естественной вопрошающей, то есть философской беседе детей. Позже, поработав с ними несколько лет, можно разумно подойти и к практическим институтским работам, к которым для большинства как раз и сводится вся дисциплина. Но только обязательно позже. Команда считает формулу Антуана Вите, высказанную по поводу «Национального народного театра» – «Элитизм для всех» – своим категорическим императивом.

Я со своей стороны предлагаю (философскую) контр-историю философии, споря с механизмами классической историографии: взамен традиции, разоблаченной выше, – тирании платонических, христианских и немецких идеализмов – год за годом предлагается чтение дохристианского архипелага, рассмотренного со стороны антиплатонистской, атомистской, материалистической, кинической, киренаической и эпикурейской; деконструкция христианской фабулы и обнаружение перспектив сопротивления христианству – гностического, ренессансного и гуманистического эпикуреизма; затем предложение другого Великого Века, которое реабилитирует барочную мысль либертенов, прежде чем перейти к последующим годам в соответствии с хронологическим принципом. Цель? Показать скрытое институцией существование альтернативной, критической, радикальной, гедонистской, практикуемой, полезной и экзистенциальной философии.

Народный университет, стоящий на анархическом принципе его основателя Жоржа Деэрма, намеревается быть «коллективным интеллектуалом», если использовать формулировку Пьера Бурдье.

Иначе говоря, речь идет о собранной команде индивидуумов, располагающих своими частными качествами, но при этом заботящихся о столкновении своих тезисов, теорий, работ, лекций с группой.

Это философское сообщество стремится не к идеологической однозначности, а к связности: к экзистенциальной, веселой и политической практике философии, левому ангажированию, которое предполагает, что мы не накапливаем знания для личных целей, а разделяем их, даем их и распределяем среди тех, кто их обычно лишены – среди народа народного университета.

Меня часто упрекали в использовании термина «народный» в «Народном университете», поскольку наша эпоха, проданная либерализму, превращает в популизм всякое политическое предприятие и начинает вопить о демагогии, как только появляется стремление к реальной прямой демократии.

Светский парижский философ, чрезмерно завязанный на средства информации, скорее заботится о подходящих несчастьях: о Косово, Руанде, Афганистане, Алжире, 11 сентября.

А как насчет неприглядной нищеты? Народ, пригороды, рабочий, пролетарий, бездомный, бесправный, чернорабочий, временно занятый, бедный одним словом – кому они интересны? Пренебрежение всем этим дает второй тур президентских выборов, о котором мы помним: из неприглядной нищеты рождается грязная политика. Не мешать ей, пусть и из скромности (и особенно из скромности), – значит ей способствовать.

Фашизм в касках, с автоматами и в сапогах в собственном своем виде исчез. Власть повсюду – таков урок Фуко, микрофашизм заменил формулу массового тоталитаризма – таков урок Делеза. Как сражаться с этим микрофашизмом? Посредством микросопротивлений.

Создавать просвещенные, сильные, трезвые, способные, решительные, благожелательные индивидуальности, находящиеся в ладах с самими собой, что является залогом хороших отношений с другими. Переходить от ущербной жизни к жизни справедливой и благой через жизнь преображенную.

Экзистенциальный и политический проект.

Коллективный интеллектуал, которым является философское сообщество Народного университета, предлагает в противовес республике Платона (закрытой, замкнутой, тоталитарной, иерархизированной и расовой) Сад Эпикура (открытый, свободный, эгалитарный, дружеский, космополитический) за пределами стен.

Уже не ограниченный архитектурным оседлым пространством, а номадический, исходящий лучами из своего центра.

Это подвижное микросообщество может создавать эффекты капиллярности: после исчезновения революционного повстанческого проекта и того уникального подспорья, которое было создано Делезом в виде «революционного становления индивидов», нам остаются молекулярные революции – урок Гваттари. Удивительно возбуждающая задача…

27 апреля 2007г.

Перевод Д.Кралечкина.
на сайте www.censura.ru [Оригинал статьи]

Источник: https://scepsis.net/library/id_1429.html

Побочный продукт мозга: как философия отменила свободную волю и величие человека

Величие философии

Владимир Раевский: Прежде чем ответить на вопрос, есть ли в нейронауках единое представление о том, как возникает, работает и локализуется сознание, нужно понять, что такое сознание вообще. И здесь начинается чехарда: у каждого специалиста свое мнение по этому вопросу.

Объективно описать сознание возможно только в медицине. Первое, что должен определить врач, когда приходит к постели больного, — в сознании тот или нет. Причем сделать это так, чтобы все с ним согласились.

По медицинским критериям сознание — это состояние, в котором человек может рассказать о своем самочувствии любым способом: речью, письмом, двинуть пальцем, моргнуть.

Сознание предполагает возможность высказаться о себе (за исключением людей, столкнувшихся с синдромом «запертого человека», когда из-за паралича больной не может адекватно реагировать на внешние стимулы. — Прим. T&P).

Известный советский психофизиолог, биофизик и психолог, разработавший эффективные подходы к анализу человеческих эмоций, воли, сознания.

Согласно Павлу Симонову, еще один компонент сознания — возможность получить знание и передать его другому каким угодно способом. В случае человека — с помощью речи, письменности, символов, предметов искусства и культуры. Но животные тоже передают знания. Щенки, выросшие без матери, обычно менее способны к репродуктивной функции.

Обучение начинается еще до рождения, когда животное в организме матери фиксирует целый ряд признаков, с которыми он столкнется после рождения, чтобы обеспечить себе выживание. Например, тепло материнского тела, ее сердцебиение, запах и вкус вод. С момента рождения оно находит все эти признаки, прислонившись к материнскому телу.

Это позволяет говорить о наличии сознания и у животных.

Однако есть важное различие. И животные, и люди обладают викарным научением — то есть получением знаний из рук в руки, на основе наблюдений. Но, кроме этого, человек может обучаться, например, через предметы культуры: смотря на египетские пирамиды, мы примерно понимаем, как можно их построить, хотя сами этого не видели.

Если принять эти свойства сознания как определяющие, то можно сказать, что есть и механизм, который обеспечивает прием и передачу знания.

Но где он? Как писал Сеченов, если Ньютон записывает свою формулу, если Гарибальди улыбается, когда его изгоняют из Италии за любовь к отечеству, если девушка вздыхает при мысли о первой любви — во всех случаях есть одно и то же: мышечное движение.

Мы можем понять, находится ли субъект в сознании, лишь когда он совершил мышечное движение. Но еще существуют процессы, которые вызывают это движение, — в основе физиологии лежит какая-то психическая деятельность.

Вопрос о соотношении психологии и физиологии принципиален для нейронаук и называется «психофизиологическая проблема». Но как он был поставлен во времена Декарта, так и не решен до сих пор,

хотя очень хочется, что приводит ко множеству спекуляций.

Мы точно знаем, что в устройстве сознания есть мышечный компонент.

Но о чем говорит то, что мы фиксируем в мозге? О формировании психического состояния или нет? И как вычленить процессы, которые отвечают только за психическую деятельность? Непонятно, потому что в основе изучения нейронной деятельности лежат электроэнцефалограмма и магнитно-резонансная томография. Про ЭЭГ говорят, что судить о мозге по энцефалограмме — все равно что судить о моторе по его шуму. Хотя благодаря этому методу собрали множество эмпирических данных, успешно используемых в медицине, к сознанию они относятся мало, потому что взаимодействие между нейронами происходит не электрическим, а химическим путем. Сегодня мы можем зафиксировать химические процессы лишь косвенно, так что вопрос о сознании остается нерешенным.

Диана Гаспарян: Основное отличие в восприятии достижений нейронаук проходит по границе аналитической и континентальной философских традиций.

Континентальная философия следует общей исторической линии развития: Античность, Новое время, немецкий идеализм, трансцендентализм, диалектика, феноменология, экзистенциализм и т. д. Это направление, в отличие от аналитической философии, гораздо меньше ориентировано на научное знание.

К примеру, феноменология или диалектика используют классическое разделение сфер влияния: наука занимается природой, философия занимается смыслами.

У них слишком разные языки, а потому и объекты изучения, и, следовательно, они вряд ли смогут помочь друг другу. По сути это разные оптики, в которые видны разные реальности.

При этом внутри континентальной философии вызрела собственная, не менее жесткая, чем в науке, критика субъекта.

Классическая философия вводила субъект с большой долей опоры на христианскую канонику и идею трансцендентного бога, где мир — лишь объект для человеческого познания.

Идея о том, что субъект (из ниоткуда) приходит с познавательными целями к миру, который, в свою очередь, покоится и ждет встречи, должна допускать чудо расположения субъекта за пределами мира.

Принять это можно только с опорой на христианские мотивы — субъект обладает особым, дарованным свыше, божественным даром трансцендировать, то есть выходить за пределы мира. Но вне подкрепления христианством идея сверхъестественного субъекта познания теряет правдоподобность.

После ослабления влияния догмы этот подход раскритиковали. Философы показали, что мир, природа и, разумеется, реальность мыслятся как всеобъемлющее, предельное, и поэтому ты либо в мире, либо нигде. Субъект уже не мыслится как некий сверхъестественный наблюдатель, как взгляд из ниоткуда, выражаясь словами Томаса Нагеля.

Критика субъекта в рамках континентальной философии также связана с утратой доверия его свободе. Субъекта пытаются свести к неким разнообразным внешним обстоятельствам, но не к физическим, как это делает наука, а смысловым.

Пожалуй, наиболее систематически это сделал Мишель Фуко, заметив, что мы всегда рассуждаем внутри определенной исторической, социальной и культурной сетки. В частности, понятие субъекта появляется внутри новоевропейской, рационально ориентированной системы ценностей.

Как только мы выходим за пределы этой системы, оно исчезает.

Показав, как это понятие конструируется в определенный исторический период, он продемонстрировал, что субъект — не что-то изначальное и субстанциальное, как это было в классической философии, а всего лишь условность, культурный артефакт, языковая игра, то, что можно принять, а можно и отбросить.

Что-то похожее было проделано и в различных контекстах марксистского направления, где объявили, что субъект — это не совершенная изначальная сущность, а конструкт, который складывается из самых разных социальных, экономических и политических предпосылок.

Определенный общественный порядок делает возможным возникновение одного или другого типа сознания или субъекта. Например, субъект может быть ответственным и разумным — так его определяет экономика капитализма, делающая ставку на рационального потребителя.

Также субъект может быть стремящимся к выживанию — так его сконструирует эволюционная эпистемология, объявив частью животного мира. Если описания будут сделаны внутри дискурса христианства, субъект можно определить как бессмертную душу.

А можно и вовсе отказаться от этого понятия, как в восточных религиях, где субъект объявлен иллюзией среди иллюзий.

Еще одна яркая критика субъекта в континентальной философии связана с развитием психоанализа и открытием бессознательного.

Если в классической западноевропейской философии субъект мыслился как существо, обладающее рефлексией, способностью ставить цели и достигать их, то психоанализ показывает, что наша сознательность и целеустремленность — лишь обслуживающие средства, вторичные рационализации иррациональных импульсов, находящихся вне нашего контроля.

Фуко, Маркс, Ницше и Фрейд по-разному показывали, что понятие субъекта не обязательно и всегда обслуживает интересы капитала, права, языка, религии и т. д.

Субъект — существо подневольное. Оно несвободно и себе не принадлежит.

И это, конечно, скандал для всей западноевропейской рациональности, воспевающей самодостаточность и свободу субъекта во всем богатстве ее проявлений.

Философия обращается к нейронаукам

Диана Гаспарян: Аналитическая философия, в отличие от континентальной, совершает прыжок из Нового времени сразу в ХХ век (который уже вовсю идет под знаком господства науки), пропустив на своем пути немецкий идеализм, диалектику, экзистенциализм и феноменологию. Фактически это путь позитивизма — философского течения, настроенного на самое тесное сотрудничество с учеными.

Аналитическая философия сознания пытается работать научно конвертируемыми методами: все, что бы мы ни изобрели, должно быть не стыдно показать ученому.

Поэтому, когда наука заинтересовалась сознанием, психикой, изучением мозга, аналитическая философия встретила это с большим энтузиазмом.

Ей показалось, что наконец представился уникальный шанс объединить усилия философии и науки в поиске ответов на все философские вопросы, например «Что такое субъект?».

Бурный рост открытий в нейронауках оказал колоссальное влияние на аналитическую философию сознания. Практически каждому специалисту было ясно, что данные нейронаук или когнитивных наук непременно должны быть интегрированы в их теории. Заниматься философией сознания и не учитывать открытия в нейронауках стало попросту неприлично.

Активное сотрудничество с нейронауками привело к попыткам навсегда распрощаться с ключевыми философскими категориями, в частности субъектом. Ведь наука не понимает, что такое субъект. Она работает либо с тем, что непосредственно наблюдаемо, либо с тем, что измеримо.

Ученый, который работает методом измерений и наблюдений, отлично справляется со своей задачей, изучая тело. Но так же отлично он понимает, что места субъекту в этом теле нет или само тело и есть субъект (и не нужно плодить призраков).

Субъект для ученого — не более чем словесная конструкция, которой в физическом мире ничего не соответствует.

Поэтому понадобилось дополнительное усилие со стороны философии, в том числе аналитической философии сознания, чтобы показать ученым, что существует нечто, кроме нейронного процесса в мозге. Многие аналитические философы доказывали, что за нейронным процессом стоит некое переживание, не тождественное самому нейронному процессу, а физические процессы скорее сопровождают это переживание.

Например, я пробую лимон на вкус, и мои нейроны в этот момент находятся в определенном состоянии. Нейроученый видит здесь биохимию и говорит: «Восприятие кислого вкуса лимона и есть то, что я вижу на экране энцефалографа».

То есть изменения нейронной активности и есть само переживание кислого. Но тут приходит философ и говорит: «Нет, это не то же самое.

С помощью прибора ученый видит то, что сопутствует переживанию кислого вкуса, но, как бы тщательно он ни регистрировал эти изменения, он не может сам почувствовать вкус лимона так, как чувствует его испытуемый».

Есть некое субъективное переживание, которое сохраняет свою особую реальность и не сводится к физическим процессам. Никто не может ощутить мой вкус лимона, и, если даже ученые научатся вызывать у себя «те же» ощущения, что у испытуемых, это будут уже их собственные ощущения.

Ученый, который чувствует «мой вкус лимона», в действительности чувствует «свой вкус лимона» или «свой мой вкус лимона».

Но, несмотря на эти аргументы, ученые по-прежнему пытаются всячески избавиться от помехи субъективных переживаний и в конечном итоге субъекта.

Свобода воли — это иллюзия

Диана Гаспарян: В науке также велико сомнение, что субъект, человек как таковой, обладает внутренним самоконтролем и свободой.

Как мы знаем из многочисленных экспериментов (например, Либета и его продолжателей), активность мозга протекает так, что решение, которое впоследствии считывается человеком как свободное, является выбором, который осуществляет его мозг.

Решение принимается на биологическом уровне и на материальном носителе, самой материей и по законам материи.

Это развязывает руки ученому, который может работать в привычном причинно-следственном континууме объяснений.

Чтобы объяснить решение человека поднять правую или левую руку, ему не нужно апеллировать непонятно к чему, какому-то свободному решению, которое невозможно увидеть.

Достаточно лишь показать, каким путем связывались нейроны в данной ситуации. Эту связь он и объявит причиной, которая жестким детерминистским образом приводит к поднятию руки.

Ученые (как и философы) много обсуждают, есть ли свобода воли или нет, является ли она просто словом, довеском, оставленным нам в наследство уходящей эпохой христианства.

В ответ на эти сомнения некоторые философы возражают: «Что же делать с интуицией свободы, чувством свободного выбора, которое есть у каждого из нас в момент совершения поступка, ощущением, что я всегда могу отменить свой выбор?» Но ученые не сдаются.

Они говорят, что это чувство объясняется тем, что мозг специально создает для нас иллюзию, которая нужна, чтобы вся система принятия решений (мозгом) могла работать бесперебойно. Что можно сказать об этом аргументе? Сегодня его нельзя ни защитить, ни опровергнуть.

Максим Мирошниченко: Американский философ Уилфред Селлерс в 1960-е годы положил начало очень важной коллизии для аналитической философии, а именно расхождению между нашим привычным пониманием себя как субъектов, обладающих внутренним измерением, состояниями и желаниями, и научным пониманием мира, которое объясняет все в терминах причинных связей, дискретных процессов и универсального математического естествознания.

Это противоречие создает точку отсчета для проекта нейрофилософии, которая указывает, что последние достижения науки показывают, что вся традиция, задающая привычный способ нашего самообъяснения, неадекватна и нуждается в научном объяснении, которое предоставит подлинную картину реальности. Например, философы Пол и Патрисия Черчленд, а также Томас Метцингер говорят, что подлинная реальность — нейробиологическая и что познающий субъект — это мозг, который постигает мир вместо меня.

На мой взгляд, наиболее релевантную позицию насчет субъекта развивают феноменологические исследования на стыке философской и когнитивной наук. Мы не знаем, как переключаться между речью когнитивной науки, которая объясняет все в причинных терминах, и языком философии, которая апеллирует к привычным концептам и повседневному опыту. Программа энактивизма частично разрешает это противоречие.

Энактивизм, возникший в начале 1990-х годов, связан с именами Франсиско Варелы, Эвана Томпсона и Элеанор Рош.

В рамках этого направления сознание объясняется с позиции самого обладателя (то есть субъекта), вопреки когнитивно-научному мейнстриму, который говорит, что нужно изучать бессознательные процессы в мозге, а не остатки субъективного опыта.

При этом энактивизм указывает, что сознание обладает телесным характером, включено во внешние взаимодействия и является продуктом неподконтрольных ему событий.

Так субъект, который понимается как рефлексивное самосознание, обладающее внутренним пространством и событиями, также оказывается результатом процессов иммунного, соматического и вегетативного характера.

В проекте энактивизма когнитивная наука существенно расширяется, поскольку

сознание больше не сводится исключительно к нейробиологическому субстрату. Теперь это динамическая система, которая включает в себя и мозг, и внешнюю среду, и тело,

необычным образом подчиненная буддийскому принципу взаимозависимого возникновения. Согласно этому принципу, где мы встречаем одно, там всегда имеем дело и с другим.

Каждый из элементов системы возникает одновременно со всеми остальными и немыслим вне общего контекста.

С одной стороны, такое объяснение деконструирует субъект, с другой — указывает на диалектическую взаимозависимость составляющих сознания.

Эту идею во многом перенимает ученица Жака Деррида Катрин Малабу (хотя она и не причисляет себя к энактивистам). С одной стороны, пишет Малабу, мы можем говорить о себе как о тени, которая отбрасывается на мозг (субъект познания и действия).

На эту тень, как на холст, опыт наносит свои следы, которые затем преобразуют мозг. С другой стороны, мозг не просто пассивно воспринимает события вокруг, но способен действовать и самостоятельно изменять человека.

Поэтому мы не можем помыслить себя вне мозга, но и мозг нельзя представить вне нас.

Мозг — это сеть

Максим Мирошниченко: Другая проблема, которая волнует Катрин Малабу, — биополитический аспект нейронауки.

В книге «Что нам делать с нашим мозгом?» она критикует науку, которая сводит человека к его нейробиологическим функциям, и неолиберализм, требующий от него гибкости, стрессоустойчивости и быстрой обучаемости.

Это предполагает очень редукционистское понимание мозга, ретранслятором которого является как раз мейнстрим когнитивной науки, который рассматривает человека в качестве побочного продукта мозга, адаптирующегося к среде и эволюционирующего только под воздействием внешних факторов.

Вместо этого Малабу предлагает нейробиологический альтерглобализм, который опирается на понимание мозга, связанное с коннекционистской программой нейронауки. Она рассматривает мозг не как командный центр, а как сеть процессов, распределенных по сети.

Такое понимание нейробиологии приводит к тому, что мы должны стать не гибкими, а пластичными, что предоставляет возможность политической эмансипации. Мозг перестает быть адаптирующимся объектом, становясь активно преобразующим свое окружение субъектом.

Пластичность, в отличие от гибкости, отсылает не только к податливости, но и к твердости, подразумевая определенность формы и накладывая весьма строгие ограничения на способность к деформации или изменению.

Вместе с этим пластичность предлагает более эффективную способность к преобразованию — движение от одной определенности к другой (в отличие от гибкости, которая не подразумевает принятие субъектом конкретной формы).

Литература

  • Baker L.R. Persons and Bodies: A Constitution View. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2000.
  • Frank J. Epiphenomenal Qualia // The Philosophical Quarterly, 1982, 32 (127), pp. 127–136.
  • Metzinger T. Being No One: The Self-Model Theory of Subjectivity. Cambridge, MA: MIT Press, 2003.
  • Nagel T. What is it to be a bat? // The Philosophical Review, 1974, 83 (4), pp. 435–450.
  • Малабу К. Что нам делать с нашим мозгом? М.: V-A-C Press, 2019.
  • Симонов П.В. Лекции о работе головного мозга. Потребностно-информационная теория высшей нервной деятельности. М.: Издательство «Институт психологии РАН», 1998.
  • Чалмерс Д. Сознающий ум. М.: URSS, 2017.

Читайте нас в , , , Instagram, Telegram (@tandp_ru) и Яндекс.Дзен.

Источник: https://theoryandpractice.ru/posts/17510-pobochnyy-produkt-mozga-kak-filosofiya-otmenila-svobodnuyu-volyu-i-velichie-cheloveka

Основы философии

Величие философии

Введение

Вопросы и задания

Глава 1. Философия, ее смысл, функции и роль в обществе

1.1. Любовь к мудрости

1.2. Что же такое философия?

1.3. В чем же тогда специфика философии?

1.4. Трагизм и величие философии

Глава 2. Философия как мировоззрение

2.1. Философия — это целостное воззрение на мир

2.2. Различные оценки любомудрия

2.3. Судьба философских идей

2.4. Взаимосвязь идей

Глава 3. Основной вопрос философии

3.1. Отношение мышления к бытию

3.2. Бытие определяет сознание

3.3. Материя неотличима от разума

3.4. Фундаментальные вопросы философии

Глава 4. Основные идеи истории мировой философии (от Античности до Возрождения)

4.1. Восточные мудрецы

4.2. Будда и буддизм о путях познания последних истин

4.3. Античные философы

4.4. Религиозные философы Средневековья

4.5. Философия Возрождения

Глава 5. Великие философы XVII, XVIII и первой половины XIX в.

5.1. Рационалистическая традиция европейской философии (Новое время)

5.2. Философия эпохи Просвещения

5.3. Немецкая классическая философия

5.4. Романтизм

Глава 6. Категория «Бытие» в философии

6.1. Бытие как смысл существующего

6.2. Бытие человека

6.3. Экзистенциальная трактовка человеческого бытия

6.4. Философия как осознание бытийных феноменов мира

Глава 7. Проблема жизни в философии

7.1. Жизнь — способ бытия человека

7.2. Жизнь как глубочайший философский символ

7.3. Смысл жизни и благоговение перед ней

Глава 8. Сознание — высшая ступень развития жизни

8.1. Сознание и его трактовки

8.2. Генезис сознания

8.3. Сознание и мышление

8.4. Психика и бессознательное

Глава 9. Сознание и познание

9.1. Человек — существо разумное, мыслящее

9.2. Проблема познаваемости мира

9.3. Истина

Глава 10. Человек как главная философская проблема

10.1. Специфически человеческое

10.2. Философская антропология

10.3. Человек как неудавшийся проект

10.4. Проблемы человеческой природы

Глава 11. Человек и его ценности

11.1. Что такое ценность?

11.2. Разнообразие ценностей в истории человечества

11.3. Общечеловеческие ценности

11.4. Ценностный вакуум

11.5. Ломка вековых ценностей

Глава 12. Человек и техника

12.1. Техника как феномен

12.2. Оживить машину?

12.3. Идея сращивания жизни и конструкции

12.4. Преображенный человек

Глава 13. Человек и история

13.1. Нужна ли людям история?

13.2. Альтернативность истории

13.3. Стадии исторического процесса

13.4. Идея прогресса

Глава 14. Человек и общество

14.1. Общество как феномен

14.2. Многообразие социальных обществ

14.3. Гражданское общество

14.4. Противоречия социальной жизни

Глава 15. Человек и культура

15.1. Многообразие определений культуры

15.2. Культура и цивилизация

15.3. Культура и природа

15.4. Типология культур

Глава 16. Основные виды духовной культуры

16.1. Искусство

16.2. Мораль

16.3. Наука

Глава 17. Человек и религия

17.1. Духовный опыт как основа религии

17.2. Буддизм

17.3. Христианство

17.4. Ислам

17.5. Религия как явление мировой культуры

17.6. Свободолюбие на фоне религиозной волны

Глава 18. Формирование информационного общества

18.1. Информационное общество

18.2. Глобализм

18.3. Экономический кризис и его последствия

18.4. Философия и будущее человечества

Заключение

И в прошлом, и в нынешнем столетии нередко раздаются голоса о том, что философия отжила свой век. Нужна ли философия в эпоху информационных моделей, сложнейших технологических мегатрендов, эффективных научных выкладок? Возможно, цивилизация такого типа предполагает совсем иной способ мышления, другую форму всеохватного миропостижения. В культуре ХХ в. эта мысль произносилась довольно часто.

В начале века позитивисты пытались построить философию по меркам науки. Естественно, они пришли к убеждению, что наука способна потеснить метафизику. Потом идея верховенства точного знания как последней истины завладела учеными. Наконец, и сами ученые стали сомневаться в универсальности любомудрия. Теперь в эпоху компьютерных технологий чаще говорят о ее величестве Информации, нежели о философии.

В минувшем веке наука достигла внушительных успехов. Она не только создала относительно целостную картину мира, но сумела вооружить человека знания, которые значительно изменили его жизнь. В прошлом столетии человек приоткрыл завесу над тайной строения мира.

Он преодолел гравитационное притяжение Земли, перешагнул через звуковой барьер, открыл новые, почти фантастические источники энергии. Мыслящая материя несет свой свет на другие планеты. Все ярче разгорается факел разума, обогащается сокровищница знаний, накопленных за тысячелетия напряженной работы человеческого ума.

Мы вплотную подошли к раскрытию тайн Вселенной, к вопросам возникновения жизни на Земле, мы пытаемся заглянуть в наше будущее.

В новом столетии завершается работа над расшифровкой человеческого генома. Ученые экспериментируют с клонами. Идет поиск новых источников энергии. Неслыханно расширяются возможности биокомпьютера. Над миром опустилась Живая Паутина. Складывается новая естественно-научная картина мира.

Но какое отношение все эти успехи науки имеют к философии? Это весьма трудный вопрос. Некоторые философы, например Виндельбанд, считают философию наукой. О возрождении утраченного идеала рациональности, т.е.

разумности, научности в философии говорит и выдающийся немецкий философ Эдмунд Гуссерль. Ему кажется, что элементы науки в философии преобладают.

Об этом, в частности, он пишет в своей работе «Кризис европейского человечества и философия».

Однако в общественном сознании нашего столетия все больше укрепляется другая идея: философия — не наука, это вполне самостоятельная, уникальная форма постижения мира.

Философия сохраняет такие черты, которых нет у науки. Можно, вероятно, говорить о том, что философия порою имеет признаки науки, точнее сказать — научности.

Но чтобы понять философию, надо думать о ее своеобразии, непохожести на науку.

1.4.2. Что такое метафизика?

Философия имеет дело с предельными, вековечными вопросами. Наука, конечно, тоже пытается выстроить относительно целостную картину мира. Но она погружена в конкретность, решает множество частных задач. Философия в этом смысле гораздо свободнее. Она задумывается над универсальными, или, как говорят, «конечными», проблемами. Иногда эти вопросы называют «метафизическими». Что это означает?

«Метафизика» — это название сочинений древнегреческого философа и ученого Аристотеля. Появилось это слово случайно.

После смерти Аристотеля его ученики собрали все сочинения великого ученого и разложили их по дисциплинам: «логика», «психология», «метеорология», «наука о животных», «физика» и т.д.

Но вот остались трактаты, которые нельзя было отнести ни к одной из наук, но которые Аристотель читал ученикам уже после всех наук, «после физики», как тогда называлось естествознание. Недолго думая, ученики так и назвали эти трактаты — «метафизика», или «после физики».

Слово неожиданно прижилось: им стали называть философию. Почему же это так случилось? Может быть, потому, что одно дело — физика, другое — то, что начинается дальше. Еще точнее: наука — нечто другое, нежели философия.

Аристотель рассматривает то, что познаваемо нами только после природы (потому что лежит «позади» нее), но само по себе является первым. Метафизику называют также «первофилософией» со времени поздней античности и Средних веков.

Предметом метафизики, в частности, являются понятия, о которых речь пойдет дальше: «бытие», «ничто», «свобода», «бессмертие», «Бог», «жизнь», «сила», «материя», «душа», «становление», «дух» (мировой), «природа».

Необходимость раскрыть эти проблемы определяет духовный облик человека и составляет тем самым, говоря словами великого немецкого философа И. Канта, «неистребимую потребность человека».

Однако именно метафизические проблемы, которые в современной литературе часто называют гуманитарным знанием, т.е. знанием о человеке, человеческом духе, человечестве, стали в наши дни объектом острой критики.

В начале прошлого века укрепилось новое философское направление — позитивизм. Позитивисты исходят из «позитивного», т.е. данного, конкретного, фактического, устойчивого, несомненного.

Вот почему метафизические вопросы сторонники этой ориентации считают теоретически несостоятельными и практически бесполезными.

Например, можно поставить какой-нибудь важный вопрос, скажем: «Было ли начало, и будет ли конец мира?» На уровне конкретного знания эта проблема обсуждается и появляется тот или иной ответ. Но наши знания множатся. Этот вопрос возникает снова и снова. С полной уверенностью и до конца на него ответить невозможно.

С точки зрения позитивиста, это неоправданный, праздный вопрос. Ведь он не может быть проконтролирован, истинность его не может быть доказана в опыте. Можно только предполагать, что мир когда-то возник и, наверное, придет к концу.

Но ведь, философски рассуждая, можно прийти и к другому, тоже недоказуемому суждению: мир существовал и будет существовать вечно.

Основы философии

Рассматриваются философские проблемы, которые сегодня являются наиболее актуальными, связанными с процессами, идущими в современном мире. Изложение материала имеет свою специфику, определяемую особенностями философии как области миропостижения, где весьма важно само рассуждение, обдумывание, развертывание мысли.

Дает представление об основных сферах философского знания; значительное внимание уделяется антропологической теме, т.е. человеку.
Для студентов средних специальных учебных заведений, учащихся старших классов лицеев, гимназий, школ.

Представляет интерес для студентов, аспирантов и преподавателей негуманитарных вузов, а так же широкого круга читателей.

Читать фрагмент..

Гуревич П.С. Основы философии

Гуревич П.С. Основы философии

Рассматриваются философские проблемы, которые сегодня являются наиболее актуальными, связанными с процессами, идущими в современном мире. Изложение материала имеет свою специфику, определяемую особенностями философии как области миропостижения, где весьма важно само рассуждение, обдумывание, развертывание мысли.

Дает представление об основных сферах философского знания; значительное внимание уделяется антропологической теме, т.е. человеку.
Для студентов средних специальных учебных заведений, учащихся старших классов лицеев, гимназий, школ.

Представляет интерес для студентов, аспирантов и преподавателей негуманитарных вузов, а так же широкого круга читателей.

Book for ucheba
Добавить комментарий