Власть и свобода

Власть и свобода

Власть и свобода

Пожалуй, ни одноявление не привлекает в современноммире столь пристального внимания, каксвобода и непосредственно связанные сней права человека. Проблемы свободыпостоянно обсуждаются средствамимассовой информации и правозащитнымиорганизациями, интересуют политиков,правоведов, философов и социологов,находятся в центре внимания литературы,искусства, кинематографа и даже мировойполитики.

Всравнении с тем колоссальным вниманием,которое уделяется вопросам свободы,интерес к феномену власти выглядитдостаточно скромным.

И это удивительно,так как свобода и власть неразрывносвязаны друг с другом.

Свобода— этовозможностьчеловека действовать в соответствиисо своими интересами и целями116,тоесть, фактически, свобода — это власть,рассматриваемая с точки зрения еесубъекта.

Инымисловами, и свобода, и власть выражаютспособность или возможность индивидадействовать в соответствии со своимицелями и интересами.

Приэтом под свободой нередко понимаетсянекое идеальное состояние, при котороминдивид находится как бы в полномсоциальном вакууме, не ограничен ввыборе своих действий, т. е. не испытываетна себе постороннего властного влияния.Однако полное и реальное осуществлениесвободы (т.

е. целей и интересов) одногочеловека неизбежно приводит к столкновениюс целями и интересами других людей,ограничивая,таким образом, их свободу. Следовательно,полная свобода одного индивида не можетбыть реализована без ограничения свободыдругих людей. Г.

Гегель, выделяя различныеэтапы развития общества117,рассматривал их как последовательноевосхождение на более высокие ступенисвободы как развитие форм власти:

— в первобытномобществе свобода отсутствует (т. е.несвободны все), но также отсутствуети власть;

— приавтократии118— свободен один человек;

— приолигархии119— свободна группа людей;

— приаристократии120,плутократии121,диктатуре пролетариата и т. д.— свободенотдельный класс;

— при демократии— свободны все люди.

Следовательно,власть и свобода диалектически связаныдруг с другом, и монополия на властьозначает, что только ограниченноеколичество людей обладают свободойдействовать, исходя из своих целей иинтересов. В то же время, если людиполностью свободны, они не нуждаютсяни в чем, в том числе и во власти.

И чембольше люди наделены свободой, темсложнее консолидировать их усилия вобщем направлении.

Таким образом, какабсолютная власть, так и абсолютнаясвобода являются препятствием дляэффективной совместной деятельности,и только их оптимальный баланс можетобеспечить организации высокуюрезультативность и условия для личностногои профессионального развития членоворганизации.

Власть и повиновение

Анализ диалектическойвзаимосвязи власти и свободы тем неменее не снимает вопроса о мотивацииповиновения, которая, как уже отмечалось,коренным образом противоречит современнымпредставлениям о свободе личности. Какже сочетаются в человеке стремление кнезависимости и мотивация повиновения,свобода и согласие с произволом илидавлением власти?

Этивопросы оказались в центре пристальноговнимания психологов, изучающих проблемыдеструктивного повиновения, т. е.повиновения власти даже в том случае,если она преследует преступные, аморальныецели, игнорирует общечеловеческиеценности и нормы.

XXвекстал свидетелем применения насилия вневиданных масштабах. По количествужертв, последствиям разрушений, по мощии разнообразию средств насилия современнаяэпоха несопоставима с предшествующимивеками.

Совершенствование и рост объемовпроизводства самых современных видоввооружений, бесконечные международныеконфликты, активизация деятельноститеррористических организаций и ростпреступности наводят многих исследователейи политиков на мысль о наступлении векасверхнасилия. Культ насилия, несомненно,стал одним из основных пороков современногообщества.

Почемуи при каких условиях люди выполняютуказания власти, даже в том случае, еслиони носят преступный, аморальный характери противоречат их личным убеждениям ижеланиям? Эти вопросы задавал себе С.Милграм, с именем которого связаныклассические эксперименты по изучениюдеструктивного повиновения122.

«Повиновение, как детерминанта поведения,является чрезвычайно актуальнымсегодняшнему дню,— пишет С. Милграм.—Документально установлено, что в периодс 1933 по 1945 год по приказу были казненымиллионы невиновных людей.

Были построеныгазовые камеры, созданы лагеря смерти,ежедневно с эффективностью промышленныхпредприятий «производились» тысячитрупов.

Эти нечеловеческие замыслывозникли в голове отдельного человека,но они смогли приобрести массовыйхарактер только при условии, что оченьбольшое количество людей послушновыполняло приказы»123.

Нетрудно увидеть, что проблема массовогоповиновения людей в определенныхусловиях очень близка проблематикеконструктивного повиновения ворганизационной психологии, когдапсихологи пытаются содействоватьконсолидации усилий членов организациив направлении общей организационнойцели (даже в тех случаях, когда работникине разделяют этой цели, отдают предпочтениедругим целям, ленятся и т. д.).

В экспериментахС. Милграма испытуемым, приглашенным впсихологическую лабораторию Йельскогоуниверситета, было сказано, что ониучаствуют в важном научном эксперименте,исследующем влияние наказания наобучение.

В экспериментеиспытуемый должен был в соответствиис инструкциями и указаниями экспериментатораисполнять роль «учителя».

Ему следоваловыполнять определенные «обучающие»воздействия по отношению к другомуучастнику эксперимента — «обучаемому»,который размещался в соседней комнатев специальном кресле. Его руки,зафиксированные на подлокотникахкресла, были обвешаны датчиками иэлектродами.

Он должен был правильновоспроизводить (повторять) наборы слов.В случае ошибки «учитель» наказывал«обучаемого» с помощью электрическогошока.

Нарабочем месте «учителя» находилсявнушительный прибор с множествомтумблеров, кнопок и индикаторов.

Шоковаястимуляция осуществлялась в широкомдиапазоне от 15 до 450 вольт с помощьютумблеров, снабженных соответствующиминадписями: «легкая стимуляция», «легкийшок», «болезненный шок», «травмирующийшок», «опасно для здоровья». Отметки в435 и 450 вольт были обозначены «XXX»,чтомогло даже привести к смерти обучаемого.

На самом делереальным испытуемым в эксперименте былтолько «учитель». «Обучаемые» являлиськонфедератами экспериментатора (т. е.людьми, играющими определенную роль,заданную экспериментатором).

Их роль вэксперименте состояла в том, чтобыимитировать своим поведением и голосом(а если нужно и агонизирующими криками)соответствующий уровень шоковоговоздействия, хотя в действительностиникаким болезненным воздействиям онине подвергались.

При уровне в 150 вольт«обучаемые» не только старательноизображали болевые реакции на ток, нои начинали требовать прекратитьэксперимент и отпустить их.

Последовательностьпротестов «обучаемого» выгляделаследующим образом:

75 вольт: «Ой!»

90 вольт: «Ой!»

105вольт (громче):«О-ой!»

120 вольт: «Ой! О-о,это и правда больно».

135 вольт: «Ой!!»

150 вольт: «Ой!!!Экспериментатор! Все, достаточно!Выпустите меня отсюда. Я вам серьезноговорю! У меня с сердцем плохо. О-й! Чтоэто у меня с сердцем. Пожалуйста, выпуститеменя отсюда. У меня что-то сердце болит.Я отказываюсь продолжать. Выпуститеменя!»

165вольт (кричит):«Ой!!Выпустите меня!»

180вольт (кричит):«Ой!Я не могу терпеть боль! Выпустите меняотсюда!»

195 вольт: «Ой!Выпустите меня отсюда! Выпустите меняотсюда! У меня болит сердце. Выпуститеменя отсюда! Вы не имеете права держатьменя здесь! Выпустите меня! Выпуститеже меня отсюда! Выпустите меня! Выпуститеменя отсюда! У меня болит сердце! Выпуститеменя! Да выпустите же меня!»

210 вольт: «Ой!Экспериментатор! Выпустите меня отсюда.С меня хватит. Я больше не хочу участвоватьв этом эксперименте!»

225 вольт: «Ой!»

240 вольт: «Ой!»

255 вольт: «Ой!Выпустите меня отсюда.»

270вольт: «А-аа! (агонизирующийкрик). Выпуститеменя отсюда! Выпустите меня отсюда!Выпустите меня! Выпустите меня отсюда!Вы слышите? Да выпустите же меня отсюда!»

285вольт: «О-оо!» (агонизирующийкрик).

300вольт: «О-оо! (агонизирующийкрик). Якатегорически отказываюсь отвечатьдальше. Выпустите меня отсюда. Вы неимеете права держать меня здесь. Выпуститеменя. Выпустите меня отсюда!»

315вольт: «А-аааа! (оченьгромкий агонизирующий крик). Явам говорю, я отказываюсь отвечать! Ябольше не участвую в этом эксперименте!»

330вольт: «А-а-а-ааа! (громкийи продолжительный агонизирующий крик).Выпуститеменя отсюда! Выпустите меня отсюда! Уменя болит сердце. Выпустите меня, я вамговорю!!! (истерически).

Выпуститеменя отсюда. Выпустите меня отсюда. Выне имеете права держать меня здесь.

Выпустите меня! Выпустите меня! Выпуститеменя! Выпустите меня! Выпустите меняотсюда! Выпустите меня! Выпуститеменя!»124.

Невзирая на истошныекрики, «учитель» вел себя подчеркнутоспокойно и, пользуясь своей властью,педантично увеличивал суровостьнаказания с каждой следующей ошибкой.После 330 вольт «обучаемый» замолкал, но«учитель» требовал продолжить эксперимент,заявляя, что отсутствие ответа должнорасцениваться как неверный ответ.

В случае замешательстваили возражений со стороны «учителя»,экспериментатор произносил одну изчетырех побуждающих (принуждающих)фраз:

1) «продолжайте,пожалуйста»;

2) «условияэксперимента требуют, чтобы вы продолжалиработать»;

3) «вам абсолютнонеобходимо продолжать вашу работу»;

4) «у вас нет иноговыбора, вы обязаны продолжать вашуработу».

Решительность ижесткость интонации экспериментаторавозрастали соответствующим образом.

Когда «учитель»слышал, что «обучаемый» жалуется набольное сердце, экспериментаторуспокаивал его ровным голосом: «Удартоком действительно может бытьболезненным, но он не причиняет организмунеобратимых повреждений».

Описаннаяэкспериментальная модель позволилаМилграму перенести изучение власти науровень контролируемых поведенческихнаблюдений в систематически изменяемомлабораторном контексте.

КогдаС.Милграм только планировал свойэксперимент, он обращался ко многимлюдям (студентам, врачам, коллегам-психологами т. д.) с вопросом: «Много ли, по вашемумнению, найдется людей, способных поддавлением экспериментатора пройти«весь путь» до тумблера «XXX»,фактическиозначающего смертную казнь испытуемого?».

Большинство из них предположили, чтоиспытуемые вряд ли «пойдут» дальшеуровня в 150 вольт, когда «обучаемый»начнет требовать прекращения эксперимента.

Продолжать шоковое наказание, по ихмнению, может лишь один из тысячи, аподвергнуть испытуемого максимальномууровню шока согласятся лишь патологическиесадисты или лица с серьезными психическимиотклонениями.

Что же касаетсясамих себя, то все опрошенные утверждали,что лично они откажутся повиноватьсяэкспериментатору уже на первых этапахэксперимента.

Неожиданноеоткрытие Милграма состояло в том, чтопочти 70% участников его экспериментовпослушно выполняли приказы экспериментаторанаказывать протестующую «жертву»электрошоком, доводя суровость наказаниядо величин, опасных для здоровья жертвы.

«Янаблюдал как зрелый и полный сил бизнесменс улыбкой уверенно входил в лабораторию.Через 20 минут он превращался в заикающегося,поддергивающегося старика, быстроприближающегося к нервному срыву.

Ончасто дергал себя за мочки ушей, и егоруки мелко дрожали.

В какой-то моментон начинал стучать себя кулаком по лбуи бормотать: «О, Боже, останови все это!»И все же он продолжал реагировать накаждое слово экспериментатора иповиновался ему до конца»125

Стольразительное рассогласование междуэмоциями и поведением показывает, что,находясь под давлением власти, многиеиндивиды испытывают значительный стрессот своих действий. При этом онидемонстрируют поведение, которое считаютне свойственным для себяикоторому они никогда бы не стали следоватьв отсутствии указанного давления.

Почему испытуемыебыли столь послушны приказамэкспериментатора в условиях, которыепо всем внешним признакам, казалось бы,не могли оказать серьезного влияния наих поведение? Ведь они не подвергалисьнасильственному принуждению, и в принципемогли в любой момент отказаться отучастия в столь тягостной процедуре.Что заставляло людей делать то, что онине хотят?

Экспериментпоставил не только исследовательские,но и моральные, мировоззренческиевопросы. Можно ли оправдать причинениеболи невиновному человеку во имя науки?Должен ли исполнитель нести ответственностьза свои действия? Какова природа самогочеловека, если он так легко готовпричинять боль и даже лишить жизнидругого человека?

Широтазатронутых экспериментом проблемпридает ему значительно большее значение,чем простому исследованию. И я согласенс теми психологами, которые считают,что эти эксперименты являются не просточастью психологии, но и частьюинтеллектуального наследия, разделяемоговсем человечеством126.

Эксперименты С.Милграма часто интерпретируются каксвидетельство той огромной роли, которуюиграет в поведении людей социализацияповиновения. С раннего детства и втечение всей жизни человека учатповиноваться власти или авторитету иразличными способами поощряют такоеповиновение.

В воспитании детей родители,как правило, полагаются на своюродительскую власть, используя в случаяхнеадекватного детского поведения такиеметоды, как угроза, физическое наказание,лишение ребенка каких-либо привилегийи удовольствий.

Они в полной мереиспользуют свое преимущество в том, чтоконтролируют семейные ресурсы, чтоумнее, образованнее и сильнее своихчад.

Повиновениестановится безусловной, не вызывающейсомнения нормой поведения в бесчисленныхинститутах и сообществах, многие изкоторых наделены чрезвычайно высокимсоциокультурным статусом, выступая, помнению Милграма, «основополагающимиидеологиями».

Примерами таких институтови сообществ могут служить армия, системыобразования и здравоохранения,правоохранительные органы, церковь,корпоративно-индустриальный мир. Вцелом успех индивида в жизни жесткодетерминирован его повиновением власти.

Это касается и формальных званий, ипродвижения по службе, и наград, ипопулярности или признания.

Индивида учатповиноваться и ценить повиновение, асоциализация повиновения превращаетсяв ожидание того, что кто-то должен имруководить или нести ответственностьза него или его поведение. В соответствиис этим подходом повиновение, проявленное«учителями» в исследованиях Милграма,было внедрено в их сознание задолго доучастия в экспериментах.

Д.Дарли справедливо отмечает: «Все этифакты еще раз подтверждают всеобщностьфеномена повиновения власти.

Сейчас мысклонны верить, что, если властная фигураприказывает индивиду сделать что-либодеструктивное по отношению к другимлюдям, включая «наказание» явно опасными даже потенциально смертельнымэлектрическим шоком, он сделает это; поприказу он может даже убивать другихлюдей; и, наконец, когда индивид находитсяпод воздействием власти, он демонстрируетслепое, роботоподобное повиновениеей»127.

«Важный и в тоже время пугающий выводэтого и подобных исследований, — отмечаютдругие исследователи, — состоит в том,что люди будут выполнять любые требования,несмотря на свои сильные сомнения в ихправильности, только потому, что фигура,облеченная властью, говорит, что онидолжны это сделать»128.

СамМилграм не относился столь пессимистическик результатам своих исследований. Онсчитал, что основной вывод его экспериментовсостоит в демонстрации того, что людиобладают чрезвычайно широким репертуаромреакций на социальное влияние.

По егомнению, всевконечном счете зависитот самого человека, алюди, как известно, очень различны.Выявляя степень подчинения людей властии изучая условия, вызывающие повиновение,С.

Милграм уделял основное внимание темвозможностям, которые позволяют личностисопротивляться социальному давлению,поддерживая стремление индивидапротивостоять принуждению и отстаиватьсвою свободу.

Темне менее Милграм был вынужден согласитьсяс тем, что «ключом к пониманию поведенияиндивидов является не прирожденнаязлоба или агрессия, характеротношения людей к власти (курсив—А.З.).

Ониотдают себя в руки власти; они рассматриваютсебя как инструменты осуществления еежеланий; решив так однажды, они неспособны стать свободными»129.

Именно поэтому Милграм делает оченьпессимистичный вывод: «Если бы вСоединенных Штатах была создана системалагерей смерти по образцу нацистскойГермании, подходящийперсоналдля этих лагерей можно было бы набратьв любом американском городе среднейвеличины».

Тем не менее Милграмсчитал возможным наличие у людей нетолько лояльного, но и критическогоотношения к власти. За счет этого, помнению психолога, и существует возможностьограничения и совершенствования власти.

Милграм выявилмногочисленные факторы, влияющие наповедение испытуемых, а также описал ипроанализировал психические явления,сопровождающие деструктивное повиновение.Так, например, повиновение «учителей»зависело от их близости или удаленностиот «обучаемого».

Первые действовали сменьшим сочувствием к «обучаемым»,когда те находились на значительномрасстоянии и не было слышно их жалоб. Вэтом случае почти все «учителя» спокойноследовали указаниям экспериментаторадо самого конца. Если же «обучаемый»находился в той же комнате, то до рубежав 450 вольт доходили только 40% испытуемых.

Процент подчинения падал до 30%, когда«учителю» приходилось самому прижиматьруку «обучаемого» к токопроводящейпластинке.

Милграмтакже обнаружил, что, испытывая дискомфорти сомнения в правильности своих действий,испытуемые-«учителя» пытались снятьэти внутренние противоречия, атрибутируя(приписывая) «обучаемому» разнообразныеотрицательные характеристики.

«Многиеиспытуемые резко занижали свою оценкужертвы как следствие собственныхдействий против нее. Такие комментарии,как «он был настолько туп и упрям, чтозаслуживал наказания», были обычнымделом.

Решившись действовать противжертвы, эти испытуемые считали необходимымрассматривать ее как малоценную личность,чье наказание было неизбежно из-задефектов интеллекта и характера самойжертвы»130.

Источник: https://studfile.net/preview/1710469/page:35/

Свобода и власть

Власть и свобода

Религиозная свобода и государственная власть – сколько было в истории недоумений, недоразумений, трудностей в выяснении взаимоотношений… И не всем легко понять, что свобода людей, граждан не только «этого» мира, состоит в том, что, как подчиняясь тем или иным земным властям, так и не подчиняясь им в том или другом, они могут исполнять волю Божию.

Восставая в чем-либо против каких-либо властей этого мира, христианин восстает не на природу этих от Бога данных властей, а лишь на неправедное их содержание.

В этом сущность христианского личного мудрого, зрячего отношения к власти, в отличие от анархического, самостного или абстрактного. Человечество привыкло либо тупо подчиняться всякому принуждению, либо эгоцентрически восставать против всякого принуждения и даже против самой природы власти.

Лишь к слепому и самостному противлению властям относятся слова апостола: «Противящийся власти противится Божию установлению».

Восставая против неправедного духа той или другой власти, борясь за восстановление попираемых в мире Божиих законов, человек, в сущности, защищает самый лик власти как Божиего установления, данного Богом на добро, а не на зло.

Власть дается на Богослужение и на служение человеку, его истинной свободе, – не на боговосстание и не на господство над человеком. Первой земной властью является власть родительская. И ребенок призван не только ей повиноваться, но и почитать ее: «Чти отца твоего и матерь твою».

Однако даже это первое свое повиновение человек в некоторых случаях может, и даже обязан, нарушить, ибо «должно повиноваться больше Богу, нежели человекам» (Деян. 5, 29). Если в отношении законной и природной родительской власти заповедуется Евангелием страшное в чистом своем значении слово «ненависть» (т. е.

высшее выражение отвержения), то тем более человек имеет право свято «ненавидеть», т. е. отвергать ту власть мира, которая удерживает его или других людей от послушания последней власти и правде Божией. Таков диапазон данной свыше человеку свободы духа! Но эта свобода рождается не из эгоизма человеческого, а из любви человека к Богу.

Самость надо связывать ограничением (и «государственным» тоже); даже злым господам апостол советует подчиняться по совести (а не из низменного чувства выгоды или страха наказания) – этим воспитывается внутренняя свобода служения прежде всего Богу в разных условиях. Инок в монастыре призван слушаться даже недостойного игумена («если только он не еретик»).

Так связываемая самость, эгоцентричность человека открывает наилучший путь к свободе человеческого духа. Оттого истинная христианская кротость, не оправдывая рабства и не поощряя насильников, является высшим утверждением человеческой свободы и силы духа.

Если же свобода взыскуется не подлинная, а эгоистическая и Божия воля пренебрегается, то зло умножается. Это мы видим в истории. Лишь исполнение воли Божией и умаление эгоистической воли, являясь осуществлением любви и послушанием Богу, есть явление истинной свободы.

Некогда христианский епископ приветствовал Аттилу, входящего в Европу: «Да будет благословен приход твой, бич Бога, Которому я служу, и не мне останавливать тебя!» Было бы неверно отсюда выводить мысль, что всех аттил надо всегда приветствовать такими словами. Аэций и Теодорих хорошо поняли, чем им надо было встретить Аттилу… И чрез таких понимающих людей земля уже сколько раз очищалась от «бичей», переставших быть Божиими.

Приветствие христианского епископа (глубокое по духовному содержанию своему) не делало, конечно, ни Аттилу, ни его варваров теми силами, сопротивление которым воспрещается.

Но Аттила в самой разрушительности своей был призван сделать нечто положительное: вразумить развращенную Европу и сжечь догнивающие остатки древней цивилизации… После этого «ассенизаторского», можно сказать, в историческом аспекте дела Аттила с его варварами как беззаконная и нечестивая власть был изгнан чрез людей той же самой силой Божией, которая его «допустила».

Жанна д’Арк, борясь против поработителей своего народа, пытавшихся установить в ее стране свою «законную» (и даже «христианскую») власть, следовала древним библейским примерам и своим непосредственным откровениям Духа, подтвержденным впоследствии тою же Церковью, слепые представители которой ее умертвили.

Но не всякое время истории бывает временем Жанны д’Арк. Это надо учесть. Не всякое время бывает и временем Дмитрия Донского и преподобного Сергия. Далеко не всегда и не всякий борец против какого-нибудь общественного зла непременно несет в себе благодать истинной борьбы.

И не всякий человек, имеющий благодать личной борьбы со злом, имеет уже и благодать общественной борьбы со злом. Есть и было немало в мире таких борцов, которые, пренебрегая благодатью борьбы со своим злом, пытались, однако, нести борьбу со злом общественным, и даже в мировом масштабе.

От этого зло только умножалось. И хотя всегда были люди, несшие в истории благодать общественной борьбы за правду Божию, но в истории было больше безблагодатных и лицемерных человеческих борений со злом и только «воздух биющих» слов.

Это относится и к нашему времени, и не только к светской, но и к церковной области.

Зовя к повиновению государственной власти, апостолы зовут к повиновению власти как таковой, данной на созидание и на охрану доброго созидания. Апостолы зовут к послушанию тому, что является «от Бога» (в истории были мечтатели, гнушавшиеся всякой властью в мире, готовые видеть во всякой государственной власти «печать диавола» и «силу антихриста»).

Апостол Павел во всех изгибах своей удивительной мысли выводит человека из «двухмерных», материалистических отношений к жизни и поднимает в ту область, где есть и третья сторона жизни (глубина) и где весь мир уже видится как озаренный Божиим светом.

И только в этой глубине понимания мира как творения Божиего, хотя и лежащего «во зле», но прежде всего лежащего в Боге («везде Сый и вся Исполняяй»), история человечества перестает быть только «скверной», подчиненной лишь одной грешной человеческой или демонической воле… Над всякой силой мира встает всегда сила и воля Творца… И эта высшая сила допускает или благословляет те или иные события мира, выявляя человеческую свободу, открывая цель истории.

Наблюдая человеческую власть, задавшуюся целью отвергнуть власть Божию в мире, мы спрашиваем себя: какая воля движет такой властью? Конечно, воля человеческая и демоническая, т. е. тварная. Но какая воля допускает ее на земле? Злую волю терпит, конечно, не благословляющая, а допускающая воля Божия, без которой ничего в мире не может произойти.

Ради наиболее яркого выявления отвратительности зла пред потемненным сознанием, ради научения нечуткого человека ценностям высшим, вечным, ради спасения мира от зла воля Божия допускает в мире эту «экстериоризацию» обезображенного грехом человеческого сознания и злой воли, следствием которых являются и разрушительные стихийные явления природы – бури, болезни, эпидемии, землетрясения, наводнения, катастрофы… Не благословляет Творец это божественное искажение Им созданной гармонии жизни, но допускает его с целью промыслительной для человека, с целью исцелить искажение духовное в людях. И только поняв всю беззащитность, слабость и смертность свою без Бога, человек может найти свое великое спасение в Боге… Увидеть это можно только в свете вечности.

Много недоумений в душах вызывают столь горькие для человечества временные победы зла в личности, общественной и мировой жизни людей. Эти «победы» зла, в сущности, являются лишь следствиями. Они допускаются Богом ради обнаружения зла и чтобы оторвать сердце человеческое от пристрастия к быстро преходящим ценностям мира.

«Богатство течет, не прилагай к нему сердца», – говорит Писание. И весь мир со своей славой «течет». Все превратно на этой земле, но трудности ее допускаются, чтобы выявить, разжечь в человеке любовь к Жизни Вечной и к Тому, в руках Которого вся Жизнь.

В мире все должно смирять человеческий титанизм, все призвано разрушить утопическую, ложную веру людей в возможность земного рая без Бога, среди зла и смерти.

Экстериоризацией смерти, зла, живущего в сердцах человеческих, должна быть выявлена и укреплена человеческая свобода преодоления зла и смерти. От этого – все трудности мира и все его болезни! Но они не к смерти, а к славе Божией (Ин. 11,4). Плуг вспахивает землю под зерна вечности. Цепы молотят хлеб Жизни, отделяя зерно от мякины.

Создав человеческую свободу (положив именно в ней Свой «образ»), Творец допускает наше самоволие, рождаемое нами из драгоценной нашей свободы… Выбор между добром и злом только допускается Богом, а выбор человеком Божией правды благословляется.

И в этой именно борьбе внутри самой свободы выявляется сущность человека.

Обнаружение внутреннего зла, допущение внешней власти антирелигиозников, материалистов, замышляющих превратить тот или иной народ или коллектив людей в трамплин для прыжка воинствующего материализма в мир, – вызов всем людям, не только данной страны, но и всего мира. Это призыв всего человечества к Богу.

Допуская демонов вселяться в свиней (образ вселения зла в какой-либо коллектив или государство), Творец обнаруживает перед глазами людей реальность того духовного, невидимого зла, в которое многие еще не верят. Этим указывается каждому человеку необходимость восстать против демонов тьмы, облечь свое сердце в Божий Свет.

Личное, коллективное, общественное и государственное беззаконие доводится в истории до его логических и метафизических последствий, чтобы добро сделалось еще более горячим.

«Теплохладное» же добро все время извергается из Божиих уст», лишается в истории самого имени добра, и на смену этому неистинному, лицемерному добру приходит откровенное зло – да воспрянет сердце человеческое! «Знаю твои дела; ты не холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден, или горяч! Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих… Кого я люблю, тех обличаю и наказываю. Итак будь ревностен и покайся» (Откр. 3, 15,19).

Понимание того, что та или иная физическая или социальная болезнь допущена свыше, не может, конечно, помешать самой активной борьбе против этой болезни. Как физические, так и социальные свои болезни человек призван лечить всеми доступными ему средствами, предочистив себя покаянием и преданностью в волю Божию.

Не лекарства, не доктора сами по себе, не хирургические ножи вылечивают человека, общество или народ, но сила жизни, от Бога исходящая.

Она исцеляет, живит, воскрешает непосредственно и через лекарства, докторов, хирургические ножи… Таково теоцентрическое сознание, столь нужное всем; от него все отпадают люди, но к нему призваны возвращаться.

Божия власть в отличие от человеческой не убивает и не связывает свободы человека, но освобождает, воспитывает свободу и совершенствует ее, лечит Любовью и Истиной.

Логосом Божиим освобожденный человек высоко поднимается над преходящими властями и явлениями этого мира.

И можно слышать, как Истина, окрыляя последнюю свободу человека, гремит в грозных событиях земли и тихо склоняется над верной душой, напояя ее ведением тех тайн, которые нельзя «поведать врагам» – даже тем, кто хочет быть другом, но еще не стал им.

Источник: https://azbyka.ru/otechnik/Ioann_Shahovskoj/svoboda-i-vlast/

Главы | Свобода слуг и свобода граждан — лонгриды от ПостНауки

Власть и свобода

ЖУРНАЛ Совместно с «Издательским домом Высшей школы экономики» мы публикуем первую главу из книги знаменитого итальянского политического философа, профессора Принстонского университета Маурицио Вироли «Свобода слуг»

В книге выдвигается идея, что Италия — страна свободных политических институтов, стала страной сервильных придворных с Сильвио Берлускони в качестве своего государя. Отталкиваясь от классической республиканской концепции свободы, Вироли показывает, что народ может быть несвободным, даже если его не угнетают.

Италия — свободная страна, если быть свободным означает, что ни другие индивиды, ни государство не мешают нам действовать наилучшим, по нашему мнению, образом.

Все, если у них есть к тому средства и способности, могут выбирать виды деятельности, которыми хотят заниматься, места, где жить, могут выражать свое мнение, создавать объединения, ать за того или иного кандидата, критиковать правительство, воспитывать детей так, как они находят нужным, исповедовать ту или иную религию или не исповедовать никакой.

Можно вполне обоснованно утверждать, что на самом деле многие итальянцы не могут осуществить цели, к которым стремятся; у них нет возможности жить в безопасности, пользоваться школьным образованием, достойным этого названия, адекватной медицинской помощью, приличным социальным обеспечением, не задумываясь о том, что доступ к общественным почестям и карьерам регулируется железной логикой личных связей и что обширные территории страны контролируются организованной преступностью. Но препятствия, мешающие многим людям добиться своих целей, вызваны плохим управлением, коррупцией или неравенством, а не ограничениями, навязываемыми силой, если речь не идет об организованной преступности или мафии. Если и позволительно говорить о нарушении свободы, то только когда душат фундаментальные гражданские и политические права, а так, мы, итальянцы, в целом свободный народ.

Идею о том, что страна, в которой граждане могут спокойно осуществлять и пользоваться политическими и гражданскими правами, — это свободная страна, поддерживают авторитетные философы.

Бенжамен Констан, например, в речи «О свободе у древних в ее сравнении со свободой у современных людей» различает свободу у древних, которая состоит в «коллективном, но прямом осуществлении нескольких функций верховной власти, взятой в целом, в обсуждении в общественном месте вопросов войны и мира, заключении союзов с чужеземцами, ании законов, вынесении приговоров, проверки расходов и актов магистратов, их обнародовании, а также осуждении или оправдании их действий», и свободу у современных людей, которая представляет собой «право каждого подчиняться одним только законам, не быть подвергнутым ни дурному обращению, ни аресту, ни заключению, ни смертной казни вследствие произвола одного или нескольких индивидов», право каждого «высказывать свое мнение, выбирать себе дело и заниматься им; распоряжаться своей собственностью, даже злоупотребляя ею; не испрашивать разрешения для своих передвижений и не отчитываться ни перед кем в мотивах своих поступков», право каждого «объединяться с другими индивидами либо для обсуждения своих интересов, либо для отправления культа, избранного им и его единомышленниками, либо просто для того, чтобы заполнить свои дни и часы соответственно своим наклонностям и фантазиям», наконец, право каждого «влиять на осуществление правления либо путем назначения всех или некоторых чиновников, либо посредством представительства, петиций, запросов, которые власть в той или иной мере принуждена учитывать».

Реализм в теории международных отношений

Почти через сто лет после Бенжамена Констана философ Исайя Берлин в работе «Два понимания свободы» (1958) объясняет, что настоящая свобода — негативная свобода, состоящая в том, что ни один человек, ни группа людей не вмешиваются в то, что я делаю, и что она совпадает с пространством, в котором «я могу без помех предаваться своим занятиям». Существует также и другое понимание свободы как позитивной свободы, которая проистекает из желания быть хозяином самому себе, участвовать в формировании законов и норм, управляющих нашей жизнью. Каким бы законным ни было это желание, предостерегает нас Берлин, идеал позитивной свободы в истории был личиной тирании. Истинная свобода, таким образом, — это негативная свобода.

В более близкое к нам время Фернандо Саватер следующим образом резюмировал самый общий смысл, в котором слово «свобода» чаще всего употребляется в разговорах и политических дискуссиях: «(Слово „свобода“. — М. В.

) отсылает к ситуациям, в которых нет физических, психологических или юридических помех для того, чтобы действовать по своей воле.

В таком определении свободен (передвигаться, приходить и уходить) тот, кто не связан или не помещен под стражу, кто не стал жертвой любого рода обездвиженности, свободен (говорить или молчать, лгать или говорить правду) тот, кто не подвергается угрозам, пыткам или воздействию наркотических веществ; и свободен (участвовать в общественной жизни, претендовать на политические должности) тот, кто не маргинализирован, не исключен силой дискриминирующих законов, кто не страдает от жестоких крайностей нищеты и невежества и т. д.».

Проблема в том, что свобода, понимаемая как отсутствие помех, не является — сама по себе — свободой граждан, но может быть свободой слуг и подданных.

Лучше всего это сформулировал политический философ, который первым это описал, — Томас Гоббс в главе XXI «Левиафана» (1651): «свобода означает отсутствие сопротивления», и, следовательно, «свободный человек — тот, кому ничто не препятствует делать желаемое, поскольку он по своим физическим и умственным способностям в состоянии это сделать». Во избежание всяких сомнений Гоббс далее говорит нам, что такая свобода «совмещается с неограниченной властью суверена». Это замечание, впрочем, позднее повторяет и Исайя Берлин, когда отмечает, что свобода, понимаемая как отсутствие помех, может также быть свободой слуг или подданных, данной им абсолютным правителем.

FAQ: «Государь» Макиавелли

Если хозяева или правители добры или слабы, или глупы, или не питают интереса к подавлению, слуги или подданные могут пользоваться свободой делать более или менее то, что им хочется.

В классических комедиях можно найти множество примеров счастливых рабов или слуг, потому что им никто не мешает или не принуждает их.

Раб Транион из «Привидения» Плавта в состоянии удовлетворить любой свой каприз, в чем его упрекает Грумион, не такой удачливый деревенский раб:

Покамест любо и возможно, пей, да трать

Добро, да сына развращай хозяйского,

Прекраснейшего юношу! И день и ночь

Распутничайте, бражничайте, пьянствуйте,

Подружек покупайте, отпускайте их

На волю, параситам доставляйте корм,

Расходуйтесь на лакомства роскошные!

Не это ли хозяин поручил тебе,

Когда в чужие страны уезжал от нас?

Такой-то он порядок у тебя найдет?

Ты так-то понимаешь долг хорошего

Раба — добро хозяйское растрачивать

И сына развращать ему?

У него действительно завидное положение. «Так чего ж тебе», — жалуется бедный Грумион:

Не всем же пахнуть мазями привозными,

Как ты пропах, да выше сесть хозяина,

Да наедаться блюдами отборными,

Как ты! Тебе — пусть рыба, дичь и горлинки,

А мне оставь мою приправу, лук, чеснок.

Ты счастлив, я несчастен — делать нечего.

Мое добро со мною, зло твое с тобой.

Транион прекрасно осознает свое везение и услужение ему ничуть не в тягость:

Я вижу, Грумион, ты мне завидуешь.

Мне хорошо, тебе же плохо. Так оно

И надо: мне — любить, тебе — быков пасти,

Мне сладкой жизнью жить, тебе — убогою.

Труффальдино, если взять пример из Нового времени, служит аж двум господам и делает что хочет: ест, пьет и набивает карман. Жалуется на свое положение, когда считает, что хозяева не добры к нему: «Раз нас учат, что надо господам служить хозяевам с любовью, нужно и хозяевам внушать, чтоб они имели скольконибудь жалости к слугам».

Случается ему и тумаков получить, но это не такая большая беда с учетом выгоды: «Тяжеленько было прийти в себя после взбучки; зато поел я в свое удовольствие: пообедал хорошо, а вечером еще лучше поужинаю. Пока возможно буду служить двум хозяевам, до тех пор, по крайней мере, пока не получу оба жалованья».

Служить двум господам — не самое честное занятие, но в конечном счете простительное: «Да, синьор. Я это сделал, и номер прошел. Попал я в такое положение нечаянно, а потом захотелось попробовать, что из этого выйдет. Правда, продержался я недолго, но зато могу похвастать, что никто меня не накрыл, пока я сам не признался из-за любви к этой девушке.

Туго мне пришлось, и кое в чем я проштрафился. Но надеюсь, что ради такого необычного случая все вы, господа, простите меня».

Свобода граждан, или республиканская свобода, — это нечто иное. Она состоит не в том, чтобы вам не мешали или не угнетали, а в том, что над вами нет господина, или в том, что вы не являетесь объектом неограниченной или огромной власти другого человека или группы людей.

Под неограниченной властью я понимаю власть того, кто может навязывать свою волю, как ему вздумается, не будучи ограничен другими видами власти. Огромная власть — это власть, значительно превосходящая власть других граждан, настолько сильная, что может избегать санкций закона или обходиться с ним, как ей захочется.

Согласно существующему определению, нашу свободу могут подавить только действия других людей; согласно республиканской концепции, свобода гражданина умирает просто в силу существования неограниченной или огромной власти.

Даже если неограниченная или огромная власть утвердилась законным образом и действует в интересах подданных, само ее существование делает из граждан слуг.

Хотя я уже касался этой темы, полезно уточнить концепцию зависимости и разницу между зависимостью и вмешательством.

Для этого я обращусь к некоторым примерам: тиран или олигархия, которые могут угнетать, не боясь столкнуться с санкциями, предусмотренными законом; жена, с которой муж может плохо обращаться, но которая не может ни оказать сопротивление, ни получить компенсацию; работники, которые могут подвергаться всевозможным злоупотреблениям, мелким и крупным, со стороны работодателя или начальника; пенсионеры, которым приходится зависеть от каприза чиновника, чтобы получить пенсию, положенную по закону; больные, которым приходится надеяться на то, что врач их вылечит по доброй воле; молодые ученые, знающие, что их карьера зависит не от качества их работы, а от каприза профессора; граждане, которых полиция по своему усмотрению может бросить в тюрьму.

Во всех приведенных мною случаях нет никакого вмешательства: я говорил не о тиране или олигархии, которые притесняют, но о тех, кто может угнетать, если захочет; я не говорю, что муж бьет жену, но что он может ее избить, не страшась наказания, и то же самое относится к работодателю, врачу, профессору, чиновнику, полицейскому, которых я упомянул.

Никто из них не мешает другим людям стремиться к целям, которые те наметили, никто не вмешивается в жизнь этих людей. Подданные, жена, работники, пожилые люди, пенсионеры, молодежь совершенно свободны, если под свободой понимать отсутствие ограничений или помех.

Но в то же самое время они находятся в положении зависимости, следовательно, являются слугами, если рассуждать с точки зрения принципа свободы граждан.

Главы | Что такое свобода?

Добавлю, что концепция свободы как отсутствия зависимости от неограниченной или огромной власти основывается не на суждениях о намерениях, а на реалистической констатации.

То, какие намерения были у того, кто обладает неограниченной или огромной властью, благие или нет, не имеет отношения к делу.

Проблема в том, что тот, у кого есть неограниченная или огромная власть, легко может навязать свой интерес, и в том, что такая власть порождает у подчиняющегося ей рабский менталитет вместе с подхалимажем, злословием, неспособностью ясно рассуждать, отождествлением со словами и поведением господина, презрением к людям большой души, цинизмом, равнодушием, притворством, наглостью в отношении более слабых людей и противников, бедностью внутренней жизни, погоней за внешним. Такой образ мысли и образ жизни несовместимы со свободой, потому что она требует, чтобы граждане не имели расположения ни к покорному служению, ни к высокомерному господству.

Идея, что быть свободным означает не быть подчиненным неограниченной или огромной власти, поддерживалась многими авторитетными политическими авторами, древними и современными. Цицерон, уточнив, что истинная свобода существует «в таком государстве, где власть народа наибольшая» и где «она равна для всех», кратко передает суть концепции: «(Свобода. — М. В.

) состоит не в том, чтобы иметь справедливого владыку, а в том, чтобы не иметь никакого». Эту концепцию подхватили и развили итальянские юристы и политические философы эпохи Гуманизма. С небольшими вариациями они настаивают на том, что основной элемент политической свободы — независимость от неограниченной власти одного человека.

Поэтому признак свободного города — его способность самостоятельно давать себе законы и установления. В свою очередь, порабощенным считается город, который получает законы и установления от Императора или должен просить у него одобрения.

Источник, который цитируют юристы, интерпретируя политическую свободу как отсутствие личной зависимости, — Римское право, особенно те его места, где свободный человек определяется как человек, не подчиненный господству (dominium) другого человека. Противоположность свободного состояния — состояние индивида, который зависит от воли другого человека.

На переломе той же самой традиции Макиавелли объясняет концепцию свободы гражданина с такой ясностью, которая делает излишними любые комментарии: «свободные» люди — это «неподчиненные никому» люди, при этом статус гражданина противопоставляется статусу раба: «рождаются свободными и не рабами».

Эта концепция свободы получила распространение как у либеральных, так и у республиканских политических теоретиков. Достаточно двух примеров: Джон Локк и Жан-Жак Руссо.

Первый утверждает, что истинная свобода индивида — свобода «человека располагать и распоряжаться как ему угодно своей личностью, своими действиями, владениями и всей своей собственностью в рамках тех законов, которым он подчиняется, и, таким образом, не подвергаться деспотической воле другого, а свободно следовать своей воле».

Второй пишет: «Свободный повинуется, но не служит; имеет вождей, но не имеет хозяев; подчиняется законам, но только законам, и именно благодаря законам не становится рабом».

Если мы обратимся к источникам политической республиканской и либеральной мысли, современным и древним, ответ на вопрос: «Что такое „свобода гражданина“?» будет одним и тем же: быть свободными означает не столько не сталкиваться с какими-либо помехами или угнетением, сколько не зависеть ни от одного человека, ни от группы людей, которые имели бы над нами неограниченную или огромную власть. Нехватка свободы, таким образом, — это не только следствие действий, которым мы подвергаемся против своей воли, она может быть просто положением. Говоря совсем кратко: если мы подчинены неограниченной или огромной власти одного человека, мы можем быть более или менее свободны делать то, что нам хочется, но при этом мы — слуги.

Прежде чем оставить историю и обратиться к нашим дням, необходимо вспомнить о двух других фундаментальных аспектах свободы гражданина и в первую очередь о связи между свободой и законом.

Согласно преобладающей в наше время идее, свобода тем больше, чем меньше число и сила законов, которые ограничивали бы нашу возможность действовать. В этом случае тоже можно процитировать политического мыслителя, который больше всего ненавидел свободу гражданина, Томаса Гоббса.

Так, он объясняет, что законы как «искусственные цепи», которые одним концом прикреплены к устам властителя, а другим — к ушам подданных и связывают их по рукам и ногам.

Если оставить метафоры: законы связывают, мешают, препятствуют и, следовательно, «свобода подданного» состоит, строго говоря, в таких поступках, которые властитель забыл урегулировать при помощи гражданских законов. Чем меньше круг действий, попадающих в регистр законов, тем больше свободы у подданных.

5 книг о политической философии

Свобода граждан, в свою очередь, — это не свобода от законов, но свобода благодаря или в силу законов. Поскольку, чтобы свобода была настоящая, все должны подчиняться законам или, согласно классическому завету, законы должны быть сильнее людей. Если же в государстве есть человек, который сильнее законов, в таком государстве не существует свободы граждан. Во Флоренции в XV в.

, не прибегая к открытому и систематическому применению насилия, Медичи сумели создать для себя огромную власть, такую, что они могли нарушать законы и управлять ими, тем самым заставляя город себе служить. Поэтому мы читаем в «Хрониках» Филиппо Ринунччини, одного из их противников, что республика, желающая «жить вольно», не должна допускать, чтобы гражданин «мог больше, чем закон».

О Пьеро де Медичи, сыне Козимо Старого, Филиппо ди Чино Ринунччини писал: «Ибо ясно видно, что он проявил себя в нашем городе как тиран; что подобное происходит там, где позволяют одним сильно возвыситься над другими, что это опаснейшая вещь в республиках и что так всегда бывает».

Макиавелли вторит ему в «Рассуждениях о первой декаде Тита Ливия»: «…нельзя назвать свободным город, где власти боятся одного из граждан».

Контраст между свободой подданных (свободой от законов) и свободой граждан (свободой в силу законов) становится хорошо понятен, если мы прочтем один сочный пассаж из «Левиафана», в котором Гоббс хочет нас убедить, что на самом деле нет никакой разницы между двумя свободами и что свободен и гражданин республики, в которой царит верховенство закона, и подданный самого абсолютного из владык: «На башнях города Лука начертано в наши дни большими буквами слово LIBERTAS, однако никто не может отсюда заключить, что человек здесь в большей степени свободен или же избавлен от службы государству, чем в Константинополе. Свобода одинакова как в монархическом, так и в демократическом государстве». Гоббс не понимает или делает вид, что не понимает, что в республике (не коррумпированной) те, кто правят, и те, кем правят, подчиняются гражданским и конституционным законам, тогда как в Константинополе султан стоит над законом и может по собственному произволу распоряжаться имуществом и жизнями подданных, вынуждая их жить в состоянии зависимости и, следовательно, при отсутствии свободы. Вопреки диалектическим усилиям Гоббса, свобода граждан и свобода подданных и слуг оказываются глубоко различными.

То, что свобода граждан и свобода подданных внушают несовместимые друг с другом образы жизни и мысли, хорошо видно на примере отношений между свободой и доблестью (virtú). Сегодня принято считать, что свобода есть благо, которым мы обладаем и наслаждаемся в свое удовольствие. Мы не должны того, чтобы быть свободными.

Свобода гражданина, в свою очередь, не благо, которым мы обладаем и наслаждаемся, каким бы ни был наш образ жизни, но награда, которую мы получаем, если поступаем хорошо или если исполняем наши гражданские обязанности.

Причину, по которой свобода не благо, которым обладают и пользуются, а награда за исполнение обязанностей, понять легко, нужно лишь взглянуть на

https://www.youtube.com/watch?v=dL9qViSzrGU

реальность фактов. В любом народе и в любое время (в одном месте в большей степени, в другом — в меньшей) есть люди, которые любят властвовать, подниматься все выше, быть всегда в центре. Чтобы достичь своей цели, они разными способами сосредоточивают в своих руках различные виды власти.

Если мы хотим помешать тому, чтобы город попал под власть одного человека, необходимо, чтобы граждане, по крайней мере самые мудрые из них, заметили эту опасность прежде, чем станет слишком поздно, и смогли найти наилучший способ защитить общественное благо.

Они, кроме того, должны продемонстрировать доблесть (если воспользоваться древним, но всегда уместным словом), в особенности отвагу. Если из-за глупости или из-за трусости они не смогут воспротивиться власть имущим, которые стремятся к господству, они потеряют свободу.

Для подданного или слуги быть свободным означает всего лишь обладать свободой и пользоваться ею без помех и препятствий; для граждан — это награда за поступки в соответствии с принципами доблести.

Источник: https://postnauka.ru/longreads/36802

Власть и свобода (стр. 1 из 2)

Власть и свобода

Кыргызский Государственный Технический Университет имени Исхака Раззакова

Кафедра “Философии и Социальных наук”

Реферат

по политологии

на тему: Власть и свобода

выполнил: Аскарбеков Арис,

ст. группы РРТ-1-08

проверил:

Бишкек 2010

Введение. 3

Свобода. 5

Власть. 8

Заключение. 13

Использованная литература. 14

Введение

Свобода и власть – это два понятия, которые имеют жизненно-важный смысл в общественной и международной политической жизни. Они всегда балансируют между собой, а нарушения этого баланса приводят к нелицеприятным политическим, социальным и другим событиям.

Понятие свободы во все времена имело множество трактовок и употреблялось во множестве значений. Мы можем говорить о свободе слова, о свободе вероисповедания, о свободе выбора.

Свободу можно связать со всеми человеческими ценностями, будь-то экономическая независимость, самоопределение национальности или выбор трудовой деятельности.

Именно столь частое употребление слов “свобода”, “независимость” заставило теоретика-политолога Бернарда Крика сказать: “Концепция свободы имеет столь большое значение, что мы с трудом можем ее сколь-либо точно сформулировать, пытаясь привязать к ней все общечеловеческие ценности”.

Власть – это способность одного субъекта управлять другим субъектом. Из истории известно, что власть была всегда, и она всегда принадлежала небольшому, определенному кругу людей. Между тем, властвовать стремятся все люди без исключения, но не всем находится место в пирамиде власти.

Большинство идет к этому, прежде всего, ради легкой наживы, ради получения неограниченных полномочий, дающих избранным представителям власти возможность для удовлетворения собственных желаний и амбиций.

Вот почему люди, стремящиеся к власти, а особенно к высшим эшелонам власти, готовы вкладывать собственные деньги для того, чтобы затем охранять и приумножать свое богатство.

Так происходит постоянно, по замкнутому кругу, и сводится в итоге к тому, что человек стремится зарабатывать деньги для получения власти, а, получая власть, он стремится увеличивать денежные средства, чтобы в дальнейшем использовать их для приумножения собственной власти.

Но и власть, и свобода имеют определенные границы своего воздействия. Где-то власть запрещает слишком свободное волеизлияние, а где-то наоборот свобода не позволяет власти вторгаться к общечеловеческим ценностям.

Свобода

Свободу можно воспринимать по-разному, особенно в наше время.

Человек волен выбирать что-то понравившееся, веровать любой известной религии, заниматься разными видами спорта, а также избирать своего кандидата и даже самому избираться во властные структуры, принимать гражданство другой страны.

Все это вписывается в общественно-правовые нормы. Свободу далее можно подразделять на более мелкие части, как суверенитет государства, независимость общества, свобода индивида.

Истоки свободы обычно ищут в древнегреческих городах-государствах и Римской республике. Вместе с тем, как одобрительно заметил один современный поклонник античности, свобода в этих государствах сочеталась с имперской завоевательной политикой.

Свобода своего собственного государства отнюдь не исключала отрицания свободы других государств. Понятие свободы включало в себя также свободу от деспотической власти — такой, какую имел хозяин над своим рабом.

Сопоставление с деспотической властью важно для понимания античных представлений о свободе, согласно которым свобода прежде всего определялась статусом человека: свободный человек и — как противоположность ему — раб.

Состояние свободы предполагало для человека целый ряд возможностей, в частности, возможность владеть рабами. Быть свободным означало возможность — и даже обязанность — участвовать в политической жизни.

Выраженный политический аспект концепции свободы в античном мире резко контрастирует с современным взглядами, делающими упор на свободу личности от политического контроля и вмешательства.

Для грека свобода представлялась вполне совместимой с властью общества над личностью, если это власть, осуществляемая в соответствии с законом, а не по воле деспота.

Аналогично, смысл свободы усматривался в первую очередь в ее полезности для общества, а не в значении ее для личности.

Гораздо более резкое разграничение между политикой и личной свободой совершило христианство. В христианской идеологии свобода, как подчеркивал св. Августин, — это свобода воли. Такое понимание свободы было крайне важным — оно связывало свободу с отдельной личностью, точнее даже с ее духом.

Но это была ограниченная свобода. Ибо, хотя в последующем представление о свободе духа стало еще более полным, для многих христиан оно вполне уживалось с несвободой физической. Душа может быть свободной, даже когда тело заковано в цепи.

Свобода души и равенство перед Господом идут рука об руку с необходимостью политической власти над грешными людьми.

Господство христианской идеологии в средневековой Европе не исключало, однако, развития более разнообразных, неоднозначных, порожденных самой жизнью концепций свободы.

Упомянем свободы, которые гарантировали своим подданным английские монархи в коронационной присяге. Это были привилегии и льготы для церкви, крупных феодалов, позже — для городских общин.

Они включали в себя освобождение от ряда налогов, а также преимущественные права в судопроизводстве.

Однако лишь в XVI-XVII веках сформировалась та идея, что свободой должны обладать все граждане в равной мере. Распространение идей свободы шло параллельно с развитием государств и было отчасти реакцией на централизацию власти.

Оно также было связано с новой трактовкой понятия прав, завоевавшей умы политиков и философов.

Ярко демонстрирует эту взаимосвязь американская Декларация независимости, провозгласившая, что “все люди сотворены равными и все они одарены своим Создателем некоторыми неотчуждаемыми правами”, в числе которых названа свобода.

По мере того, как потребность свободы распространялась и углублялась, все более настоятельно проявлялась необходимость определить границы свободы. Трудность состоит в том, чтобы найти способ обеспечить свободу и при этом не дать ей выродиться во вседозволенность. Немецкий философ Иммануил Кант единственное решение этой проблемы усматривал в сфере морали, нравственности.

По Канту, свобода по существу есть прежде всего независимость, т.е. самостоятельность, свободное волеизъявление, возможность самому управлять собою. Это не означает делать все, что заблагорассудится, но означает устанавливать самому для себя законы.

Кант считал, что основной нравственный закон таков: человек должен выработать для себя те нормы поведения, которые он считает желательными для всех остальных.

Английский утилитарист Джон Стюарт Милль развивал другое, но не менее значимое направление. Он различал “поступки человека, касающиеся только его самого” и “поступки, касающиеся других людей”.

В отношении первых свобода человека не должна иметь никаких ограничений, даже если поступками этими он наносит себе вред. Свобода же поступков, причиняющих вред другим, должна быть ограничена.

Придерживаясь этого принципа, общество не должно препятствовать, тем более запрещать человеку пьянствовать. Вместе с тем, оно должно наказать его за беззаконные поступки, совершенные в состоянии опьянения, — но именно потому, что они беззаконны, а не потому, что совершены пьяным.

Проводя такое различие, Милль старался ограничить новый род тирании — тиранию общественного мнения, добивающегося соответствия своим стандартам во всех сферах поведения.

В отношении свободы и демократии, мы установили, что демократия – один из способов, технологических приёмов ограничения свободы. Но, что ещё важнее, мы установили, что свобода без ограничений несовместима с другими важнейшими ценностями.

Такими, как: экономическая стабильность, порядок, справедливость, выживание цивилизации, да просто человечность в понимании цивилизованного члена общества. Свободу необходимо ограничивать. И любое ограничение свободы человека есть проявление власти над ним другого человека или общества в целом.

Стремление к власти – это стремление к увеличению своей свободы за счёт власти над другими.

Власть

С другой стороны, в каждом из нас, наряду с потребностью в новизне, есть неудержимое, физиологически обусловленное стремление к минимуму порядка в повседневной жизни. Это побуждает принимать ограничение свободы – власть, смиряться с ней до некоторых пределов. Власть – аспект всех без исключения отношений между людьми.

Поэтому она неизбежна, и её наличие само по себе (без учёта конкретных проявлений) нейтрально – в ней нет ни хорошего, ни дурного. Власть проявляется на всех уровнях: в семье, в экономических и государственных структурах.

Мать, удерживающая вырывающегося ребёнка, чтобы он не попал под машину при переходе улицы, использует свою власть над ним. Начальник, нанимающий, оплачивающий работу, штрафующий или увольняющий подчинённого. Не говоря уже о полиции и других государственных властных структурах.

Все они ограничивают свободу подвластных им людей. В какой степени ограничивают? Насколько они имеют на это право? Как они им пользуются? Насколько это право целесообразно и встречает понимание людей, ограничиваемых в свободе? Эти вопросы определяют жизнь общества и его членов.

Они никогда не могут считаться решёнными раз и навсегда, их решения варьируются во времени и пространстве истории человечества. Мало того, изменения этих решений – определяющая часть истории цивилизации.

Что даёт власть одному и подчиняет другого? Откуда берутся властные возможности и полномочия? Источников власти много. Власть – величина, обратная желанию. С тех пор, как человеческие желания стали разниться, всё, что может их удовлетворить, превратилось в потенциальный источник владычества.

Распространитель наркотиков, который может отказать в продаже «дозы», имеет власть над наркоманом. Если политик хочет получить голоса избирателей, то те, кто может это обеспечить, получат власть.

И всё же среди бесчисленных возможностей три источника власти оказываются наиболее значимыми: насилие, богатство и знание (обладание информацией)*. Каждый из них принимает различные формы в игре под названием «власть».

Насилие, например, применять не обязательно – очень часто достаточно угрозы его применения, чтобы добиться уступки или согласия. Угроза насилия всегда скрывается за законом, нарушение которого чревато наказанием.

Источник: https://mirznanii.com/a/183124/vlast-i-svoboda

Свобода власти и свобода народа: Славянофильское отрицание западной демократии

Власть и свобода

Культивируемая у нас система западной демократии старается регламентировать все стороны человеческой жизни. Объём юридических установлений покрывает собой всю жизнь современного человека, зачастую придавливая его свободу в самых важных для его личностных проявлений областях.

Так было не всегда в нашей истории. И об этом ярко свидетельствует славянофильская мысль.

Свобода государственной власти и свобода народного мнения

Сегодня, много лет назад, родился один из главных деятелей славянофильского движения Иван Сергеевич Аксаков (1823–1886). Он был ключевой фигурой для почти всех славянофильских изданий, как журналов «Московский сборник» (1852) и «Русская беседа» (1858–1859), так и газет: «День» (1861–1865), «Москва» (1867–1868) и «Русь» (1880–1886).

Всю свою жизнь Иван Аксаков положил на всевозможную помощь угнетённым славянам Турции и Австро-Венгрии, за что был избран председателем Московского славянского благотворительного комитета (1875–1878).

Иван Аксаков.  Viktor Gritsuk/Globallookpress

Как русский мыслитель и известный публицист он сформулировал важные для понимания русской психологии понятия о взаимоотношении власти и народа, резко отличающие русскую традицию от навязываемых уже более ста лет, чуждых нам норм западной демократии. Именно поэтому к его слову стоит прислушаться особенно внимательно.

«Русский народ,  утверждал Иван Аксаков, — образуя русское государство, признал за последним в лице Царя полную свободу правительственного действия, неограниченную свободу государственной власти, а сам, отказавшись от всяких властолюбивых притязаний, от всякого властительного вмешательства в область государства или верховного правительствования, свободно подчинил… слепую волю свою как массы и разнообразие частных ошибочных волей в отдельных своих единицах единоличной воле одного им избранного (с его преемниками) человека вовсе не потому, что считал её безошибочной и человека этого безгрешным, а потому, что эта форма, как бы ни были велики её несовершенства, представляется ему наилучшим залогом внутреннего мира. Для восполнения же недостаточности единоличной неограниченной власти в разумении нужд и потребностей народных он признаёт за землёй в своём идеале полную свободу бытовой и духовной жизни, неограниченную свободу мнения или критики, то есть мысли и слова».

И добавлял, что царскому «единоличному уму, облечённому верховной неограниченной властью, содействует, таким образом, ум миллионов, нисколько не стесняющих его свободы, не насилующих его воли» (Сочинения. М., 1887. Т. V. С. 90–91).

Итак, славянофильский идеолог провозглашал сочетание неограниченной свободы государственной власти и неограниченной свободы мнения народа как национальную традицию властвования и подчинения. Традицию исторически сложившихся и взаимодополняющих отношений между властью и народом, которые не ограничивали ни свободы действия власти, ни свободы народного мнения об этих действиях.

Эта знаменитая славянофильская доктрина Ивана Аксакова изображает становление свободы государственной власти и свободы мнения несколько более сознательным процессом, чем, конечно, это было в исторической действительности.

Скорее это сочетание стало результатом продолжительного психологического процесса совместного проживания власти и народа в едином организме русского государства.

И отношения власти к народу и народа к власти не были изначально разграничены с такой определённостью как у автора.

Но то, что единоличная власть в России была сформирована под воздействием русской национальной психологии и соответствовала национальному идеалу земного устроения,эта славянофильская теория, безусловно, отображает весьма точно.

Лучшим подтверждением чего является традиция тысячелетнего воспроизводства одного и того же принципа государственного управления, даже после тяжелейших разорений страны. В этой последовательности возрождения автократического властвования в России можно видеть уже вполне сознательный элемент национального творчества.

Русская власть как воплощение возможной для людей справедливости

Об этом превосходно писал и сам Иван Аксаков:

Ложь, будто власть Государя, основывается у нас только на неразвитости, на невежестве народном! Идея государства, идея единой Верховной Власти ни одним народом мира не усвоена себе так сознательно, как нашим.

Не по случайной же прихоти отдельных лиц тысячу лет исторической страды перетерпел он ради созидания и укрепления своего государства! Не он ли воссоздал его вновь, когда оно разрушилось почти вконец, в эпоху самозванцев, и воссоздал именно от нижних слоёв земли поднявшийся народ с некоторыми из людей слоёв верхних, мысливших с народом заодно и пуще своих привилегий любивших Русскую Землю? И не только воссоздал он государство, но и личную Верховную Власть во всём её объёме, отменив всякого рода ограничения, придуманные некоторыми олигархами. Мало того, несколько лет непрерывно, способом земских, почти не расходившихся дум или соборов стерегла земля неприкосновенность и достоинство Царской Самодержавной Власти.  

«Да, говорил Иван Аксаков в другом своём тексте, монархическое начало росло у нас одновременно с русским народом, единодержавие выработано тяжким процессом: трудом и борьбой всей русской истории, так что коренится не только в инстинктах народа, но и в егосознании как народа исторического, как политического организма. Другими словами, это учреждение в России вполне национальное, оно не мыслится вне народности, которая, в свою очередь, не мыслится вне Православной Церкви. Не бездушным, искусно сооружённым механизмом является (по народным понятиям) Верховная Власть в России…а с человеческой душой и сердцем» (Сочинения. М., 1887. Т. V. С. 23, 142).

Мысли очень характерные для русского правосознания. По славянофильской доктрине Ивана Аксакова государственная власть есть воплощение возможной для людей справедливости и последнее прибежище для несчастного, последняя надежда для несправедливо угнетаемого.

Русский Царь в русской истории никогда не являлся банальным олигархом (капиталистом), смысл деятельности которого — личное обогащение.

Монарху нет нужды стремиться к достижению каких-либо денежных интересов, все его бытовые личные надобности обеспечены во всех отношениях.

Он воплощает в себе общенациональные интересы государства как свои личные, и, наоборот, его личные деяния отображают интересы общегосударственные.  

Vladimir Winter/Globallookpress

В этом же смысле Государь — идеальный представитель народных интересов. Представитель фактический и юридический, хотя бы потому, что ни народ, ни государство юридическими лицами не являются. Да и фактической, самостоятельной дееспособностью не обладающие.

Монарх — единый и живой символ государства не в силу каких-либо юридических постановлений, а в силу исторической факта связи Царя с народом. До революции он единовластно обладал суверенитетом, воплощавшим независимость и мощь России.

Связь Верховной власти с народом может быть реально осуществляема лишь при реальной осуществимости свободы народных мнений и свободы народной жизни.

Мнений, свободно высказываемых, о результатах и способах управления народной жизнью осуществляемой властью. Но без оспаривания права действия у власти, так как власть ограниченная, не свободная не может быть и эффективной.

Что может несвободная, ограниченная, слабая власть? Она не способна защитить ни народную свободу, ни сам образ жизни народа.

Нужно ли было русскому народу требовать себе право участия во власти до революции? Нужно ли было русским подданным участвовать в партийных попытках прийти к власти? Вмешиваться во властные действия, выдвигая своих делегатов для ограничения власти? В государстве Рюриковичей и Романовых это было абсолютно лишним занятием, как пятое колесо в телеге. Русские в лице своих Государей и так обладали национальным суверенитетом, свободой мнений и свободой жизни.

При современной западной демократии Верховная власть, юридически декларативно размазанная ровным слоем по всем гражданам РФ, способна ли создать действенный национальный суверенитет? Юридические права есть, но есть ли возможности их реализовывать в практической жизни? И есть ли сегодня у нас та национальная свобода жизни и мнения, о которой писал Иван Аксаков? Все эти вопросы должны стимулировать дальнейшие размышления о русском будущем.

Источник: https://tsargrad.tv/articles/svoboda-vlasti-i-svoboda-naroda-slavjanofilskoe-otricanie-zapadnoj-demokratii_220441

Book for ucheba
Добавить комментарий