ВЕРСИЛОВ

Литература для всех.

ВЕРСИЛОВ

+T –

Итак, продолжим…… Всё человечество можно разделить на два типа: те, которые «Подростка» не читали и те, которым это и не надо. Попробуем доказать, почему правы последние. Перескажем своими словами. Вдруг  Голливуд всё-таки возьмётся?

В 1874 году Некрасову нечего ставить в журнал. Он просит своего собутыльника по карточному  столу написать «что- то великое». Достоевский, по меткому замечанию Набокова «к тому времени уже возомнил о себе, не пойми что» и согласился. Достоевский – в прошлом прапорщик – привык каждый год сдавать нормативы и подтверждать звание. Так и тут. 

Но случилось то, что случилось. Что так часто случается с хорошими писателями. Фёдор Михайлыч пишет плохой роман. И как обычно пытается выдать его за хороший. Впрочем, поэтому Достоевский и стал Достоевским.

Как любой гений, умел навязать своё. Людям, которые до сих пор пытаются стрясти с меня бесплатный совет, я бесплатно советую: пишите всегда много, по – большому, и по нужде. Тогда кто- нибудь обязательно вляпается и ваши следы пойдут по миру.

Просто закон физики и молекул.

О том, что «Подросток» – неудачный роман знаю не только я… Салтыков – Щедрин знает, Толстой знает, Чехов, Леонид Андреев догадывался… Салтыков- Щедрин прочитав первые главы «подростка», посоветовал Некрасову затопить ими дом. Это во-первых. Во-вторых, перестать спаивать Достоевского. Но поскольку Некрасову всё ещё нечего было ставить в журнал, он отшутился:

 – Фёдор Михайлович, даже если книжка плохая, как мы думаем, вы не расстраивайтесь. Вот, у Тургенева всегда хорошо, но всегда одинаково. А у вас всегда плохо, но всегда по-разному плохо! 

Ободрённый Достоевский скороговоркой дошептал роман. Он не успевал. Стенографистку посадили на кофе и перевели в круглосуточный режим.

Чтобы даже ночной бред автора в целях экономии сил попал в роман и лёг в основу второстепенных историй, чужих сновидений, и галлюцинаций главного героя, случайно уснувшего на морозе.

Скажем наперёд,получив гонорар за «подростка», Забежим вперёд: Достоевский предусмотрительно его спустил, чтобы уже через месяц сесть за «Карамазовых». В этом мы – гении все похожи.

Пересказывать «Подростка» сложнее, чем «преступление и наказание». 3 самоубийства, 4 помешательства, перестрелки и фальшивомонетчики… Одно дело быть Достоевским и сочинять роман без всякой логики, с десятком лишних героев. Ты можешь путать их имена, отчества, половую принадлежность… FM в данном случае отвечает своим инициалам и выступает как взбесившееся радио.

То на тебя орут, то тебе что- то шепчут, то молятся и хотят убить. Это – гениальное творческое решение, потому что идеально передаёт внутренний ад начинающего человека. Подросток просто не способен мыслить логически. Он мыслит как Достоевский. Сегодня у него одно, завтра другое.

Сегодня у него одно, завтра другое, либерализм, монархия, государство- церковь, ну и пошли – поехали. . 

То есть автор старательно имитирует то, про что пишет. Достоевский разумно прикинул, что не может ждать ещё сто лет, пока западная литература изобретёт нужный формат.

Например, надо тебе написать, что ты лениво поднялся  с кровати  и пополз к холодильнику? Но как это написать? Просто так взять и написать? Неинтересно… Тогда ты, как передовой автор, старательно растягиваешь на 20 страниц оригинальным курсивом.*

 «Я ползу» – перелистываем страницу.

«да, я всё ещё ползу» – ещё одну.

«Ползууу…» – и ещё, и ещё.

Это и называется новая литература. 

Итак, Подросток – 19 летний Аркадий Долгорукий. В роли дитя с ним конкурирует его инфантильный отец – 45 летний князь Версилов. 22 года назад он загулял с Софьей Андреевной. Точно как Лев Толстой. Тут нота бене: кое-что из личной жизни автора.

Достоевский любил дёргать Толстого за бороду или звонить ему в дверь и убегать. Князя Мышкина зовут Львом Николаичем, и он как мы знаем «идиот». Это сочетание так же красиво, как и не случайно … Это, как пишет, Дмитрий Быков, о многом говорит.

Во всяком случае, Дмитрию Быкову. 

Итак, князь Версилов загулял с крестьянкой Софьей Андреевной. Она была свежа, молода. Но у неё был недостаток – старый муж по имени Макар Долгорукий. Бывший крепостной плотник – философ. По семейным обстоятельствам юная Софья нуждалась в любовнике. Князь чисто визуально подходил. Началось у них молча, «прямо с беды».

Версилов, на правах князя, нагло проследовал в Софью, как к себе домой, даже без тапочек… Назовём, дети, небезопасный секс так. «Согрешив, молодые тут же покаялись». Оценив преимущества подобной системы, Версилов начал злоупотреблять православной лазейкой.

Молодые грешили – каялись, грешили- каялись, и так года два, пока случайно не родился Аркадий, а вслед за ним Лиза. Помимо них у князя уже было двое детей от первой жены. Она была умной прозорливой женщиной и умерла за год до позорной истории. Версилов, понимая, что незаконных детей обратно не запихнёшь, падает в ноги Макару, плачет, молится.

Раскаявшись, предлагает Макару продать жену по цене британского котёнка – 3 тысячи рублей. Тогда спелая крестьянка с комплектом своего белья стоила 30 мешков пшеницы, что также равно 5 граммам кокаина. То есть, нормальная цена. Очевидно, Версилов увидел в Софье не только голую женщину, но и подругу жизни. Макар соглашается.

В силу возраста, его больше интересует спасение души, а не женщины. К тому же, он давно мечтал посмотреть мир и попутешествовать. Макар уезжает. Якобы по монастырям.

Оставив Аркашу на передержке у родственников, Версилов и Софья что называется, пытаются устроить личную жизнь. Не мешая друг другу. В этом и состоит залог многих счастливых супружеств.

 Аркадий, вопреки желаниям родителей, продолжает расти. Друг с другом они пока не знакомы.

Однако, вместо того, чтобы как все подростки читать «120 дней содома» де Сада и подглядывать за женщинами, Аркадий Долгорукий собирает слухи, сплетни, и грязные фото из жизни князя – отца.

На момент написания книги, Подросток уже всё насобирал и живёт в Москве, у друга семьи юриста Андронникова. Только что Аркадий мучительно закончил пансион Тушара. Тут нота бене: в описании школьных дней героя, Достоевский умело использовал свой опыт каторги, плюс переживания детства. А они, как мы понимаем, тоже были нелёгкими. Когда Достоевскому было легко…

Как каждый нормальный человек, Фёдор Михайлович старался запоминать о людях только плохое и любил мстить. Так вот, помимо Чернышевского с его «что делать», Достоевский не переставал ненавидеть своего директора школы Сушарда.

Сушард бил маленького Достоевского, щёлкал ему по носу пальцем, спьяну любил драть за волосы и катать по полу. Этот эпизод также повлиял на последующее становление и позитивный настрой писателя. Аркадия так же бьют в пансионе Сушара, щёлкают по носу, и дерут за вихри.

Психика ребёнка портится, у него начинается мания величия. Аркадий выдумывает свою идею и всю книгу с ней носится, доканывая читателя.

– У меня есть идея. Но я не скажу. Нет скажу, но потом. Нет, сейчас скажу. Но ещё чуть-чуть, мне надо кое-что проверить и тогда скажу. Ладно, я всё равно пишу плохо, я подросток, так что я потом скажу, а сейчас я о другом..В этом смысле, Достоевский пишет как я.

Сверх цель Аркадия – стать Ротшильдом. Но просто деньги и сожительство с моделями его не интересуют. Рабочая схема такая: скопить миллион, стать свободным, и уже не рискуя получить за это инвалидность, плюнуть в лицо всем. Особенно виновникам бытия – маме, папе, отчиму, и просто людям, которые случайно поучаствовали.

Всем трудным детям это желание известно. Да в принципе, всем детям…Но желание всё крушить возникает не от того, что Аркадий – неблагодарный ублюдок. Нигде в романе этого нет. Аркадий – девственник. Это в романе есть. Но девственник не только в прямом смысле.

Это ребёнок, который посмотрел на мир чистым взглядом и не увидел в нём абсолютно никакой надежды. Как и все герои Достоевского… 

Но в отличие от других предложенных вариантов освобождения, типа убить старуху, отравиться спичками, повеситься на люстре, выпить чернил и «пострадать», у Аркадия созревает довольно годное, жизнеспособное решение. Заработать денег и уйти от всех со словами «вы мне не нравитесь».

 К сожалению, у Аркадия не получается ни того ни другого. Вот об этом и вся книга. 

Аркадий встречается с отцом, отец промотал состояние и живёт в деревянной пристройке в Питере. При этом продолжает исповедовать идеи «духовного дворянства». Короче, безработный. Софья Андреевна шьёт чепчики и тоже всех раздражает.

Сестра Лиза сидит в бигудях и краснеет при виде любого предмета. Пока остальные разгадывают бесчисленные семейные тайны, она тихо взрослеет как женщина и в конце романа оказывается беременной от князя Серёжи.

Князь Серёжа – «светильник благородства», попадается на изготовлении фальшивых векселей, но как честный человек, сам на себя доносит и подаёт в суд. На каторге он зверски ревнует Лизу к своему другу Васину, и сдаёт полиции Васина. Васин хранил у себя что- то типа политической порнографии.

Голый торс царя, стихи, литературу. У него был целый кружок. И естественно, кто- то из этого кружка должен был застрелиться. Это Крафт – самый умный. 

Немного ранее: Аркадий узнаёт, что его отец Версилов по молодости, проживая с Софьей Андреевной, пытался дополнительно поджениться на молодой идиотке Лидии Ахмаковой. Ахмакова была хоть и сумасшедшая, но всё-таки не настолько, чтобы случайно не забеременеть. Она и забеременела. Думали, от Версилова.

Но оказалось, от князя Серёжи… В целях омоложения, Ахмакова травится фосфорными спичками. Умирает. Версилов получает пощёчину от князя Серёжи. Однако делает вид, что это не ему. Он сглатывает обиду и не зовёт Серёжу на дуэль. Версилова позорно изгоняют из света, не дают приглашения на антиправительственные квартирники.

От Версилова отворачиваются даже собственные дети- негодяи от первого брака. 

Аркадий на протяжении всей книги пытается отомстить за честь отца. Он вызывает князя Серёжу на дуэль. Князь Серёжа берёт пощёчину обратно, и говорит, что его не так поняли, извините. 

Аркадий снова дружит с отцом, считает его идеалом. Но потом на сцену, со своим накладным фру-фру** выплывает мачеха  Ахмаковой – писаная красавица Катерина Николаевна Ахмакова. Носила декольте, удачно осталась вдовой. А у неё отец.

Старик, при смерти, но всё туда же – хочет жениться. Екатерина Николаевна испугалась за наследство и написала юристу Андронникову – позволяют ли наши законы упрятать родителя в психушку или дом престарелых.

Иными словами, можно ли считать 70-летнего мужчину идиотом, если он хочет жениться на молодой? 

Андронников куда-то спрятал письмо, а сам умер. 

Всю книгу герои ищут это письмо, потому что все неудачно влюблены в Катерину Николаевну. Она им из под юбки дулю. Обнаружив в себе мексиканский темперамент, мужчины желают мстить. 

Особенно на Катерине помешался Аркадий и его отец Версилов. Всё это время он любил только её и тайно от жены слал ей записочки. Решив, что кашу маслом не испортишь, Достоевский вытряхивает  Макара Долгорукого. Он возвращается из странствия православным старцем и начинает всем докучать нелепыми историями.

Вот как один купец извёл любимую женщину с 5 детьми « в солопчиках, с протянутыми ручками» – все дети умерли от голода, а она всё- таки пришла к нему и вышла за него замуж. Но не из мести… А чтобы родить ещё одного и этим всё искупить. Слава богу, на самом интересном месте Макар умирает.

И торжественно оставляет семье заряженный энергией добра образ. Иконку.

 На похоронах все тайно хихикают, ведь теперь, перед пенсией, Софья Андреевна наконец может стать законной невестой Версилова. Но не таков Версилов. Он со всей дури кидает иконку. Иконка красиво разбивается на ровные части. Этим Версилов  даёт понять, что он сложная, двойственная натура и в данный момент ему хочется именно Катерины Николаевны, а не Софьи Андреевны.

С гордостью он убегает из семьи. В сторону Катерины Николаевны. По дороге договаривается с мошенниками, которые хитрым путём завладели письмом Катерины Николаевны юристу и теперь хотят за него денег. На красивую женщину устраивают засаду. Мошенники угрожают Катерине Николаевне револьвером.

Версилов понимая, что отношения с живой женщиной, всё-таки перспективней, чем с мёртвой, отнимает у мошенников револьвер, оглушает всех. Подхватывает Катерину Николаевну на руки и тупо носит туда- сюда. Но красиво кончить и тут не получилось. Он кладёт любимую на кровать, и тычет в неё пистолетом. В планах на будущее было убить её, себя, по возможности Аркадия.

Ведь он тоже здесь! Он вбежал с другого конца города, почуяв неладное. Версилова толкают. Пытаясь покончить с собой, он стреляет себе в плечо.

В итоге,  гулящего князя всё же вернули в ту семью, из которой он вышел. В эпилоге его обрекли на пожизненное супружество с Софьей.

Катерина Николаевна ни от кого не забеременела, и не стала есть фосфорные спички.

Как и многие красивые женщины, она со словами: «ну вас всех на хер» предпочла одиночество и тактичного в проявлении чувств  кота***.

Подросток вырос и его даже уговорили поступить в университет.Извините, что длинно, но это не я писала.

* см. Марка Данилевского. Хотя, отличный писатель. Я так, для примера.* Fru-fru – удобная накладная попа а – la ким кардашьян.

*** про кота – моя находка.

NB. Временно прошу посторонних мне людей воздержаться от гадостей. Как на стене так и лично. Я заколебалась тратить деньги сначала на книжки, а потом на психотерапевта. Вещее перо может завять…увять..завянуть.

Источник: https://snob.ru/profile/27370/blog/116440

ВЕРСИЛОВ

Версилов – это Ставрогин, уже достигший зрелого, предстарческого возраста, совершенного жизненного опыта. Та романтическая дымка дали, наследие байроновских героев, которая все еще окутывает Николая Ставрогина, «Ивана-царевича», «Гришку Отрепьева», здесь уже окончательно рассеялась, и мы видим не только трагическое, но и будничное, даже иногда почти комическое лицо героя.

Отношение к нему Достоевского спокойнее, ровнее, примиреннее и справедливее. Он больше любит и потому лучше знает его. Мы слышим не только о нем, но и его самого; не только ученики, но и сам учитель «вещает нам свои огромные слова». Тайна, впрочем, остается и в Версилове.

«Я видел ясно, – говорит Подросток, – что в нем всегда как бы оставалась какая-то тайна; это-то и привлекало меня к нему все больше и больше». Тайна Версилова есть тайна Ставрогина и самого Достоевского – вечная тайна раздвоения. Но в Версилове она менее отталкивающая, более привлекательная, потому что более сознательно религиозная , чем в Ставрогине.

Если и герою «Подростка» не суждено победить раздвоения, то он все-таки ближе к победе, чем герой «Бесов». Версилов, впрочем, определяет сущность свою так же, как Ставрогин.

«– Я ведь знаю, что я бесконечно силен , и чем, как ты думаешь? А вот именно этою непосредственною силою уживчивости с чем бы то ни было, столь свойственною всем умным русским людям нашего поколения. Меня ничем не разрушишь, ничем не истребишь и ничем не удивишь.

Я могу чувствовать преудобнейшим образом два противоположные чувства в одно и то же время ».

Он знает, что это «бесчестно», но и он, подобно Ставрогину, в этих «противоположных чувствах», в соприкосновениях «идеала Мадонны» с «идеалом содомским», в «обоих полюсах» находит «совпадение красоты», «одинаковость наслаждения».

Он любит мать Подростка, свою бывшую крепостную, жену Макара Ивановича, простую русскую женщину, такою же христианскою целомудренною и самоотверженною любовью-жалостью, как Раскольников – дочь Зарницыной, князь Мышкин – Настасью Филипповну, Ставрогин – Марию Лебядкину: «Это раз пронзает сердце, и потом навеки остается рана».

У него не только чувства, но и мысли христианские: мы узнаем, что во время своей заграничной жизни он «проповедовал Бога», конечно, русского православного Бога и Христа; из христианства, впрочем, берет он, так же, как Ставрогин, одну лишь аскетическую сторону – самообуздание, как средство для достижения свободы; носит вериги, мучит себя дисциплиной, «вот той самой, – рассказывает он Подростку, – которую употребляют монахи: ты постепенно и методически практикой одолеваешь свою волю, начиная с самых смешных и мелких вещей, а кончаешь совершенным одолением воли своей и становишься свободным». И Версилов, подобно Ставрогину, – до такой степени судьбы их сходны – вынес удар по лицу, преодолел «злобу» и не отомстил обидчику.

Рядом с этою «жаждою благообразия» христианского совсем «другие, – по выражению Подростка, – уж Бог весть какие жажды»: рядом с любовью-жалостью – любовь-ненависть, «паучье сладострастье». И эти два чувства – вместе.

Версилов так же, как Идиот, «любит обеих вместе двумя разными любвями». Нехристианским чувствам соответствуют и мысли нехристианские; «где-то в Коране Аллах повелевает пророку взирать на „строптивых“, как на мышей, делать им добро и проходить мимо; немножко гордо, но верно.

По-моему, человек создан с физическою невозможностью любить своего ближнего.

Тут какая-то ошибка в словах с самого начала, и „любовь к человечеству“ надо понимать лишь к тому человечеству, которое ты сам же и создал в душе своей, другими словами, себя самого создал и к себе самому любовь». – «Как же вас называют после этого христианином?» – восклицает Подросток.

Однажды на вопрос, какая самая великая мысль человечества, Версилов отвечает: «Ну, обратить камни в хлебы – вот великая мысль». Тут лишь намек на первое искушение дьявола, но мы увидим впоследствии, что из этого намека вырастает главная мысль Великого Инквизитора, мысль о западном, римском, «противоположном Христе».

Тут же начинается и «тайна» Версилова; может быть, в его бессознательной стихии, то есть там, где он «бесконечно силен», тайна эта есть предчувствие последнего соединения; вот почему и в его лице (он такой же «красавец», как Ставрогин), по крайней мере, в некоторые, правда, очень редкие, самые бессознательные мгновения жизни его, является, как отблеск этого внутреннего соединения, то самое «благообразие», которого он жаждет, которым светится и «лик» святого старца Макара Ивановича. «У Версилова, – замечает сын его, Подросток, влюбленный в него почти так же, как Шатов в Ставрогина, – у Версилова лицо становилось удивительно прекрасным, когда он чуть-чуть только становился простодушным ». И Версилову можно бы сказать то же, что Верховенский говорит Ставрогину: «Знаете ли, что вы красавец? В вас всего дороже то, что вы иногда про это не знаете. В вас даже есть простодушие и наивность, знаете ли вы это? Еще есть, есть!» Чем он менее «простодушен», чем сложнее, сознательнее, тем дальше от своей красоты, от «благообразия», потому что и у него, как у героя «Бесов», первоисточник искажающего раздвоения – в уме, в сознании, не доходящем до конца, до змеиной мудрости и простоты голубиной. И Версилову можно бы сказать: «О, будьте поглупее», – то есть будьте попроще, менее умным, более мудрым. И он также «не знает, чего ищет», не сознает до конца совершающейся в его бессознательной стихии тайны последнего соединения; но он все-таки больше знает, больше сознает, чем Ставрогин. По крайней мере, знает уже, почти видит в лицо своего «Демона», не кажущегося, романтически условного, а истинного и реального, того самого, от которого действительно гибнет. Когда Ставрогин говорит: «Какой мой демон! Это просто маленький, гаденький бесенок из неудавшихся», – он этому сам не верит вполне, а если и верит, то лишь в редкие минуты просветления и отчаяния; большею же частью «внезапный демон иронии», который властвует всей его жизнью, кажется ему все-таки «могучим и страшным духом», прекрасным, родственным «светлейшему из херувимов», «сатане, спавшему с неба, как молния». Он одного от другого не отличает до конца, смешивает своего «маленького, гаденького бесенка» с тем, кто кажется ему великим «демоном», противоположным и равным Богу, кто, может быть, на самом деле, есть только одно из двух Божеских Лиц, одно из двух Ипостасей. В этом главная ошибка Ставрогина. Не так ли, впрочем, и всегда бывает: пока не сознана до конца тайна последнего соединения: Я и Отец одно , – Сыновняя Ипостась «Я» не кажется ли «демоничной» по отношению к Ипостаси Отчей, к «Не-Я», и, наоборот, Отчая – по отношению к Сыновней. Этого-то и не понял Ставрогин, то есть главной лжи и соблазна своего демона не понял, – того, что «маленький, гаденький, золотушный бесенок», не реальный для Бога, но для человека в высшей степени реальный, самый страшный и неодолимый этою именно своею малостью и гадостью – противоположен обеим Ипостасям Божеским, обоим «концам, полюсам», как задерживающая, «нейтрализующая», непроницаемая среда. Версилов это уже понял или, по крайней мере, гораздо ближе к пониманию, чем Ставрогин; Версилов догадывается, что его настоящий бес есть дух не добрый и не злой, а только равнодушный к добру и злу, не горячий и не холодный, а только теплый; не белый и не черный, а только серый, дух всего до конца не доходящего, раздвоенного и не соединенного до конца, а только смешанного и потому смешного , всего мещански-серединного и благоразумного. «Я знаю, – говорит однажды Версилов по поводу „одинаковости наслаждения в обоих полюсах“, говорит вскользь, сам, кажется, не подозревая бездонной глубины этой мысли, – знаю, что это бесчестно, главное, потому, что уж слишком благоразумно ». Перейти на страницу: 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22

Источник: http://www.criticsfine.ru/critics-151-17.html

Версилов Андрей Петрович – Федор Михайлович Достоевский. Антология жизни и творчества

ВЕРСИЛОВ

(«Подросток»)

Дворянин-помещик; настоящий отец Аркадия Долгорукого.

По мнению некоторых исследователей — центральный персонаж романа, хотя сам Достоевский в черновых материалах подчеркнул–определил, что главный герой все же не ОН (так именовался будущий Версилов), а Аркадий: «…герой — Подросток.

А остальные все второстепенность, даже ОН — второстепенность». Ряд моментов биографии Версилова (возраст 45 лет, странствия по Европе, вериги и т.д.) совпадают с биографией героя неосуществленного замысла «Атеизм» (1868).

Уже в самом начале своих «Записок» Аркадий, разъясняя «казус» со своей княжеской фамилией, кратко рассказывает о Версилове, попутно характеризуя его: «Дело произошло таким образом: двадцать два года назад помещик Версилов (это-то и есть мой отец), двадцати пяти лет, посетил свое имение в Тульской губернии.

Я предполагаю, что в это время он был еще чем-то весьма безличным.

Любопытно, что этот человек, столь поразивший меня с самого детства, имевший такое капитальное влияние на склад всей души моей и даже, может быть, еще надолго заразивший собою все мое будущее, этот человек даже и теперь в чрезвычайно многом остается для меня совершенною загадкой.

Он как раз к тому времени овдовел, то есть к двадцати пяти годам своей жизни. Женат же был на одной из высшего света, но не так богатой, Фанариотовой, и имел от нее сына и дочь.

Сведения об этой, столь рано его оставившей, супруге довольно у меня неполны и теряются в моих материалах; да и много из частных обстоятельств жизни Версилова от меня ускользнуло, до того он был всегда со мною горд, высокомерен, замкнут и небрежен, несмотря, минутами, на поражающее как бы смирение его передо мною. Упоминаю, однако же, для обозначения впредь, что он прожил в свою жизнь три состояния, и весьма даже крупные, всего тысяч на четыреста с лишком и, пожалуй, более. Теперь у него, разумеется, ни копейки…

Приехал он тогда в деревню “Бог знает зачем”, по крайней мере сам мне так впоследствии выразился. Маленькие дети его были не при нем, по обыкновению, а у родственников; так он всю жизнь поступал с своими детьми, с законными и незаконными. Дворовых в этом имении было значительно много; между ними был и садовник Макар Иванов Долгорукий…»

Дальше события развивались так, что помещик «отбил» молодую жену у своего дворового, «стал таскать ее за собою почти повсюду, кроме тех случаев, когда отлучался надолго». И вот, спустя годы, Аркадий, приехав по вызову Версилова в Петербург, и знакомится, наконец, со своим отцом (которого до этого видел лишь однажды в детстве). Семья к тому времени живет почти в нищете.

«Мать работала, сестра тоже брала шитье; Версилов жил праздно, капризился и продолжал жить со множеством прежних, довольно дорогих привычек. Он брюзжал ужасно, особенно за обедом, и все приемы его были совершенно деспотические.

Но мать, сестра, Татьяна Павловна и все семейство покойного Андроникова (одного месяца три перед тем умершего начальника отделения и с тем вместе заправлявшего делами Версилова), состоявшее из бесчисленных женщин, благоговели перед ним, как перед фетишем. Я не мог представить себе этого. Замечу, что девять лет назад он был несравненно изящнее.

Я сказал уже, что он остался в мечтах моих в каком-то сиянии, а потому я не мог вообразить, как можно было так постареть и истереться всего только в девять каких-нибудь лет с тех пор: мне тотчас же стало грустно, жалко, стыдно. Взгляд на него был одним из тяжелейших моих первых впечатлений по приезде.

Впрочем, он был еще вовсе не старик, ему было всего сорок пять лет; вглядываясь же дальше, я нашел в красоте его даже что-то более поражающее, чем то, что уцелело в моем воспоминании. Меньше тогдашнего блеску, менее внешности, даже изящного, но жизнь как бы оттиснула на этом лице нечто гораздо более любопытное прежнего…»

Аркадий сравнивает Версилова с тем, каким видел он его лет за восемь до того, в раннем детстве: « — Я как сейчас вас вижу тогдашнего, цветущего и красивого.

Вы удивительно успели постареть и подурнеть в эти девять лет, уж простите эту откровенность; впрочем, вам и тогда было уже лет тридцать семь, но я на вас даже загляделся: какие у вас были удивительные волосы, почти совсем черные, с глянцевитым блеском, без малейшей сединки; усы и бакены ювелирской отделки — иначе не умею выразиться; лицо матово-бледное, не такое болезненно бледное, как теперь, а вот как теперь у дочери вашей, Анны Андреевны, которую я имел честь давеча видеть; горящие и темные глаза и сверкающие зубы, особенно когда вы смеялись. Вы были в это утро в темно-синем бархатном пиджаке, в шейном шарфе, цвета сольферино [ярко-красного], по великолепной рубашке с алансонскими кружевами…» И еще чрезвычайно важно для характеристики внешности Версилова мимолетное замечание Аркадия: «…у Версилова лицо становилось удивительно прекрасным, когда он чуть-чуть только становился простодушным».

Еще в одном месте Аркадий приводи вкратце «формулярный список» Версилова: «Он учился в университете, но поступил в гвардию, в кавалерийский полк. Женился на Фанариотовой и вышел в отставку. Ездил за границу и, воротясь, жил в Москве в светских удовольствиях. По смерти жены прибыл в деревню; тут эпизод с моей матерью. Потом долго жил где-то на юге.

В войну с Европой поступил опять в военную службу, но в Крым не попал и все время в деле не был. По окончании войны, выйдя в отставку, ездил за границу, и даже с моею матерью, которую, впрочем, оставил в Кенигсберге.

Потом Версилов вступил в мировые посредники первого призыва и, говорят, прекрасно исполнял свое дело; но вскоре кинул его и в Петербурге стал заниматься ведением разных частных гражданских исков. Андроников всегда высоко ставил его способности, очень уважал его и говорил лишь, что не понимает его характера.

Потом Версилов и это бросил и опять уехал за границу, и уже на долгий срок, на несколько лет. Затем начались особенно близкие связи с стариком князем Сокольским. Во все это время денежные средства его изменялись раза два-три радикально: то совсем впадал в нищету, то опять вдруг богател и подымался…»

особенность Версилова — его раздвоенность, двойничество. Многие его поступки выглядят в глазах окружающих низкими и подлыми (к примеру, «соблазнил» Лидию Ахмакову, она родила от него ребенка и отравилась; пытался «купить» учительницу Олю, которая покончила жизнь самоубийством…

), на самом же деле, как потом выясняется, и в случае с Лидией Версилов на самом деле хотел благородно прикрыть «чужой грех», и Оле искренне помочь хотел… Раздвоенность определяет и личную жизнь этого героя: долгие годы живет с Софьей Андреевной Долгорукой, любит ее своеобразной любовью, и вместе с тем многие же годы одержим страстью к Катерине Николаевне Ахмаковой.

Символична в этом плане сцена, когда Версилов, намереваясь окончательно разорвать с «миром Софьи» и уйти в «мир Ахмаковой», раскалывает образ, завещанный ему Макаром Ивановичем Долгоруким, на две половинки.

Вскоре после этого следует кульминационная сцена и романа, и судьбы самого Версилова: он, взяв в подручные негодяя Ламберта, шантажирует Катерину Николаевну, потом пытается ее застрелить, наконец, окончательно помешавшись, стреляет в себя, чудом остается жить (Аркадий с Тришатовым в последний момент помешали).

В «Заключении» перед читателем предстает обновленный, избавившийся от темной половины своей сущности Версилов (что и подчеркивает Аркадий): «Теперь, когда я пишу эти строки, — на дворе весна, половина мая, день прелестный, и у нас отворены окна.

Мама сидит около него; он гладит рукой ее щеки и волосы и с умилением засматривает ей в глаза. О, это — только половина прежнего Версилова; от мамы он уже не отходит и уж никогда не отойдет более.

Он даже получил “дар слезный”, как выразился незабвенный Макар Иванович в своей повести о купце; впрочем, мне кажется, что Версилов проживет долго. С нами он теперь совсем простодушен и искренен, как дитя, не теряя, впрочем, ни меры, ни сдержанности и не говоря лишнего.

Весь ум его и весь нравственный склад его остались при нем, хотя все, что было в нем идеального, еще сильнее выступило вперед…»

Чрезвычайно емкую характеристику Версилова дает Николай Семенович в своем письме–комментарии к «Запискам» Аркадия: «Это — дворянин древнейшего рода и в то же время парижский коммунар.

Он истинный поэт и любит Россию, но зато и отрицает ее вполне.

Он без всякой религии, но готов почти умереть за что-то неопределенное, чего и назвать не умеет, но во что страстно верует, по примеру множества русских европейских цивилизаторов петербургского периода русской истории…»

Именно зачастую Версилову в «Подростке» доверены автором мысли–размышления об атеизме, католицизме, «золотом веке» человечества и других «капитальных» проблемах, занимавших большое место в «Дневнике писателя» и которые будут развиты позже в «Братьях Карамазовых».

Образ Версилова, его «идеологический» портрет можно соотнести как с реальными историческим личностями, так и с литературными героями. Среди первых его «прототипами» (в той или иной мере) исследователи называют П.Я. Чаадаева (1794—1856), В.С. Печерина (1807—1885), А.И. Герцена, Ч.Ч. Валиханова; среди вторых — Рудина, Чацкого, Онегина.

Источник: https://www.fedordostoevsky.ru/works/characters/Versilov_A_P/

6. Версилов.. Достоевский и его христианское миропонимание

ВЕРСИЛОВ

Андрей Петрович Версилов – гордый человек, не менее высоко одаренный, чем Ставрогин и Иван Карамазов. Ему особенно свойственно тонкое понимание людей и умение быть обаятельным, если почему-либо он захочет привлечь к себе человека.

Его отношение к Богу интересно характеризует Васин: “Это очень гордый”; “а многие из очень гордых людей любят верить в Бога, особенно несколько презирающие людей.

У многих сильных людей есть, кажется, натуральная какая-то потребность – найти кого-ибудь или что-нибудь, перед чем преклониться”.

 «Туг причина ясная они выбираю! Бога, чтоб не преклонятся перед людьми, разумеется, сами не ведая, как это в них делается преклониться пред Богом не так обидно. Из них выходя! чрезвычайно горячо верующие, — вернее сказать, горячо желающие верить, но желания они принимают за самую веру Из этаких особенно часто бывают под конец разочаровывающиеся».

Во время длительного пребывания за ι раницею Версилов. по словам старика князя Сокольского, «всех измучил» проповедью веры в Бога.

159

«там в католичество перешел», носил вериги (I, II, 3).

В беседе со своим сыном «подростком» Аркадием Макаровичем Долгоруким он сам рассказал, что был в его жизни период, когда он задался мыслью мучить себя дисциплиной «вот той самой, которую употребляют монахи.

Ты постепенно и методической практикой одолеваешь свою волю, начиная с самых смешных и мелких вещей, а кончаешь совершенным одолением воли своей и становишься свободным».

Когда Версилов сказал, что Западной Европе «суждены страшные муки, прежде чем достигнуть Царствия Божия», Аркадий стал расспрашивать его, проповедовал ли он Бога. «Я тогда еще ничего не проповедовал, — ответил Версилов, — но о Боге их тосковал, это — правда.

Они объявили тогда атеизм… одна кучка из них, но это ведь все равно; это лишь первые скакуны, но это был первый исполнительный шаг — вот что важно. Тут опять их логика; но ведь в логике и всегда тоска. Я был другой культуры, и сердце мое не допускало того. Эта неблагодарность, с которою они расставались с идеей, эти свистки и комки грязи мне были невыносимы.

Сапожность процесса пугала меня. Впрочем, действительность и всегда отзывается сапогом, даже при самом ярком стремлении к идеалу, и я, конечно, это должен был знать; но все же я был другого типа человек: я был свободен в выборе, а они — нет, и я плакал, за них плакал, плакал по старой идее и, может быть, плакал настоящими слезами, без красного слова».

— «Вы так сильно веровали в Бога?» — спросил я недоверчиво. «Друг мой, это — вопрос, может быть, лишний. Положим, я и не очень веровал, но все же я не мог не тосковать по идее». «Сердце мое решало всегда, что невозможно» человеку жить без Бога, «но некоторый период, пожалуй, возможен».

Тут Версилов поэтически нарисовал картину любви друг к другу людей, осиротевших без Бога, и заканчивается она, как у Гейне, видением «Хрисга на Балтийском море»: и «тут раздавался бы великий восторженный гимн нового и последнего воскресения».

В этой же беседе Версилов рассказал свой сон о «золотом веке» в связи с картиною Клода Лоррена «Асис и Галатея» (поэтическая утопия эта находилась сначала в «Исповеди» Ставрогина, но, когда она была выпущена из «Бесов», Достоевский перенес часть ее в «Подростка»).

«Тогда, — рассказывал Версилов, — особенно слышался над Европой как бы звон похоронного колокола. Я не про войну лишь одну говорю и не про Тюильри».

«Да, они только что сожгли тогда Тюильри… О, не беспокойся, я знаю, что это было «логично», и слишком понимаю неотразимость текущей идеи, но, как носитель высшей русской культурной мысли, я не мог допустить того, ибо высшая русская мысль есть всепримирение идей».

Особенно замечательны мысли Версилова о русском дворянстве и русской духовной аристократии. «У нас создался веками какой‑то, еще нигде не виданный высший культурный тип, которого нет в целом мире, — тип всемирного боления за всех».

«Он хранит в себе будущее России. Нас, может быть, всего только тысяча человек — может, более, может, менее, — но вся Россия жила лишь пока для того, чтобы произвести эту тысячу».

«Заметь себе, друг мой, странность: всякий француз может служить не только своей Франции, но даже и человечеству.

160

единственно под тем лишь условием, что останется наиболее французом, равно — англичанин и немец. Один лишь русский, даже в наше время, т. е. гораздо еще раньше, чем будет подведен всеобщий итог, получил уже способность становиться наиболее русским именно тогда, когда он наиболее европеец.

Это и есть самое существенное национальное различие наше от всех, и у нас на этот счет — как нигде. Я во Франции — француз, с немцем — немец, с древним греком — грек и тем самым наиболее русский, тем самым я — настоящий русский и наиболее служу для России, ибо выставляю ее главную мысль».

«Русскому Европа так же драгоценна, как Россия: каждый камень в ней мил и дорог. Европа так же была отечеством нашим, как и Россия».

«Одна Россия живет не для себя, а для мысли, и согласись, мой друг, знаменательный факт, что вот уже почти столетие, как Россия живет решительно не для себя, а для одной лишь Европы. А им? О, им суждены страшные муки прежде, чем достигнуть царствия Божия». «В Европе этого пока еще не поймут.

Европа создала благородные типы француза, англичанина, немца, но о будущем своем человеке она еще почти ничего не знает. И, кажется, еще пока знать недочет. И понятно: они не свободны, а мы свободны».

Все эти идеи остаются в области любви к дальнему и любви к неличным ценностям. Что же касается ближних, Версилов горделиво, высокомерно и презрительно обособляется от них, кроме тех случаев, когда, увлеченный проповедью своих идей или творчеством своей жизни, он инстинктивно стремится быть обаятельным.

«Любить людей так, как они есть, невозможно, — говорит он подростку, — и, однако же, должно. И потому делай им добро, скрепя свои чувства, зажимая нос и закрывая глаза (последнее необходимо)». «Люди по природе своей низки и любят любить из страху; не поддавайся на такую любовь и не переставай презирать.

Где‑то в Коране Аллах повелевает пророку взирать на «строптивых», как на мышей, делать им добро и проходить мимо — немножко гордо, но верно». «По–моему, человек создан с физическою невозможностью любить своего ближнего.

Тут какая‑то ошибка в словах с самого начала, и «любовь к человечеству» надо понимать лишь к· тому человечеству, которое ты же сам–и создал в душе своей, — (другими словами, себя самого создал и к себе самому любовь), — и которого поэтому никогда и не будет на самом деле».

Такое устройство мира, говорит Версилов, «глуповато, но тут не моя вина; а так как при мироздании со мной не справлялись, то я и оставляю за собою право иметь на этот с'чет свое мнение». Подобно Ивану Карамазову и многим другим гордым людям, Версилов думает, что, если бы он творил мир, он выполнил бы это дело лучше, чем Бог.

Свое скептическое недоверие к добру в человеке Версилов обнаруживает даже в отношении к людям, которых он, насколько может, любит, — к подростку, которому он не объяснил вовремя сущность его отношений к молодому князю Сокольскому, опасаясь «вместо моего пылкого и честного мальчика негодяя встретить», к Ахмаковой, которую он безумно любит и видит в ней все совершенства и в то же время подозревает в ней развратность и всевозможные пороки.

Несмотря на все стремления к добру, отношения Версилова к близким ему людям складываются так, как изображает их подросток.

6     НО. Лосский.

161

«Живет лишь один Версилов, а все остальное, кругом него, все, с ним связанное, прозябает под тем непременным условием, чтоб иметь честь питать, его своими силами, своими живыми соками».

Мать подростка, гражданская жена Версилова Софья Андреевна, во время, изображенное подробно в романе, «работала, сестра тоже брала шитье; Версилов жил праздно, капризился и продолжал жить со множеством прежних довольно дорогих привычек».

Вся семья жила в это время на средства Татьяны Павловны, дальней родственницы, которая втайне, по–видимому, всю жизнь любила Версилова.

Когда от связи с Софьей Андреевной родился сын Аркадий, «мать была еще молода и хороша, а стало быть, нужна Версилову, а крикун ребенок, разумеется, был всему помехою, особенно в путешествиях»; поэтому «для комфорта Версилова» ребенка отдали на воспитание в чужую семью.

Софья Андреевна была в молодости крепостною Версилова. Восемнадцати лет она вышла замуж за крепостного пятидесятилетнего Макара Ивановича Долгорукого.

Через полгода приехал в свое имение двадцатипятилетний, только что овдовевший Версилов, и тут у него началась связь с Софией Андреевною. «Согрешив, они тотчас покаялись».

«Версилов рыдал на плече Макара Ивановича, которого нарочно призвал для сего случая в кабинет»; он дал Макару Ивановичу «дворянское обещание» жениться после его смерти на Софии Андреевне и уехал из своего имения, взяв ее с собою.

Любовь Версилова к Софии Андреевне похожа на отношения Ставрогина к Даше. Сделав предложение Ахмаковой и отправляясь на свидание с нею, Версилов говорит Софии Андреевне: «Соня, я хоть и исчезну теперь опять, но я очень скоро возвращусь, потому что, кажется, забоюсь.

Забоюсь — так кто же будет лечить меня от испуга, где же взять ангела, как Соню?» Когда через минуту он ударил о печь икону, завещанную ему Макаром Ивановичем, и опрометью бросился из комнаты, Татьяна Павловна успокаивала Софию Андреевну: «Дай ему, блажнику, еще раз последний погулять‑то.

Состарится — кто ж его тогда, в самом деле, безногого‑то, нянчить будет, кроме тебя, старой няньки? Так ведь прямо сам и объясняет, не стыдится…» Предсказание ее исполнилось очень скоро, когда на следующий день Версилов едва не застрелил Ахмакову и, желая покончить с собою, ранил себя в плечо.

«Пролежал он довольно долго, — рассказывает подросток, — у мамы, разумеется». «Мама сидит около него; он гладит рукой ее щеки и волосы, и с умилением засматривает ей в глаза. О, это — только половина прежнего Версилова; от мамы он уже не отходит и уж никогда не отойдет более.

Он даже получил «дар слезный», как выразился незабвенный Макар Иванович в своей повести о купце». «С нами он теперь совсем простодушен и искренен, как дитя, не теряя, впрочем, ни меры, ни сдержанности и не говоря лишнего. Весь ум его и весь нравственный склад его остались при нем, хотя все, что было в нем идеального, еще сильнее выступило вперед».

В Великом посту он начал даже говеть, два дня готовился к исповеди и причастию, однако «что‑то не понравилось ему в наружности священника, в обстановке; но только он воротился и вдруг сказал с тихою улыбкою: «Друзья мои, я очень люблю Бога, но — я к этому не способен».

162

Каков основной тон жизни Версилова?, Версилов—человек незаурядный, но все свои силы он направляет на творчество своей жизни как красивой игры. Ко времени,. описанному в романе, он успел прожить три довольно значительных состояния. Он любит красоту и в себе, и вокруг себя, во всем «любит меру» я, может быть, сохраняет ее в своем. поведении потому, что почти никогда не отдается своим.

чувствам и переживаниям сполна.; Много, раз упоминает об этом подросток, например он рассказывает об 'одной из особенно «откровенных» и взволнованных бесед Версилова: «он говорил с грустью, и все‑таки я не знал, искренно или нет. Была в нем всегда какая‑то складка, которую он ни за что не хотел оставить».

Передав рассказ; Версилова о Макаре Ивановиче и своей жене, подросток замечает: у него «была подлейшая замашка из высшего тона: сказав (когда нельзя было иначе) несколько преумных и прекрасных вещей, вдруг. кончить нарочно какою‑нибудь глупостью»; «слышать его — кажется, говорит очень серьезно, а между тем про себя кривляется или смеется».

«Я: могу чувствовать преудобнейши! образом два противоположных чувства в одно и то же время», — говорит сам Версилов про себя. О том, как он рыдал на плече Макара Ивановича, он говорит;, «я, конечно, ломался, но я ведь тогда еще–не знал, что ломаюсь»; «я хоть и представлялся, но рыдал совершенно искренно». В детстве подросток видел Версилова только один раз короткое время,.

и сразу был покорен его красотою и игрою на домашнем спектакле в роли Чацкого, в которой Версилов особенно хорошо крикнул: «Карету мне, карету!».

Выиграв в суде в споре с молодым князем Сокольским процесс о наследстве, Версилов получил от подростка частное письмо завещателя, из–которого следовало, что воля его противоположна решению суда.

Письмо это не имело юридической силы и могло быть уничтожено Версиловым так, что никто, кроме сына, о нем не знал бы. Однако Версилов тотчас отказался от наследства.

По мнению Васина, он «даже при самом щекотливом взгляде на дело мог бы оставить себе часть выигранного наследства», «поступок был бы не менее прекрасным, но единственно из прихоти гордости случилось иначе»; Версилову понадобился «некоторый как бы пьедестал».

Старый князь Сокольский, восхищаясь поступком Версилова, заметил: «вот этим‑то он, мне кажется, и женщин побеждал, вот этими‑то чертами». Молодой Сокольский говорил, что он «бабий пророк».

Ничему не отдаваясь, но всего требуя для себя, гордый человек подвергается особенно тяжкому испытанию, если случится ему полюбить женщину, которая не отдается ему жертвенно и беспрекословно и стремится сохранить хоть какую‑нибудь самостоятельность.

Такова была история любви Версилова к Екатерине Николаевне Ахмаковой. Как это часто бывает с гордыми людьми, любовь его была вместе с тем и ненавистью. Достоевский дал яркое и мастерское изображение этой haine dans.

lmour в письме Версилова к Ахмаковой и в двух его свиданиях с нею.

Кощунственный поступок Версилова, расколовшего икону ударом о печь, был совершен им в состоянии раздвоения и одержимости. В день.

163

9

погребения Макара Ивановича, совпавший о днем рождения Софии Андреевны, он пришел к ней с красивым букетом живых цветов. Он сознавал свой долг исполнить данное Макару Ивановичу «дворянское обещание» жениться после смерти его на Софии Андреевне и тем не менее сделал предложение Ахмаковой и собирался отправиться на свидание с нею.

Находясь в состоянии мучительного раздвоения, он, неся букет, несколько раз хотел «бросить его на снег и растоптать ногой». «Знаете, мне кажется, что я точно раздваиваюсь, — описал он сам свое состояние.

— Точно подле вас стоит ваш двойник; вы сами умны и разумны, а тот непременно хочет сделать подле вас какую‑нибудь бессмыслицу и иногда превеселую вещь; и вдруг вы замечаете, что это вы сами хотите сделать эту веселую вещь. Бог знает зачем, т. е. как‑то нехотя хотите, сопротивляясь, из всех сил хотите».

На похороны Макара Ивановича он не пришел именно потому, что боялся совершить в состоянии раздвоения какой‑либо нелепый поступок, и, рассказывая об этом, он почувствовал влечение расколоть икону. Когда он совершил этот безумный поступок, «его бледное лицо вдруг все покраснело, побагровело».

Сама эта внешность его показывает, что в нем действовало как бы два борющихся друг с другом существа.

Уважение к Макару Ивановичу, любовь–жалость и что‑то вроде сыновней любви к Софии Андреевне и долг чести, с одной стороны, а с другой стороны, могучая страсть к Ахмаковой создали в его подсознании условия для того, чтобы злая сила овладела частью его тела и привела к безумному проявлению одержимости. Это патологическое состояние тем легче могло осуществиться в нем, что весь тон его жизни имел характер игры и связанного с нею раздвоения.

Любовь–ненависть Версилова закончилась попыткою самоубийства. Версилов ранил себя в плечо и не прострелил сердца только потому, что Аркадий оттолкнул его руку. Пережитое им потрясение усилило добрые стороны его природы.

От уныния, которое загубило Ставрогина, он был избавлен благодаря тому, что в душе его никогда не стиралось различие между добром и злом и, в отличие от Ивана Карамазова и Раскольникова, он никогда не доходил до теории «все позволено».

  • 20
  • 21
  • 22
  • 23
  • 24
  • 25
  • 26
  • 27
  • 28
  • 29
  • 30
  • 31
  • 32
  • 33
  • 34
  • 35
  • 36

Источник: https://bookitut.ru/Dostoevskij-i-ego-khristianskoe-miroponimanie.28.html

Версилов в «Подростке» Достоевского – Русская историческая библиотека

ВЕРСИЛОВ

Главный герой романа «Подросток» – Версилов. Отец Аркадия Долгорукова, он открывается нам через сознание своего сына. Для нас Версилов не существует объективно: мы видим его только глазами Аркадия, как образ его творческого воображения.

Сначала сын враждебен отцу – и лицо отца представляется нам двусмысленным и порочным; по мере их сближения, образ отца, яснеет и вырастает в красоте. Общение Версилова с подростком Достоевский с гениальной прозорливостью изображает, как духовное единство, мистическое сочетание «я» и «ты».

В отце сын разгадывает свою собственную загадку и вместе с тем загадку человека: он понимает не только всеединство, но и вселенскость личности. Раздвоение подростка, как в зеркале, отражается в раздвоении Версилова; его жажда благообразия находит в нем идеал красоты; его страстям отвечает «фатальная» страсть отца.

Познание отца проходит этапы, соответствующие жизненному опыту и духовному состоянию познающего сына. И только в конце романа, перед взрослым и перевоспитавшим себя Аркадием – отец предстает во весь рост.

Достоевский. Подросток. книга. Часть 1

Первая встреча ребенка с незнакомым отцом глубоко символична. Версилов является ему, как сияющее видение в ореоле красоты и благородства.

«Я, как сейчас, вас вижу тогдашнего, вспоминает Аркадий, цветущего и красивого; какие у вас были удивительные волосы, почти совсем черные с глянцевитым блеском, без малейшей сединки: лицо матово-бледное, горящие и темные глаза и сверкающие зубы, особенно когда вы смеялись».

Как запомнились десятилетнему мальчику все подробности его костюма: темно-синий бархатный пиджак, шейный шарф цвета сольферино, рубашка с алансоновскими кружевами! И «образ красоты» навсегда пронзил его сердце. Версилов такой же красавец, как Ставрогин, но красота его не мертвая маска, а страстная напряженная жизнь.

Как бы ни раздваивался и не искажался впоследствии этот образ, печать благородства не изгладится на нем. Ставрогин предается духу небытия, Версилова спасает «горячее сердце». Недаром мальчик впервые видит отца на театральных подмостках в роли Чацкого. Версилов – духовный сын пылкого героя «Горя от ума». Он такой же мечтатель без роду и племени, такой же чужестранец на своей земле, такой же вечный скиталец. У него тоже «ум с сердцем не в ладу».

Два лика Версилова воплощены в двух женских фигурах, стоящих по обе его стороны: у героя двойная жизнь, двойная любовь. Жену свою, Софью Андреевну, он любит глубокой сострадательной любовью; к Катерине Николаевне Ахмаковой влечется непреодолимой страстью.

Первая любовь изображена отчетливо, освещена ярким светом, вторая погружена в сумрак и только в развязке вспыхивает ослепительным и гибельным пожаром. Художественный прием двойного освещения проведен через весь роман. Любовь к Софье Андреевне, «маме» – это день Версилова; страсть к Ахмаковой – его ночь.

Первая – его свободное самоопределение и радостная жизнь; вторая – «фатум» и соблазн гибели.

В третьей части романа тайна страсти отца внезапно открывается сыну. Выздоровев от горячки, Аркадий снова вовлекается в «вихрь событий». Катастрофа надвигается: эффект ее усиливается ложной благополучной развязкой. Умирает странник Макар Иванович; Версилову кажется, что двухлетнее наваждение кончено, что он больше не любит Катерину Николаевну.

Он свободен и может жениться на Софье Андреевне. В одной из самых удивительных сцен в романе, отец открывает свою душу сыну. Катерину Николаевну он встретил за границей и, она с первого взгляда «заколдовала его». «Это был фатум», – говорит он. Подросток объясняет: «Он не захотел фатума, не захотел любить.

Не знаю, смогу ли передать это ясно, но только вся душа его была возмущена именно от факта, что с ним это могло случиться. Все-де, что было в нем свободного, разом уничтожилось пред этой встречей, и человек навек приковался к женщине, которой совсем до него не было дела. Он не пожелал этого рабства страсти».

Так окончательно формулируется трагедия Версилова: борьба свободы с фатумом, восстание свободной личности против рабства страсти. Торжественно, со светлым лицом, как «воскресший», говорит он о своей великой и единственной любви к Софье Андреевне и нежно целует ее портрет. Но внезапно после этого озарения, наступает зловещий мрак.

На похороны Макара Ивановича отец не приходит; «мама» ждет его в невыносимой тревоге; наконец, он является, говорит как в бреду и смеется безумным смехом. «Знаете, мне кажется, что я весь точно раздваиваюсь. Точно подле вас стоит ваш двойник; вы сами умны и разумны, а тот непременно хочет сделать подле вас какую-нибудь бессмыслицу и иногда превеселую вещь».

«Знаешь, Соня, обращается он к жене, указывая на завещанный ему Макаром Ивановичем старинный образ, вот я взял опять образ и, знаешь, мне ужасно хочется теперь, вот сию секунду, ударить его об печку, об этот самый угол. Я уверен, что он. разом расколется на две половины – ни больше, ни меньше».

И он разбивает образ.

Раздвоение Версилова подчеркнуто мотивом «двойника». Сын не верит, что отец его совершил этот страшный символический поступок в припадке умопомешательства, «но, прибавляет он, двойник был несомненно подле него, в том не было никакого сомнения».

Версилов стоит на грани безумия: фатум влечет его в свою бездну, ему угрожает участь Ставрогина и Ивана Карамазова, богоборчество, демоническая одержимость, двойник-чёрт. Происходит свидание любовников; к этому единственному диалогу между героем и героиней подготовляло нас все движение интриги.

Ахмакова простодушно признается Версилову, что она его любит «общею любовью, которою всех любишь». Он униженно просит ее не выходит ни за кого замуж и вдруг в нем вспыхивает ярость: «Я вас истреблю!», – говорит он искаженным голосом.

Но, овладев собою, отпускает ее со словами: «Нет, мы с вами одного безумия люди! Будьте всегда такая безумная, не меняйтесь, и мы встретимся друзьями».

Достоевский верит, что его скиталец обрящет родную землю, поверит в «русскую идею» – и тогда он и Ахмакова «встретятся друзьями».

В мелодраматическом финале романа негодяй Ламберт шантажирует Катерину Николаевну письмом, Версилов выхватывает у него револьвер и ударяет его по голове. Ахмакова падает в обморок.

Подросток рассказывает: «Он схватил ее бесчувственную, с неимоверною силою поднял ее к себе на руки, как перышко и бессмысленно стал носить ее по комнате, как ребенка». Затем положил на кровать и вдруг, нагнувшись, поцеловал два раза в губы…

Потом замахнулся на нее револьвером… Он хотел застрелить и ее и себя. Сын отводит руку отца и тот ранит себя в плечо.

Версилов не погибает; после страшного кризиса он духовно воскресает. «От мамы он уже не отходит и уж никогда не отойдет более. Он даже получил «дар слезный»… Все, что было в нем идеального, еще сильнее выступило вперед». Герой «Подростка» подошел к пути Ставрогина, но не вступил на него.

Его спасла мистическая сила жизни – вера в нее и любовь к ней. В мировоззрении Достоевского это решающий момент. Порфирий Петрович советует Раскольникову довериться жизни и обещает ему воскресение; князь Мышкин проповедует благодать жизни; Ставрогин гибнет потому, что сердце его омертвело для жизни.

Стихийной «карамазовской» жизненностью спасаются Иван и Дмитрий Карамазовы. Все прощает писатель своим грешным героям, и преступления и падения, одного не прощает: хулу на Духа Святого, дышащего во всей живой твари. Версилов говорит о себе: «Я ведь знаю, что я бесконечно силен… меня ничем не разрушишь, ничем не истребишь и ничем не удивишь.

Я живуч, как дворовая собака». У романтика Достоевского была мистическая религия жизни.

* * *

«Подросток» задуман Достоевским, как ответ Льву Толстому; семействам Иртеньевых, Ростовых, Болконских противопоставляются семейства Версилова и Сокольских.

Писатель насмешливо изображает выжившего из ума старика князя Сокольского и опустившегося, бесчестного князя Сергея. Но роман не только критика дворянства и обличение толстовского «возвышающего обмана».

Версилов – вдохновенный проповедник идеи духовного дворянства, русской аристократии духа.

Князь Сергей «ценит свое княжество» и из ложной гордости затягивается в долги и кончает уголовным преступлением и доносом. Версилов пытается внушить ему «высшую мысль».

«Наше дворянство, говорит он, и теперь, потеряв права, могло бы оставаться высшим сословием, в виде хранителя чести, света, науки и высшей идеи и, что главное, не замыкаясь уже в отдельную касту, что было бы смертью идеи… Пусть всякий подвиг чести, науки и доблести даст у нас право всякому примкнуть к верхнему разряду людей.

Таким образом, сословие само собой обращается лишь в собрание лучших людей, в смысле буквальном и истинном». Князь возмущается: «Это какое же будет тогда дворянство? – возражает он. – Это вы какую-то масонскую ложу проэктируете, а не дворянство». Версилов умолкает: представителям «дворянской касты» недоступна его «утопия».

Но в конце романа, в дружеской беседе с сыном, он возвращается к любимой мысли и раскрывает ее во всем ее несравнимом поэтическом блеске. Исповедь Версилова сыну – один из совершеннейших образов «философской лирики» Достоевского. «Je suis gentilhomme avant tout et je mourrai gentilhomme!», – взволнованно восклицает русский европеец.

«Нас таких в России, может быть, около тысячи человек: действительно, может быть, не больше, но ведь этого очень довольно, чтобы не умирать идее. Мы – носители идеи, мой милый… Да, мальчик, повторяю тебе, что я не могу не уважать моего дворянства.

У нас создался веками какой-то, еще нигде не виданный, высший культурный тип, которого нет в целом мире – тип всемирного боления за всех. Это – тип русский, но т.к. он взят в высшем культурном слое народа русского, то, стало быть, я имею честь принадлежать к нему. Он хранит в себе будущее России».

Версилов – аристократ духа, носитель «высшей русской мысли»: «всепримирения идей», «всемирного гражданства». После освобождения крестьян он был мировым посредником, и вдруг на него напала «тоска русского дворянина» и он уехал в Европу. «Тогда особенно слышался над Европой как бы звон похоронного колокола».

Только что отшумела франко-прусская война, еще дымились развалины Тюльери, сожженного коммунарами. Заходило солнце европейского человечества. Народы враждовали друг с другом, замыкались в национальной гордости: в Европе не было тогда ни одного европейца. «Один я, как русский, – заявляет Версилов, – был тогда в Европе единственным европейцем».

В русском человеке – «всесоединение идей»; он становится наиболее русским, когда он наиболее европеец. «Я во Франции – француз, с немцем – немец, с древним греком – грек, и тем самым наиболее русский. Тем самым я – настоящий русский и наиболее служу для России, ибо выставляю ее главную мысль. Я – пионер этой мысли».

Тысяча лучших людей, созданных веками истории России, несут миру русскую универсальную идею. Она – синтез и завершение всех идей. Она – всечеловечна и всемирна. Утверждение, что русский культурный тип выше всех других, может показаться слишком горделивым, а универсальность русской мысли – вызвать сомнение.

Одно бесспорно: своей личностью и творчеством Достоевский доказал, что дар «вселенскости» действительно лежит в глубине русского духа. Учение о мессианстве России он оправдал своим гением. Много злых и несправедливых отзывов об иностранцах встречается в его произведениях; часто писал он о Европе, ослепленный ненавистью.

Но никто из русских писателей не говорил с такой благоговейной любовью о старом умирающем мире. Этот гимн Европе для каждого русского – патент на благородство. «Я и прежде живал в Европе, рассказывает Версилов, но тогда было время особенное и никогда я не въезжал туда с такою безотрадною грустью и с такою любовью, как в то время…

Русскому Европа так же драгоценна, как Россия; каждый камень в ней мил и дорог. Европа так же была отечеством нашим, как и Россия. О, более! Нельзя более любить Россию, чем люблю ее я, но я никогда не упрекал себя за то, что Венеция, Рим, Париж, сокровища их наук и искусства, вся история их – мне милей, чем Россия.

О, русским дороги эти старые чужие камни, эти чудеса старого Божьего мира, эти осколки святых чудес: и даже это нам дороже, чем им самим».

* * *

Версилов плачет настоящими слезами над могилой европейского человечества; в душе его горит общечеловеческая любовь. Но роковое раздвоение раскалывает надвое и эту «великую» идею. О любви к человечеству он говорит горькие и страшные слова: «Друг мой, признается он сыну, любить людей так, как они есть, невозможно. И однако же должно…

Любить своего ближнего и не презирать его – невозможно. По-моему, человек создан с физическою невозможностью любить своего ближнего. Тут какая-то ошибка в словах с самого начала, и «любовь к человечеству» надо понимать лишь к тому человечеству, которое ты же сам и создал в душе своей и которого поэтому никогда не будет на самом деле».

В рукописи парадокс Версилова еще более заострен. Он говорит: «Вне всякого сомнения, что Христос не мог нас любить такими, какие мы есть. Он терпел нас, Он прощал нам. но, конечно, презирал нас. По крайней мере, я не мог бы иначе понять Его святой образ, который поэтому никогда и не явится в действительности».

И не только «общечеловеческая любовь», но и «деизм» Версилова связан с мучительными сомнениями. «Надо веровать в Бога, мой милый», говорит он сыну. Тот его спрашивает: «Вы так сильно веровали в Бога?» Отец в шутливой форме делает трагическое признание: «Друг мой, это вопрос, может быть, лишний. Положим, я и не очень веровал…

» Старый князь Сокольский иронически рассказывает о религиозных увлечениях Версилова за границей: «Ну, что отец, – спрашивает он Аркадия, – проповедует Бога по-прежнему?… Особенно меня любил страшным судом пугать…. Он там в католичество перешел… Веришь ли, он держал себя так, как будто святой и его мощи явятся… Он вериги носил».

Все это – вздорные сплетни, но они верно отражают впечатление, которое производил тогда Версилов. И этот же человек разбивает икону-святыню странника Макара и Софии Андреевны; символизм жеста подчеркнут его словами: «Не прими за аллегорию, Соня, я не наследство Макара разбил, я только так, чтобы разбить.

А, впрочем, прими хоть и за аллегорию: ведь это непременно было так!»

Версилов болен всеми недугами современной цивилизации: все зыблется, колеблется и двоится в его сознании; идеи – двусмысленны, истины – относительны, вера – неверие. Но у него есть одна точка опоры, и она спасает его от хаоса: эта точка – нравственный императив.

Версилов верит в самозаконность моральной воли, независимой от личных хотений и религиозных убеждений. Он любит повторять: «Надо веровать в Бога», «должно любить людей, нужно делать добро, хотя бы зажимая нос и закрывая глаза».

На вопрос сына, что ему делать и как жить, он советует ему быть честными, не лгать, соблюсти десять заповедей. «Ты их исполни, прибавляет он, несмотря на все твои вопросы и сомнения и будешь человеком великим».

Моральное учение Версилова близко к «Критике практического разума» Канта; единственный из всех героев Достоевского, он представляет идею автономной нравственности.

В эпилоге романа воспитатель подростка Николай Семенович дает окончательную формулу типа Версилова: «Это дворянин древнейшего рода и в то же время парижский коммунар. Он истинный поэт и любит Россию, но зато и отрицает ее вполне. Он без всякой религии, но готов почти умереть за что-то неопределенное, чего и назвать не умеет, но во что страстно верует, по примеру множества русских европейских цивилизаторов петербургского периода русской истории».

Не идея и даже не вера спасают Версилова, а только способность умереть за какой-то неопределенный идеал. Русского Фауста выносит на берег его неустанное «неясное стремление» (der dunkle Drang).

Источник: http://rushist.com/index.php/literary-articles/4201-versilov-v-podrostke-dostoevskogo

Версилов — энциклопедия литературных героев

ВЕРСИЛОВ

ВЕРСИЛОВ — центральный персонаж романа Ф.М.Достоевского «Подросток» (1875), отец Аркадия Долгорукого, проживший «всю жизнь в странствии и недоумениях», истративший три наследства, отчего «то совсем впадал в нищету, то опять вдруг богател и подымался».

В романе Андрей Петрович появляется «при тяжелых обстоятельствах», выгнанный из светского общества за «скандальный поступок, будто бы совершенный им с лишком год назад», одержимый страстью к молодой вдове генерала Ахмакова (встречу с которой он определяет как «рок», «фатум»).

Его характер показан глазами Аркадия, признающегося себе, что «с самого детства привык воображать себе этого человека… почти в каком-то сиянии и не мог представить себе иначе, чем на первом месте везде».

Пытаясь разгадать загадку отца, Подросток собирает все сведения о нем, поэтому каждое новое лицо появляется на страницах романа со своим словом о В. Это дало повод многим исследователям рассматривать именно образ В.

как центральный, отодвигая линию поиска Подростком «руководящей идеи» на второй план (так характеризовал его, например, К.В.Мочульский).

Как показывают черновые записи, сам автор осознавал возможность такой подмены; одна из причин выбора формы повествования «от Я» и перемены названия романа (первоначальное «Беспорядок») — опасение, что читатель неправильно выстроит иерархию персонажей. Наиболее яркая с этой точки зрения — запись, помеченная 23/11 июля 1874 года: «Герой не он, а мальчик.

Он же только аксессуар, но какой зато аксессуар!!» Однако черновые редакции отражают и желание Достоевского сделать фигуру В. как можно более пленяющей, обаятельной. Нередки записи: «Подпустить что-нибудь ослепительное и загадочное о Нем», «суеверно подчиненное отношение к Нему подростка выдает и Его в более фантастическом и, так сказать, бенгальском огне».

В. — одаренная личность, он хорошо знает жизнь, что неоднократно подчеркивается автором; Достоевский вкладывает в его уста многие свои любимые мысли. Безусловно восходящий к образу Ставрогина, В.

лишен демонических черт: в окончательной редакции нет и намека на «тайный разврат» и «ужасное дело», присущие этому герою в черновиках; напротив, всячески подчеркивается его благородство. Тем ярче выступает доминанта характера В. — его безверие, отсутствие убеждений при страстном желании иметь их.

Герой, другими действующими лицами оценивающийся прежде всего как «проповедник высшей идеи» (старый князь Сокольский вспоминает, как он «проповедовал Бога» и «Страшным Судом пугал»; «проповедником», «пророком» «чего-то страстного» — с иронией или без — именуют Андрея Петровича Сергей Сокольский, Крафт, Васин), на самом деле «атеист не по убеждению только, а всецело». От этого проистекает то «серьезное расстройство души», которое Аркадий называет «двойником» и которое проявляется во всех поступках В. Он воспевает «золотой век» человечества без Христа и в то же время жаждет «видения Христа на Балтийском море»; любит «своего дорогого мальчика» Аркадия и подозревает, что тот способен брать деньги за позор сестры; одержим страстью к Ахматовой и не верит в ее «нравственные достоинства».

Еще один символ раздвоенности В. — расколотый им образ, завещанный «странником» Макаром Долгоруким. Само слово «образ» включается в систему авторских терминов — «благообразие», «образить» (т.е. придать благой образ, очистить, освятить), так же как упоминание о древности иконы, еще раскольничьей, усиливает ряд «раздвоенности», «рас-колотости». Раскалывая образ, В.

отрекается от всех и вся — далее следуют разрыв с Софьей Долгорукой и семьей, гнусный шантаж и покушение на убийство Ахматовой и, наконец, безумие. В финале романа В. предстает «только половиной прежнего Версилова». Эти слова трактуются исследователями двояко: одни видят в этом свидетельство окончательного краха В.

, другие — возможности нравственного возрождения, ссылаясь на дальнейшие слова повествователя: «Весь ум его и весь нравственный склад его остались при нем, хотя все, что было в нем идеального, еще сильнее выступило вперед». Последнюю точку зрения подтверждает замечание Аркадия о том, что новый В.

«получил дар слезный» — такой же дар получает раскаявшийся грешник, купец Скотобойников, в «афимьевской были» Макара Долгорукого.

Среди прототипов В. называют Чаадаева (под этим именем он даже фигурирует в самых ранних редакциях); на сходство с ним указывает и определение В. «бабий пророк», неоднократно употреблявшееся врагами Чаадаева по отношению к нему. Несомненно, что лигерэтурные прототипы В.

— Чацкий и Онегин: недвусмысленные указания на это содержатся в самом тексте. В роли Чацкого, читающего свой знаменитый монолог, В. впервые появляется в жизни Аркадия; его любовная история и положение в светском обществе также напоминают подростку ситуацию «Горя от ума». Сам В.

, упоминая «пронзающую» сцену «Онегин у ног Татьяны», указывает на сходство любовного треугольника «старый муж» (генерал Ахмаков, Макар Долгорукий) — «скиталец» (еще одно, наравне с «пророком», определение В.

, роднящее его с Онегиным) — Татьяна («простодушная» Ахматова, «кроткая» мама) со свой судьбой.

Лит.: Долинин А.С. Версилов и Макар Долгорукий

//Долинин А.С. Последние романы Достоевского. М.; Л., 1963. С. 95-132; Мочульский К.В. «Подросток»

//Мочульский К.В. Гоголь. Соловьев. Достоевский. М., 199S. С. 464-488; Рыцарев К.В. Герои романа Достоевского «Подросток»

//Проблемы русской литературы. М., 1973; Семенов Е.И. Роман Достоевского «Подросток» (Проблематика и жанр). Л., 1979.

Л.В.Сыроватко

Источник: Энциклопедия литературных героев на Gufo.me

Источник: https://gufo.me/dict/litheroes/%D0%92%D0%95%D0%A0%D0%A1%D0%98%D0%9B%D0%9E%D0%92

Версилов – это… что такое версилов?

ВЕРСИЛОВ

ВЕРСИЛОВ – центральный персонаж романа Ф.М.Достоевского «Подросток» (1875), отец Аркадия Долгорукого, проживший «всю жизнь в странствии и недоумениях», истративший три наследства, отчего «то совсем впадал в нищету, то опять вдруг богател и подымался».

В романе Андрей Петрович появляется «при тяжелых обстоятельствах», выгнанный из светского общества за «скандальный поступок, будто бы совершенный им с лишком год назад», одержимый страстью к молодой вдове генерала Ахмакова (встречу с которой он определяет как «рок», «фатум»).

Его характер показан глазами Аркадия, признающегося себе, что «с самого детства привык воображать себе этого человека… почти в каком-то сиянии и не мог представить себе иначе, чем на первом месте везде».

Пытаясь разгадать загадку отца, Подросток собирает все сведения о нем, поэтому каждое новое лицо появляется на страницах романа со своим словом о В. Это дало повод многим исследователям рассматривать именно образ В.

как центральный, отодвигая линию поиска Подростком «руководящей идеи» на второй план (так характеризовал его, например, К.В.Мочульский).

Как показывают черновые записи, сам автор осознавал возможность такой подмены; одна из причин выбора формы повествования «от Я» и перемены названия романа (первоначальное «Беспорядок») – опасение, что читатель неправильно выстроит иерархию персонажей. Наиболее яркая с этой точки зрения – запись, помеченная 23/11 июля 1874 года: «Герой не он, а мальчик.

Он же только аксессуар, но какой зато аксессуар!!» Однако черновые редакции отражают и желание Достоевского сделать фигуру В. как можно более пленяющей, обаятельной. Нередки записи: «Подпустить что-нибудь ослепительное и загадочное о Нем», «суеверно подчиненное отношение к Нему подростка выдает и Его в более фантастическом и, так сказать, бенгальском огне».

В. – одаренная личность, он хорошо знает жизнь, что неоднократно подчеркивается автором; Достоевский вкладывает в его уста многие свои любимые мысли. Безусловно восходящий к образу Ставрогина, В.

лишен демонических черт: в окончательной редакции нет и намека на «тайный разврат» и «ужасное дело», присущие этому герою в черновиках; напротив, всячески подчеркивается его благородство. Тем ярче выступает доминанта характера В. – его безверие, отсутствие убеждений при страстном желании иметь их.

Герой, другими действующими лицами оценивающийся прежде всего как «проповедник высшей идеи» (старый князь Сокольский вспоминает, как он «проповедовал Бога» и «Страшным Судом пугал»; «проповедником», «пророком» «чего-то страстного» – с иронией или без – именуют Андрея Петровича Сергей Сокольский, Крафт, Васин), на самом деле «атеист не по убеждению только, а всецело». От этого проистекает то «серьезное расстройство души», которое Аркадий называет «двойником» и которое проявляется во всех поступках В. Он воспевает «золотой век» человечества без Христа и в то же время жаждет «видения Христа на Балтийском море»; любит «своего дорогого мальчика» Аркадия и подозревает, что тот способен брать деньги за позор сестры; одержим страстью к Ахматовой и не верит в ее «нравственные достоинства».

Еще один символ раздвоенности В. – расколотый им образ, завещанный «странником» Макаром Долгоруким. Само слово «образ» включается в систему авторских терминов – «благообразие», «образить» (т.е. придать благой образ, очистить, освятить), так же как упоминание о древности иконы, еще раскольничьей, усиливает ряд «раздвоенности», «рас-колотости». Раскалывая образ, В.

отрекается от всех и вся – далее следуют разрыв с Софьей Долгорукой и семьей, гнусный шантаж и покушение на убийство Ахматовой и, наконец, безумие. В финале романа В. предстает «только половиной прежнего Версилова». Эти слова трактуются исследователями двояко: одни видят в этом свидетельство окончательного краха В.

, другие – возможности нравственного возрождения, ссылаясь на дальнейшие слова повествователя: «Весь ум его и весь нравственный склад его остались при нем, хотя все, что было в нем идеального, еще сильнее выступило вперед». Последнюю точку зрения подтверждает замечание Аркадия о том, что новый В.

«получил дар слезный» – такой же дар получает раскаявшийся грешник, купец Скотобойников, в «афимьевской были» Макара Долгорукого.

Среди прототипов В. называют Чаадаева (под этим именем он даже фигурирует в самых ранних редакциях); на сходство с ним указывает и определение В. «бабий пророк», неоднократно употреблявшееся врагами Чаадаева по отношению к нему. Несомненно, что лигерэтурные прототипы В.

– Чацкий и Онегин: недвусмысленные указания на это содержатся в самом тексте. В роли Чацкого, читающего свой знаменитый монолог, В. впервые появляется в жизни Аркадия; его любовная история и положение в светском обществе также напоминают подростку ситуацию «Горя от ума». Сам В.

, упоминая «пронзающую» сцену «Онегин у ног Татьяны», указывает на сходство любовного треугольника «старый муж» (генерал Ахмаков, Макар Долгорукий) – «скиталец» (еще одно, наравне с «пророком», определение В.

, роднящее его с Онегиным) – Татьяна («простодушная» Ахматова, «кроткая» мама) со свой судьбой.

Лит.: Долинин А.С. Версилов и Макар Долгорукий

//Долинин А.С. Последние романы Достоевского. М.; Л., 1963. С. 95-132; Мочульский К.В. «Подросток»

//Мочульский К.В. Гоголь. Соловьев. Достоевский. М., 199S. С. 464-488; Рыцарев К.В. Герои романа Достоевского «Подросток»

//Проблемы русской литературы. М., 1973; Семенов Е.И. Роман Достоевского «Подросток» (Проблематика и жанр). Л., 1979.

Л.В.Сыроватко

Литературные герои. — Академик. 2009.

Источник: https://dic.academic.ru/dic.nsf/litheroes/6/%D0%92%D0%95%D0%A0%D0%A1%D0%98%D0%9B%D0%9E%D0%92

Book for ucheba
Добавить комментарий